искренне ваша...

      Яркие лучи солнца пробивались сквозь щель между занавесками, снаружи пели птицы, и даже время от времени доносились наиболее громкие голоса людей. Все выглядело так, будто было уже позднее утро. Лениво приоткрыв глаза, Эзоп увидел перед собой только оставленную на этом же месте вчера большую подушку. Джозефа рядом не было, но, казалось бы, на ней до сих пор остался его запах. Такой сладкий и странно привычный, хоть они и были вместе пока всего несколько дней. Слегка улыбаясь сам себе, бальзамировщик поднялся и раздвинул шторы на окне, впуская свет в комнату. Как ни странно — солнечную погоду он не слишком любил — настроение было отличным, и его слегка беспокоило только отсутствие Джозефа. Одевшись, Эзоп спустился вниз, почти сразу получая ответ на свой мысленный вопрос. Фотограф стоял спиной к нему и явно торопливо пытался отпереть дверь, но замер, услышав чужие шаги. — Джоз? Ты что, уходишь? — подойдя ближе, спросил бальзамировщик. — Да, прости… Мне страшно, — тихо сказал Джозеф, в который раз нервно теребя края камзола. — Почему, что-то не так? Тебе же здесь нравилось, разве нет? — Эзоп как-то умоляюще поднял брови. — Ничто не длится вечно, а мне уже слишком хорошо с тобой, — фотограф опустил глаза, глядя куда-то в сторону. — Ну, что ты? Я тебя не оставлю, да и потом: ты говорил, что веришь мне, — мягко сказал бальзамировщик, осторожно разворачивая Джозефа к себе за плечи. — Тогда было по-другому… Ты тоже не знаешь, что будет, а я не хочу вновь остаться без кого-то дорогого. И, к тому же, вдруг с тобой что-нибудь случится из-за меня? — пробормотал тот, почти виновато опустив голову. — Послушай, еще на том балу при виде тебя мне показалось, что жизнь станет другой. Нет никого, кто значил бы больше. Вот увидишь, ни при каких обстоятельствах я от тебя не уйду, — голос Эзопа звучал неожиданно решительно, и фотограф на миг удивленно поднял глаза, пока он говорил, но почти сразу снова посмотрел в пол. — Спасибо за вчерашнее, правда, — он все-таки взглянул на бальзамировщика и слегка закусил губу. — Я, наверное, пойду домой…       С этими словами он вышел, тихо закрыв дверь за собой. Эзоп вздохнул, отрешенно глядя на тяжелую дверь так, будто мог видеть сквозь нее. «А ты сам себе противоречишь… Я не стану останавливать тебя. Не пойду к тебе и не стану звать обратно, не хочу, чтобы ты переживал еще больше. Забавно, неужели ты не знаешь, что я думаю точно также? Видимо, нет. Или притворяешься, просто не думаешь об этом. А ты нравишься мне, правда. С тобой где угодно лучше. Черт, а ведь тебе еще нет даже двадцати… Вот ты и выглядишь немного наивным, но, все же думаю, что я ошибаюсь. Ты не глупый и точно не невинный. И такой прекрасный в своей личной трагедии. Действительно красиво, как бы я не отговаривал себя от этого. Он выглядел идентично — будто бы ты потерял свою душу. Впрочем, кажется, так и есть. А мертвым ты был бы великолепен…» — бальзамировщик легко ухмыльнулся. «А еще ты вернешься, Джоз. Я знаю, что ты вернешься. Ты — то прекрасное, что я искал на протяжении стольких лет. Я нашел тебя, ты сам дал мне руку, и ты останешься моим.»

***

      Уже вечером, как всегда оставив окно открытым, Джозеф привычно прижал к себе подушку, лежа на кровати. Он зарылся с головой под одеяло, потом перевернулся, потом сбросил его. Под ним было жарко, без него — холодно, да и в целом как-то странно и неудобно. Только что добровольно уйдя, фотограф не хотел признавать этого, но с Эзопом было куда лучше. Все же в душе ему хотелось, чтобы его вновь обнимали и гладили по волосам, пока он не уснет, но даже если бы он вернулся и позволил бы себе жить так, это ведь не навсегда. Чем дольше было хорошо, тем потом больнее. Тихо вздохнув, Джозеф встал и вышел на балкон, перед этим налив себе вина. Он оперся локтями на загородку, глядя вниз. Еще не доконца стемнело, был легкий туман, но все же из-за него не было видно домов вдалеке. Фотограф отпил немного из бокала, позже ставя его на перила и невесомо обводя его края пальцем с длинным ногтем — отчего-то ему всегда так нравилось. Не столько он боялся самих отношений с бальзамировщиком, сколько их конца. Счастливо живя с Клодом, он почему-то еще не понимал, что все в мире неминуемо приходит к концу, так же, как неминуема смерть. Не то, чтобы Джозеф не верил Эзопу, скорее — не верил себе, что сможет сохранить это счастье и не сломаться из-за малейших трудностей, не говоря уже о том, сколько всего успело случиться из-за него. Однако, бальзамировщик никогда не злился и только беспокоился о нем. Джозеф быстро отпил еще. — Братик… прошу, скажи, что мне делать… — прошептал он, подняв мокрые глаза к темному небу. — Попытаться забыть его, или..? Сам не знаю, чего я на самом деле хочу…       Фотограф тяжело вздохнул, садясь на пол балкона. Сколько бы он не просил, его все равно не услышат, ни сейчас, ни из другого места, ни в другое время — никогда, в этом и была суть смерти. Он долго не продержится, это с самого начала было ясно. Возможно, им обоим. Эзоп раз за разом вытаскивал его из этого. Откуда-то сбоку донесся звук, напоминавший мяуканье. Удивленно обернувшись, Джозеф встретился взглядом с единственным, ярко-зеленым кошачьим глазом. — Как ты только сюда попала?... — он слегка наклонил голову, понимая, что вопрос все равно останется без ответа, но и не так уж это было важно — в конце концов, он видел вещи куда более необъяснимые.       Потершись об его ногу, кошка снова негромко мяукнула. Фотограф пересел, садясь на колени, и она сразу же легко запрыгнула на него, толкаясь мордой в его ладонь и мурча. Грустно улыбнувшись, он стал гладить ее, делая еще пару глотков вина и глядя в даль. На небе был тонкий месяц, будто бы прорезавший серые облака.

