искренне ваша...

      Казалось бы, после таких обычных слов Джека вокруг резко стало еще темнее. Какой-то запоздалый прохожий оглянулся на них и, как-то испуганно отвернувшись, быстрым шагом пошел дальше. Джозеф нервно сжал в руках свой букет, а бальзамировщик почти инстинктивно встал чуть ближе к нему, на что тот взволнованно выдохнул. — Приветствую, мистер Карл. А вы, я полагаю, Джозеф Дезолье, ведь так? — спокойно начал Джек, приподняв бровь. — Откуда… вы знаете? — неуверенно спросил тот, делая маленький шаг назад. — Ох, поверьте, я почти всех здесь знаю, — он улыбнулся, легко пожав фотографу руку. — Приятно встретить вас лично, хм. Однако, это ведь не первый раз. Забавная ситуация вышла… — Я могу объяснить все, сэр. Не думаю, что стоит упоминать это сейчас, — быстро сказал Эзоп, позже обращаясь к Джозефу. — Иди домой, ладно? Еще увидимся. — Спасибо… за все, — прошептал фотограф, когда тот коротко обнял его, а потом слегка сжал его тонкую руку.       В последний раз оглянувшись, Джозеф пошел в сторону дома, а Джек со вздохом посмотрел на бальзамировщика. — Что ж, в таком случае, у меня есть к вам разговор, мистер Карл. — Тогда идемте, не хочу сильно задерживаться, — он присоединился к паре.       Уже в своем доме Джек гостеприимно подал бальзамировщику чашечку чая, и тот, решив сильно не вдаваться в подробности, рассказал ему о занятии Джозефа и о том, как суеверные горожане грозили ему расправой, что и было причиной его перевоплощения. Он не упомянул Мэри, только моментами сочувственно поглядывал на нее, пока она с явным страхом на лице сидела рядом со своим братом. Видимо, он уже знал, что девушка была замешана в этом деле. — Значит, это тех людей вы тогда так жестоко перестреляли? — слегка удивленно спросил Джек в конце и, не дожидаясь ответа, продолжил будто сам с собой. — Так вот, в чем дело… — Простите, что создал вам хлопоты, сэр, — не найдя, что еще ответить, сказал Эзоп. — Забудьте об этом. Интересно… вы действительно встречаетесь с сыном мистера Дезолье. Вот уж не думал, что так произойдет. И, по правде говоря, что у вас такие предпочтения — тоже, — тот задумчиво вздохнул, но позже в его зеленоватых глазах отразилось что-то близкое к угрозе. — Ни слова о наших с вами делах, мистер Карл, иначе, при всем уважении, вы об этом пожалеете, оба. — Разумеется, сэр, — бальзамировщик коротко кивнул. — Что ж, можете идти, но будьте осторожны, уже темно; а я еще должен обсудить кое-что с моей сестрицей, — размеренно произнес Джек, слегка улыбаясь.       Эзоп встал и со вздохом пошел к двери, еще раз с тоской оглянувшись на Мэри. Стоило ему выйти, как Джек резко прижал ее к стене. Девушка вскрикнула, безуспешно пытаясь вырваться, он сразу же сдавил ее шею, оставляя уродливые фиолетовые следы, и она стала отчаянно цепляться ногтями за его руку, чтобы высвободиться. — Ты ведь знала… Почему не сказала мне, что это он?! — гневно прорычал Джек сквозь зубы, даже краснея от злости. — Потому что ты не спрашивал, — тяжело дыша, но все же дерзко прохрипела Мэри. — Ты мой человек, черт возьми!... — рявкнул тот и с силой ударил ее по щеке, почти заставив упасть. — А кто сказал, что я должна перед тобой отчитываться?! Может, ты и запер меня здесь… но это еще не значит, что… — Молчать! — ее прервал Джек, на этот раз действительно толкая на пол.       Мэри остервенело вытерла кровь с губ и посмотрела на него снизу вверх полными гнева глазами. Тот присел на корточки перед ней и, подняв ее лицо за подбородок, какое-то время всматривался в него, шумно дыша, потом резко отпустил и встал, выходя из комнаты. Девушка кое-как поднялась, поправив платье, и быстро ушла к себе. Подойдя к окну, она с тоской смотрела на ночной пейзаж этого проклятого места, который, как ни странно, был красивым. Звезды высоко в небе будто дразнили ее, ярко светясь вдалеке. Они были также далеко, как и Мэри была от своего счастья и, в особенности, своей свободы. Она столько раз успела пожалеть обо всем, что сделала. В том числе и о помощи Джозефу. В конце концов, она не была ничем ему обязана, даже не знала его, он ничем не заслужил ее благосклонности. Это была всего лишь мораль. Мэри досадно улыбнулась, а по ее щеке все-таки скатилась слеза, вопреки ее вечной надменной гордости. Почему человеческая эмпатия, справедливость приводили только к страданиям, почему благие намерения в ее судьбе будто бы приравнивались к грехопадению, влекущему за собой только наказание?

