искренне ваша...

— Позволишь мне? — Эзоп подобрал желтую ленту и сел позади Джозефа.       Тот только коротко кивнул, и бальзамировщик аккуратно стал собирать его шелковистые волосы, позже завязывая ленту небольшим бантом на низком хвостике. Еще раз проведя рукой по ним, он вернулся назад и с нежностью посмотрел на фотографа, потом взял его лицо в свои ладони в перчатках и стер остатки слез с его щек. — Ну вот, ты просто прелесть. Уверен, он будет рад видеть тебя таким красивым, — тепло улыбаясь, сказал он и встал, протянув руку Джозефу. — Сможешь идти? — Спасибо… и да, конечно, — тот поднялся, взявшись за поданную руку, после чего Эзоп чуть сжал его пальцы, явно не собираясь теперь отпускать.       У фотографа перед глазами все до сих пор немного плыло из-за того самого лекарства вместе с вином, но это должно было уже скоро пройти и было терпимо, особенно притом, что бальзамировщик осторожно вел его и чуть поддерживал свободной рукой; даже лестница вниз не оказалась проблемой. Джозеф мог бы посидеть немного и дождаться, пока полностью придет в себя, но когда план уже был, ждать не хотелось. Он только и мечтал побыстрее уйти из этого дома, тем более вместе с Эзопом. Его родители с нескрываемым удивлением смотрели на них, пока они шли мимо к двери. Уже на пороге фотограф только обернулся на миг и все же быстро вышел следом за своим спутником. — Тебя не будут искать потом? — спросил бальзамировщик, когда они почти дошли до кладбища. — Нет, не думаю, — Джозеф вздохнул, слегка улыбнувшись. — Они вообще редко обращают на меня внимание; это и хорошо.       Перед ними была могила, устроенная намного красивее остальных. Имя, дата рождения и дата смерти, памятные слова были ровно вырезаны на светло-сером камне с большим крестом наверху, вокруг росла невысокая зеленая трава, рядом стояла каменная скамья. Кто-то определенно ухаживал за этим местом. Фотограф присел на землю и аккуратно положил букет на надгробие, Эзоп опустился рядом. Вокруг было тихо и пусто. — Братик, прости, что я редко здесь бываю, это так тяжело… но я безумно скучаю по тебе… — прошептал Джозеф, легко проводя пальцами по цветам; сдерживаться было сложно, и слезы снова потекли.       Отвернувшись в сторону от могилы и всхлипывая, он начал быстро вытирать их, сжимая края камзола на груди свободной рукой. Бальзамировщик молча обнял его, осторожно прижав к себе, на что тот уткнулся в его плечо, глубоко дыша и скоро успокаиваясь. Еще немного погладив фотографа по его мягким волосам, Эзоп отпустил его и помог подняться, позже вновь посмотрев на памятник. — Мистер Дезолье, надеюсь, у вас все в порядке там, в раю. Можете больше не волноваться, я обязательно сделаю счастливым вашего брата, — бальзамировщик обратился к Клоду, низко поклонившись, потом посмотрел на Джозефа и мягко улыбнулся. — Правда же? Хм, красиво здесь. — Да… — тот тихо вздохнул, обводя взглядом кладбище, которое, как ни странно, не было жутким и темным: на нем не росли деревья, создающие тень, как на большинстве других. — Знаешь, есть одна вещь, о которой, я думаю, мне стоит сказать тебе, — начал Эзоп, на миг немного нервно опуская глаза.       Фотограф взглянул на него и слегка наклонил голову. — И что же это? — Моя настоящая работа. Она не из самых законных, пожалуй, тебе стоит знать об этом. И меня, и Джека, и Мэри, и многих других можно было бы с уверенностью назвать преступниками, но Джек сильнее суда. Я имею ввиду, что если что-то пойдет не так, ты можешь оказаться в опасности, либо вне закона, но он вряд ли станет покрывать и это. Однако, я все же не позволю, чтобы с тобой хоть что-нибудь случилось, но оставаться или нет — решать тебе, — бальзамировщик говорил низко и спокойно, хоть и по его изредка бегающим глазам было видно, что все-таки он волновался; вздохнув в конце, он вопросительно посмотрел на Джозефа, в глубине души уже понимая, каким будет ответ. — Пусть я и не заслуживаю этого, но раз ты сам дал мне шанс, я на что угодно готов пойти, чтобы остаться с тобой, — выдохнул фотограф, обняв Эзопа за шею. Положив голову на его плечо и прикрыв глаза, он продолжил, чуть обжигая чужую кожу. — Я разве не говорил? Люди действительно мало для меня значат, я всего лишь отношусь к ним вежливо, но у меня почти нет морали, есть только ты. Только перед тобой мне стыдно, потому что я не могу до конца разобраться в себе, но даже так, кажется, я уже не смогу оставить тебя.       