***

      Прошло чуть больше недели с того дня, когда Джозеф сбежал, если его неожиданный уход можно было так назвать. Вернувшись домой с работы ранним вечером, Эзоп устроился в кресле за книгой, вместо того, чтобы проветриться после душной мастерской. Выходить в сад или даже в город всегда казалось ему чем-то скучным и не слишком удобным, а теперь он и вовсе отвык ходить куда-то без вышеупомянутого фотографа. Присутствие того отчего-то казалось очень приятным, пусть и за время их знакомства бальзамировщик больше попадал в неожиданные и не самые лучшие приключения, чем за последние несколько лет его сравнительно тихой жизни. К слову о неожиданностях, через пару часов тихий стук в дверь заставил его оторваться от чтения. Он встал и пошел ко входу, легко улыбаясь своим мыслям — он знал, что рано или поздно это произойдет, но открыв дверь, на пару секунд замер в недоумении. Как бальзамировщик и ожидал, это был Джозеф. На его чуть покрасневших щеках были блестящие дорожки от слез. — Прости, я… не должен был уходить… наверное. Я постоянно думаю и о нем, и о тебе, но все равно не знаю, что делать… Я просто не могу, не могу больше… — чуть ли не задыхаясь и хватаясь за голову, он упал на колени перед дверью. — И все же ты здесь, — задумчиво произнёс Эзоп, позже легко поднимая его за локоть. — Да… прости, что в такое время… я просто не выдержал, а ты… единственный, кто может это изменить… — тихо сказал фотограф, глядя в пол. — Все в порядке. Я был уверен, что ты вернешься — все иногда начинают так же, как ты, сомневаться в чем-то, — бальзамировщик обнял его и прижал к себе, мягко продолжив. — Хочешь, чтобы я отвлек тебя от этого, ведь так? — Наверное… Давай сходим куда-нибудь, пожалуйста, — слегка отстранившись, Джозеф посмотрел тому в глаза. — Конечно. Думаю, я даже скучал, — с этими словами Эзоп легко улыбнулся, чуть наклонив голову, и нежно коснулся его щеки, на миг ловя его взгляд.       Ночью в саду пахло цветами и мокрыми листьями. Множество желтых роз, которые густо росли, будто дикие, в темноте выглядело тусклым, но от того не менее волшебным. Тут и там пархали яркие светлячки и ночные бабочки, где-то над густыми зарослями винограда с бордовыми листьями, вьющегося по забору, кружила стайка мошек. Издалека донесся вой собаки. Луна холодным светом отражалась в окнах особняка. Из-под густого куста шиповника выскочила мышь, испугавшись шагов, шуршащих по высокой траве.       Зайдя глубже в сад, они наткнулись на старые качели, висевшие на чуть облезших веревках на высокой ветке дерева. Так ожидаемо, после недолгих уговоров бальзамировщик раскачал на них Джозефа, который поначалу изо всех сил пытался отказаться. Он сильно сжал старые, иногда скрипевшие веревки, но все же скоро расслабился. Свежий ночной ветер приятно дул в лицо, фотограф прикрыл глаза, стараясь забыть обо всем, что его беспокоило, и слегка улыбнулся. При взгляде на Эзопа, ему показалось, что и тот выглядел довольным. Этот человек мог бы любить его?       Он аккуратно спрыгнул с качелей, подходя к бальзамировщику. Его лицо — вечно серьезное, с частичкой какого-то знания и мягкой насмешки в серых глазах — в темноте казалось еще более красивым, загадочным и таким желанным. Все-таки Джозеф был падок на такую красоту, или же дело было только в самом Эзопе. Тот вопросительно посмотрел на него, когда он подошел ближе. Фотограф как-то неуверенно встретился с ним взглядом и вздохнул — резко стало немного душно. — Я тоже хочу сделать кое-что, — тихо сказал он, после осторожно положив ладони на щеки бальзамировщика и все же слегка задевая ногтем кожу.       