***

      Вернувшись домой, Джозеф сразу же направился в свою комнату, где должны были уже высохнуть фотографии. Просьбы матери хотя бы поужинать он, как всегда, пропустил мимо ушей, — заставить себя нормально поесть он не мог уже очень давно — а она, вздохнув, снова взялась за вышивку. Фотограф искренне не понимал, как люди могут постоянно заниматься одним и тем же, притом даже не видя в этом какого-то особого смысла, романтики, в конце концов. Просто сидеть и вышивать целыми днями. Он бы умер от безысходности. Казалось бы, его собственная работа была такой же, но нет. В ней была цель — вернуть Клода, в ней была его память и то самое чувство, будто можно остановить время в кадре и сохранить момент навечно. Пусть и только воспоминания смогут оживить каждый из них, но этого уже было достаточно.       Джозеф аккуратно взял в руки ту фотографию, где был он рядом с Эзопом. Тот выглядел отлично, фотограф знал по крайней мере одну причину, почему влюбился. Спокойный взгляд его серых глаз и легкая, почти нечитаемая улыбка, которой он так часто одаривал его, от нее на душе становилось даже слишком хорошо, он чуть ли не забывал, где находится, а ноги почти начинали подкашиваться от избытка непривычных эмоций. Джозеф любил фотографировать людей и природу, но было всего две фотографии, на которых был он сам. Одна была вместе с Клодом, вторая — с Эзопом. Они были так похожи и, наверное, больше всего он боялся, что бальзамировщик точно также покинет его.       Уже в полной темноте выйдя на балкон, Джозеф вспомнил о той ночи, когда Эзоп залез к нему в комнату через окно рядом и чуть не разоблачил. Сейчас казалось, что ранее вещи были чуть проще. На него не нападали, Джек не выглядел таким подозрительным, а бальзамировщик еще не был настолько близок к нему, хотя этой близости и тогда, и сейчас было достаточно, чтобы чувствовать жгучую вину. В саду что-то чирикнула последняя птица. Джозеф сел на холодный камень на полу балкона, одной рукой обняв колени, а другой держа перед собой их с Эзопом фотографию, только сейчас с удивлением заметив, что так сильно улыбался на ней. Чуть сжав фото в руке, он глубоко вздохнул. Ночь шла медленно.