Эзоп замер почти испуганно, чего-то подобного он никак не ожидал от него. Джозеф мог быть еще немного не в себе, но тот не знал точно. Его внезапные слова, эти объятия — другие, нежели все те, что были раньше — и его теплое дыхание на шее бальзамировщика вдруг казались такой невероятной близостью, что это даже странно искушало. На миг у Эзопа в голове промелькнула мысль о том, что, возможно, тот и не был таким невинным, как казалось. Его радовало чужое желание остаться вместе любой ценой, хоть и одновременно он думал, что отчасти жестоко было привязать фотографа к себе до такой степени. Однако, бальзамировщик не стал бы отрицать, что это было взаимно. В конце концов, ради Джозефа он готов был убивать, уже это делал. И все же какого-то точного определения у того будто бы просто не было, это было слегка пугающе, но от того еще более восхитительно. Эзоп очень не скоро смог бы понять его до конца. Еще несколько минут они простояли так. Он бережно обнял Джозефа за талию и опустил голову, легко касаясь лбом его хрупкого плеча, на что тот удовлетворенно вздохнул, обнимая сильнее, почти встав на цыпочки. — Я изо всех сил буду стараться, чтобы оно того стоило, — наконец сказал Эзоп, легко при этом коснувшись губами чужого виска. — Уже стоит и с каждым днем все больше, мне даже страшно, — прошептал фотограф, но в его голосе чувствовалась улыбка. — К слову, я до сих пор здесь, так что хотелось бы заявить, что ты ни в чем не виноват, — бальзамировщик усмехнулся, все-таки отпуская его и чуть отстраняясь. — Может, это потому что в тот раз все было специально, — Джозеф пожал плечами и пошел за Эзопом в сторону выхода. — Возможно и так, но если за этим все же кто-то стоит, то, должно быть, этот человек меня знает, — тот задумчиво вздохнул. — Но тогда это значит, что за каждым моим шагом следили около двух лет… Даже думать об этом не хочу, — фотограф слегка нахмурился, глядя в сторону. — Ладно, не переживай лишний раз, — Эзоп с улыбкой повернулся к нему. — Все еще хочешь остаться у меня на ночь? — Да, конечно, — Джозеф быстро закивал, тоже улыбаясь, на что бальзамировщик только довольно ухмыльнулся и снова взял его за руку, позже почувствовав, как он аккуратно переплетает их пальцы.       Когда они дошли до поместья Эзопа, понемногу стало темнеть. Вечером, определенно, все выглядело куда внушительнее, чем днем. Луна уже начинала освещать сад мягким светом сквозь густые, собравшиеся к тому времени тучи, и капельки росы на черных прутьях забора в этом свету слегка отливали ярко-белым. Высокие резные ворота изредка поскрипывали от легкого ветра, чуть дальше шелестели разросшиеся кусты желтых роз и шиповника. Большой темный особняк немного устрашающе возвышался над всем этим, поблескивая стеклянными окнами и напоминая жуткие дома с призраками из готических романов. Однако, так казалось только снаружи, и Джозеф был уверен, что внутри там будет тепло и уютно, точно лучше, чем дома у него самого, хотя бы потому, что там будет Эзоп — с ним рядом всегда было спокойно и хорошо. Как ни странно, он действительно очень к нему привязался. Бальзамировщик точно так же, как и этот особняк, снаружи далеко не выглядел добрым и милым, фотограф всего лишь быстро привык к нему и успел влюбиться во все, что с ним было