Джозеф привстал на цыпочки и мягко коснулся чужих губ своими, понемногу углубляя поцелуй. Чуть прижавшись к Эзопу, он ярко чувствовал, что краснеет, становилось немного страшно, но все же он не хотел прекращать это, все снова ощущалось так, будто это был первый раз. Тот тем временем заметно улыбнулся, кладя руки на его узкую талию и легко поглаживая, из-за чего по телу пробежались мурашки. Закрыв глаза, фотограф тихо выдохнул в поцелуй, уже собираясь отстраниться, но бальзамировщик удержал его, положив руку на затылок и медленно обводя языком его губы и рот изнутри, будто свой собственный. Смирившись с тем, что теперь его не отпустят, Джозеф проскользил руками по чужой шее, легко дотрагиваясь до кадыка и останавливаясь на плечах, продолжив нежно целовать. В животе были бабочки, а чуть ниже начинало странно щекотать. Будто зная это, Эзоп ухмыльнулся. — Черт, думаю, ты пробуждаешь самое лучшее и одновременно худшее во мне, Джоз, — он шумно выдохнул, наконец отстранившись. — Первый ведь начал. И что, до сих пор сомневаешься в чем-то? — Я… кажется, я люблю тебя, — прошептал Джозеф, отводя глаза; дышать было немного тяжело, он до сих пор чувствовал на губах чужое прикосновение, а щеки горели. — Можешь не волноваться, я тоже, — Эзоп с легким блеском в глазах улыбнулся краем рта и бережно приподнял его лицо за подбородок, позже почти невесомо погладив по скуле; его голос звучал низко и приятно. — Только, наверное, стоило бы подождать, пока ты сможешь сказать это без «кажется».       Фотограф вздохнул, касаясь чужой руки. По телу все еще моментами бегали мурашки, все казалось странно-легким. Его действительно любили — такое вообще было возможно? Наверное, Клод был бы рад, он бы поддержал даже это, пусть Джозеф и не понимал, чем заслужил эту теплоту ни от него, ни от бальзамировщика. Тем более, тот ведь просто появился в его жизни однажды, почти случайно, по стечению обстоятельств, и точно также легко мог уйти — ничто их изначально не связывало, — но не ушел. Эзоп все еще смотрел на него, пока сам он медленно посмотрел на небо. Звезды в тот момент были самыми прекрасными за всю жизнь.       Выйдя из поместья, они направились к реке, туда, где стояла полуразвалившаяся древняя церковь. Тихо журчала вода в ночи, мелкие волны легко ударялись о берег, ближе к середине над поверхностью подпрыгнула рыбешка, сразу же с плеском падая обратно. У старой, обросшей мхом и плесенью стены недалеко от воды рос густой куст диких роз, таких же почти белых, но все же бледно-розовых, как те, что бальзамировщик когда-то подарил Джозефу. Их маленькие, закрытые на ночь бутоны глядели во все стороны, самыми кончиками отражаясь в темной реке. — Вода отличная, — тихо усмехнувшись, фотограф опустил туда руку. — Ты ведь не собираешься… — удивленно начал Эзоп, видя, как он снимает туфли и камзол с жилеткой. — Ну… а почему бы и нет? — тот весело взглянул на него, с довольным видом заходя в воду.       Бальзамировщик с безнадежным вздохом тоже снял верхнюю одежду с обувью и пошел к нему. Мягкий песок слегка проваливался под ногами, согревшаяся за день вода приятно обволакивала. Джозеф с наслаждением прикрыл глаза, аккуратно отпускаясь от дна и оставляя руки на поверхности. Он легонько похлопал пальцами по воде, было ощущение, что она прорывается, будто тонкая-тонкая пленка. В почти зеркальной глади отражалась луна со звёздами. Чуть наклонившись, он увидел в отражении и свое лицо, сразу же отворачиваясь. «Точно такой же, как он…».       Вода освежала, больше не казалось так жарко и душно, фотограф облегченно выдохнул. Эзоп слегка улыбнулся, глядя на него — расстегнутая сверху белая рубашка промокла и теперь выглядела прозрачной, как и его собственная. — Теперь тебе лучше? — продолжая улыбаться, негромко спросил он. — Да, намного… Спасибо, — Джозеф быстро закивал, мило улыбнувшись в ответ. — Такой красивый… — отрешенно вздохнул бальзамировщик, нежно касаясь его щеки.       Фотограф удивленно взглянул на него, но его холодная, мокрая рука ощущалась странно приятно. Тот тем временем медленно проскользил ей по его шее, позже легко поглаживая выпирающие ключицы и спускаясь на бледную грудь, не прикрытую рубашкой. Мягко положив ладонь на гладкую, холодную от воды кожу, он ясно чувствовал, как быстро забилось чужое сердце. Все так же глядя на него снизу вверх, Джозеф нервно сглотнул, та самая щекотка где-то внизу вернулась, все лицо залилось краской. Эзоп подал ему руку, выводя из воды, на что тот смущенно опустил взгляд, легко улыбаясь.