***

      В последние дни бальзамировщик погрузился в работу, наверстывая то, что пропустил во время встреч с Джозефом, но не переставал думать о словах Джека. Пусть уже точно было поздно, стоило бы предупредить фотографа о том, что встречаться с ним — идея не самая безопасная, но что-то подсказывало ему, что того это нисколько не обеспокоит. Было в нем что-то обреченно-апатичное, та же его мягкая улыбка и сияющие какой-то печалью глаза. Как ценителю прекрасного Эзопу это казалось невероятно красивым — холодная, будто неживая красота его завораживала. Однако, он все же волновался за Джозефа, такого, по его мнению, невинного и из-за связи с ним рисковавшего оказаться в опасности.       К слову, бальзамировщик не видел его относительно давно. Поначалу он думал, что тот, скорее всего, был занят собственными делами или же просто хотел побыть немного в одиночестве. Со временем он все же начал беспокоиться, да и скучать тоже; тревога так и грызла изнутри, не давая сосредоточиться на макияже погибшей, а точнее — специально отравившейся молодой девушки. Она была красивой даже после смерти, и обычно Эзоп стал бы размышлять, в чем была причина такого прискорбного решения, но сейчас хотел только быстрее закончить. Он собирался попробовать зайти к Джозефу и наконец узнать о нем. В конце концов, его родителям он мог представиться простым другом.       После того, как он несколько раз постучал в дверь особняка, ему открыл дворецкий в костюме и любезно провел в гостиную. Чета Дезолье сидела за небольшим столом с зажженными высокими свечами в подсвечнике на нем. Мужчина и женщина оба выглядели как-то тоскливо и подавленно, будто произошла трагедия, но вдруг лицо отца Джозефа показалось бальзамировщику странно знакомым, будто он где-то уже встречал этого человека. Без причин Эзоп лично ни с кем не общался, не любил это; значит, мог случайно увидеть его на улице либо же на работе. Однако, он бы вряд ли запомнил простого прохожего, и поэтому склонялся ко второму — быть может, у мистера Дезолье были какие-то дела с Джеком. Да, теперь он вспомнил, кажется, он действительно видел того, но, как и всегда, только со стороны; он никогда не участвовал в работе Джека непосредственно. — Мистер, мисс, прошу меня простить за неожиданный визит, — немного неуверенно начал Эзоп. — Я знаком с вашим сыном, Джозефом, и хотел увидеться. Он ведь дома? — Дома, как же, но не думаю, что вы сможете до него достучаться сегодня, — с тяжелым вздохом и чем-то похожим на сожаление в голосе сказал глава семейства, зажигая сигару от свечи. — Можно зайти к нему? — напряженно спросил бальзамировщик, начиная волноваться все больше. Впрочем, если бы ему отказали, он все равно пошел бы. — Идите, что уж, — мужчина махнул рукой в сторону лестницы, позже себе под нос добавив: — Не знал, что у него есть друзья…       Тем временем Эзоп побежал наверх, больше не обращая внимания на хозяев, как бы некультурно это ни было. На всякий случай постучав, он аккуратно открыл дверь в уже запомнившуюся ему комнату Джозефа и замер на пороге в недоумении. Тот неподвижно лежал на полу среди разбросанных фотографий, волосы были распущены, привычная желтая лента валялась рядом. Волнения бальзамировщика, судя по всему, оправдались. Он осторожно подошел ближе и присел рядом, легко дотронувшись до плеча фотографа, который лежал спиной к нему. — М… Джозеф? Что-то случилось? — Уходи, — слабо прошептал тот, не отводя пустого взгляда от фотографии в своей руке.       Эзоп был последним, кого Джозеф хотел бы сейчас видеть, точнее, нет, последним, кому он показался бы в таком состоянии. Он еле различал, что происходит, за исключением Клода на фотографии перед глазами. Еще раньше из-за небольшой передозировки его вырвало, и теперь сил совсем не оставалось, зато боль от почти уже затянувшихся тонких порезов на руке быстро пропала, было легко, как когда-то в прошлом. Фотографу казалось, будто пол уплывает из-под него, стены, потолок и все вокруг вместе с ними разъезжаются в разные стороны, поворачиваются, медленно и как-то мучительно меняя цвета. И все же ему в какой-то мере было хорошо, лучше, чем раньше, пусть он и ненавидел себя за то, что делал, особенно теперь. — И не подумаю. Ну, что это с тобой..? — мягко сказал бальзамировщик, потом аккуратно приподнял Джозефа с пола и легко обнял, прислонив к своей груди, но не получил ровно никакой реакции. — Этот мальчик справа от тебя, кто он? У тебя есть брат-близнец? — он указал на фотографию, которую тот сжимал в руке. — Был… Я не хотел говорить тебе, — опустошенно произнес фотограф, все так же глядя на карточку. — Сегодня годовщина… — …Мне жаль, правда. Поверь, я знаю, каково это, — Эзоп тяжело вздохнул, на миг опустив взгляд при мысли о своем собственном прошлом.       