связано, включая его мрачноватый, темный взгляд и низкий голос, даже иногда звучавший как-то властно. Тем временем он уже отпирал дверь. — Вот, можешь взять себе, — зайдя внутрь, Эзоп протянул ему позвякивающую связку ключей. — Спасибо, — улыбнулся Джозеф, разглядывая их. Один привлек его внимание, потому что был немного толще и темнее остальных, сразу же стало интересно, от чего был он, если не от входной двери. — Ах, да, можешь заходить всюду, кроме подвала. Дом довольно старый, и там может быть опасно, к тому же сыро, — быстро сказал бальзамировщик, машинально указывая как раз на тот самый ключ. — Хорошо, — фотограф кивнул и, хотя тот выглядел так, будто что-то скрывает, предпочел сильно об этом не задумываться. — Тебе нужна отдельная комната, или хочешь остаться со мной? — Эзоп слегка улыбнулся, наклонив голову. — Глупый вопрос, — пробормотал Джозеф, опустив взгляд и чуть краснея. — Хочу с тобой… — Тогда пойдем, — тот усмехнулся и обнял его за плечи одной рукой.       Фотограф уже почти перестал смущаться из-за этого жеста, ему даже нравилось — это создавало какое-то чувство безопасности. Снаружи понемногу начал капать дождь. Спальня бальзамировщика была просторной и красивой, с большим окном, широкой кроватью у стены, камином, двумя большими креслами и маленьким столиком из темного дерева. Эзоп зажег свечи в высоком подсвечнике на тумбочке у кровати и огонь в камине. При свете Джозеф увидел на постели много подушек. — Ты знал, что они мне нравятся? — спросил он и дотронулся до одной, удивленно улыбаясь. — Да, видел у тебя дома, — бальзамировщик довольно ухмыльнулся. — Любишь подушки? — Ну, да… и если их обнимать, то не так одиноко, — негромко сказал Джозеф, отведя взгляд. — Ох, ясно. Что ж, думаю, на этот раз тебе не будет одиноко, — тот мягко улыбнулся. — Скажи, почему ты стал бальзамировщиком? — тихо спросил фотограф, пододвигаясь ближе к Эзопу, когда они уже сидели рядом, прислонившись к изголовью кровати. — Правда хочешь знать? Впрочем, я же обещал, — тот на миг взглянул куда-то в сторону, позже вздыхая. — Когда я еще жил в Англии, была одна девушка, ее звали Элис. Она… была такой нежной и красивой, она писала прекрасные стихи, мы гуляли вдвоем и разговаривали целыми ночами… — Твоя первая любовь?... — осторожно спросил Джозеф, подняв глаза на него. — Да, но мы не были вместе долго. Однажды в ее доме случился пожар, и ее придавило горящими балками. Она умерла страшной смертью. Ее тело было почти не узнать, и я не мог поверить в это. Хоть я и был погружен в скорбь и сожаления, во мне не пропадало сильнейшее желание сохранить ее такой же прекрасной даже после смерти, — отрешенно продолжал Эзоп, всю дорогу методично поглаживая Джозефа по плечу. — Ох, это ужасно… мне так жаль, — прошептал тот, пока слезы начинали собираться в уголках глаз. — Ты прав, — с горькой улыбкой сказал бальзамировщик. — Но не стоит грустить, я давно уже пережил это. Мои родители оставили меня, когда я был еще ребенком, и меня воспитывал одинокий мужчина, Вильям Карл, чью фамилию я и ношу. Он был бальзамировщиком, одним из лучших в Лондоне. После смерти Элис, впервые увидев в этом деле какое-то необычное искусство, и пусть это он сделал ее вновь красивой, я попросил его научить меня. Я был предан этому труду, и скоро он увенчался успехом. Через время я понял, что хочу доказать себе, что я способен защитить свое самое дорогое, и я все искал, искал это совершенное, прекрасное, то, ради чего стоит жить и что я должен буду сберечь любой ценой. А позже Джек пригласил меня в Америку, и вот, я здесь. И, думаю, я нашел тебя. Это, кстати говоря, ответ на твой первый вопрос. — Тогда я постараюсь… не умереть, — все также тихо и немного неуверенно сказал Джозеф. — Я тебе не позволю, уж поверь, — с этими словами Эзоп нежно поцеловал его в макушку, перебирая рукой мягкие волосы.       