Джозеф, казалось бы, уже не обращал внимание на его слова, только, как-то странно, тихо заскулив, свободной рукой слабо сжал чужой пиджак, чтобы остаться в сознании. Образ бальзамировщика куда-то уплывал, а то, что он говорил, еле доносилось обрывками. Будь он сейчас в здравом уме, очень бы удивился, что Эзоп так легко отличил его от Клода, но думать о таком просто не хватало сил. Тот погладил его холодную руку, но, чуть наклонившись, заметил глубокие порезы на бледной коже, и на его ранее сдержанном лице резко отразился испуг вместе с каким-то сожалением. — Это… еще что? Джоз, тебе больно? — почти что сломленно спросил бальзамировщик, потом совсем легонько похлопал его по щеке. — Приди же в себя, слышишь меня..? — Нет, не больно… нисколько, — наконец как-то сдавленно сказал фотограф, виновато отводя глаза, слова были невнятными, в то время как чужой голос казался ему таким разбитым и отчаянным, что у него внутри что-то болезненно сжалось от еще большего чувства вины, которое не покидало его даже сейчас.       Эзоп пригляделся к нему и обеспокоенно нахмурился — чужие глаза выглядели расфокусированными, зрачки сузились. Джозеф как-то потерянно смотрел на бальзамировщика, медленно моргая. Обычно в таком положении он бы покраснел и рано или поздно попросил бы отпустить его, но сейчас почти не шевелился, всем весом лежа на груди Эзопа; его речь была спутанной, и он мало на что хоть как-то реагировал. Однако, пьяным фотограф не выглядел. Бальзамировщик нежно коснулся его бледной щеки, чуть погладив большим пальцем, на что тот тихо выдохнул, на миг закрывая глаза. Немного осмотревшись, он заметил ту самую желтую розу, стоявшую в темной бутылке из-под вина, в которой теперь была вода — уж не дождевая ли с того дня? Эзопу было приятно, но сейчас был явно не тот случай. Он перевел взгляд на небольшую белую тумбочку. Как раз там, рядом с зеркалом и флаконом с духами, стоял коричневатый пузырек с большими буквами на этикетке. Теперь-то он понимал, в чем дело. — Лауданум? В нем ведь опиум, разве не знаешь, что это бывает опасно?! — Конечно, только тогда я не сильно заботился о себе, скорее, наоборот… Так он хотя бы мне снился... — с грустной, странноватой улыбкой сказал Джозеф яснее, чем раньше, чуть отодвигаясь от бальзамировщика к углу комнаты. — Как долго..? — предугадывая, что это — далеко не первый раз, все так же печально-взволнованно спросил тот. — Клод оставил меня два года назад… Было так плохо и… с того времени… — голос срывался и чуть дрожал, стоило упомянуть его; в конце фотограф стыдливо опустил голову, подтягивая колени к груди. — Ради тебя я пытался отказаться, поэтому было тяжело в последние дни и когда мы встречались, тоже, но сейчас… Я снова не выдержал, ненавижу себя… Прости... — он быстро задышал и начал тихо всхлипывать. — Ну, иди сюда, — Эзоп подвинулся ближе, слегка разводя руки, и Джозеф послушно прижался к его теплой груди, неуверенно обнимая в ответ, пока тот ласково поглаживал его по волосам и спине. — Все хорошо... Я не стану винить тебя, поэтому не говори так. — Почему ты так волнуешься обо мне? Почему не будешь злиться? Любой бы стал… — недоуменно пробормотал фотограф, немного успокоившись. — Я расскажу тебе позже, ладно? Расскажу всю мою историю, чтобы было честно, — пообещал бальзамировщик, попутно замечая небольшой букет астр на кровати. — Эти цветы там..?       Джозеф взглянул в их сторону и вздохнул. — Я хотел пойти навестить его, но, м… так и не собрался… — Тогда, может, сходим вместе? — осторожно спросил Эзоп, мягко улыбаясь. — Потом можешь остаться у меня, согласен? — Правда? — фотограф удивленно отстранился, какое-то время раздумывая, и потом даже слегка улыбнулся. — Наверное, да.