Фотограф только вздохнул, положив голову на его плечо. Ветер из окна одним порывом потушил свечи в подсвечнике. Судя по шуму, дождь усиливался, доносился шорох кустов и деревьев внизу. Он прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее в чужих объятиях, и в груди разлилось приятное тепло. Рядом с бальзамировщиком было невероятно хорошо. Тот продолжал легко гладить Джозефа по волосам, изредка невесомо касаясь пальцами его шеи и заставляя вновь вздохнуть от наслаждения. Из-за этой близости и теплоты он даже не заметил, как задремал под тихое потрескивание дров в камине, но уже скоро вновь проснулся, приподнимаясь на локтях и теперь разглядывая спящего Эзопа. Тот был таким красивым и умиротворенным. Фотограф аккуратно дотронулся до его щеки, легко проводя кончиками пальцев по скуле. Этот человек смог пережить такую огромную утрату, может, и ему бы однажды удалось? От чего-то Джозеф изначально чувствовал, что его история и прошлое не из веселых. Так и оказалось, но все же он спокойно поделился всем, это удивляло. Продолжая смотреть на его лицо, фотограф в очередной раз понимал, как ему все-таки повезло встретить его на том приеме — с каждым днем понемногу становилось легче, и он чувствовал себя все более счастливым. Прошел еще час, он как всегда не мог уснуть, а за окном так маняще шумел дождь. Все же решившись, Джозеф аккуратно потряс бальзамировщика за плечо. — А? Джоз, что такое, все хорошо? — быстро просыпаясь и протирая глаза, спросил тот. — Да, м… просто не спится. Мы можем выйти на улицу? Пожалуйста, — отчасти виновато пробормотал фотограф. — Если хочешь, конечно, давай выйдем, — вздохнул Эзоп, сонно улыбнувшись.       Спустившись на первый этаж, он взял зонтик в прихожей, позже отпирая дверь. Джозеф сразу же выбежал наружу, подставляя лицо под дождь. Вокруг было темно, крупные капли ударялись о каменные ступеньки, оставляя пузыри. Бальзамировщик подошел к нему, раскрывая зонт, потом взял за руку и повел в сад. Они сели на скамейку рядом с лиловой сиренью, фотограф блаженно улыбнулся, вдыхая аромат цветов, пока капли дождя громко барабанили по краям скамьи и по зонту, стоявшему между ними. — Здесь так красиво, — прошептал Джозеф через несколько минут, прижимаясь к Эзопу. — Пожалуй, да, — негромко сказал бальзамировщик, а потом осторожно приподнял его лицо за подбородок.       Фотограф повернулся и положил руки на плечи Эзопа, когда тот неожиданно приблизился и накрыл его бледные губы своими, нежно целуя и легко при этом гладя рукой талию. Тихо выдохнув в поцелуй и сжав чужие плечи, Джозеф ответил на этот раз чуть увереннее и медленно уселся на колени бальзамировщика, сразу же чувствуя, как он довольно ухмыляется и аккуратно опускает руку чуть ниже, в который раз заставляя покраснеть. Со временем воздуха начало не хватать, и фотограф все-таки отстранился и слез с него, снова ложась головой на его плечо. — Ты же отнесешь меня потом?... — тихо спросил Джозеф, прикрывая глаза и почти сразу засыпая рядом с Эзопом под дождем.       Бальзамировщик только вздохнул, улыбнувшись краем рта и поднимая его. Фотограф мирно посапывал у него на руках, пока он направлялся к дому, и прижимать к себе его маленькое, теплое тело было как-то восхитительно приятно. Дойдя до спальни, он осторожно опустил его на кровать, после чего тот во сне повернулся на бок. Его бледная кожа будто сияла в свете луны, волосы чуть отливали серебром, он казался каким-то неземным и более совершенным, чем что-либо может быть. Решив, что ему понравится, Эзоп тихо подвинул к нему большую подушку и сам обнял со спины, утыкаясь носом в его волосы и накрывая одеялом их обоих. Он был все больше уверен, что сделал правильный выбор — Джозеф был лучшим из всех, и он бы пошел на все, чтобы защитить его, сохранить его улыбку и не позволить, чтобы ему вновь было грустно и одиноко.