искренне ваша...

— Вижу, ты в хорошем настроении, — усмехнулся Эзоп, уже заходя в дом тем же вечером, и он был прав.  — Теперь да, — с блаженной улыбкой вздохнул Джозеф. Его глаза так и сияли, а со щек не сходил легкий румянец, делая его лицо не таким бледным, как обычно. — Спасибо тебе…       С этими словами он осторожно обнял бальзамировщика в благодарность и совсем несдержанно выдохнул, когда его тело чуть сжали в ответ. Становилось невыносимо жарко, внутри все будто горело, хотя он всего-то легко прижался к Эзопу, уже выронив всю одежду, которую держал в руках. Тот положил руку на его затылок и медленно коснулся губами его до сих пор немного мокрой шеи. Фотограф ахнул, распахнув глаза, пока он целовал чувствительную кожу еще раз и еще, спускаясь на ключицы и заставляя тихо застонать. Это было до сумасшествия великолепно, и, о, как же сильно Джозеф хотел чего-то большего, пусть и мысленно проклинал себя за это. Впрочем, ему и без того гореть в аду, значит, почему бы было не прочувствовать все, что дьявол мог ему предложить? Дыхание учащалось, кристально-голубые глаза потемнели, бальзамировщик ухмыльнулся, глядя на это и одновременно стягивая с чужих плеч рубашку. Мысль о том, что кто-то, настолько с виду невинный и застенчивый, все же не мог скрыть своего желания, его забавляла и даже льстила. В очередной раз целуя, он легко прикусил кожу на шее фотографа, оставив розоватый след, на что тот тихо всхлипнул, сжав его плечи и чуть задевая ногтями. Эзоп притянул его лицо к себе, положив ладонь на блестящую от влаги щеку и теперь впиваясь жарким поцелуем в мягкие губы. Закрыв глаза, Джозеф слегка приоткрыл рот, углубляя поцелуй и с легкостью давая их языкам сплестись, крепко сжав плечи бальзамировщика, который горячо целовал его и одновременно так приятно поглаживал шею с ключицами и оголенную грудь.       Задыхаясь от такого порочного удовольствия, фотограф изо всех сил ловил ртом воздух, при этом все равно невольно сильнее прижимаясь губами и всем телом к Эзопу, теперь обняв его за шею, чтобы устоять на ногах. Еще через время тот оторвался от его чуть припухших губ и легко подтолкнул к стене, с наслаждением наблюдая за тем, как он облизывается и тяжело дышит. Вновь встретившись взглядом с этими затуманенными, но от того не менее прекрасными глазами, Эзоп был окончательно уверен, что Джозеф — воплощение его худшего и самого красивого греха. Он нежно касался чужого слегка подрагивающего тела, стирая пальцами капельки воды с узких плеч, потом еще раз припал к приоткрытым губам своими, наклонившись и оперевшись на стену одной рукой. Фотограф аккуратно расстегнул на нем рубашку, упираясь ладонями в горячую грудь и выдыхая в поцелуй, позже чуть прикусив нижнюю губу бальзамировщика, хотя бы из интереса. Тот на миг оторвался от него и ухмыльнулся, слизывая выступившую каплю крови и оглядывая его сверху вниз пронзающими серыми глазами.  — М… ты ведь можешь… сделать что-нибудь? — пробормотал Джозеф, глядя в сторону и краснея еще больше.  — Буду счастлив сделать тебе приятно, — выдыхая, Эзоп слегка усмехнулся и аккуратно поднял фотографа на руки.       Тот обнимал его шею такими изящными и хрупкими руками, смотрел с такой нежностью, что это могло окончательно свести бальзамировщика с ума — это совершенство, эта красота; человек, обладавший этим, готов был ему отдаться без остатка. Он не позволит, чтобы хоть что-то им угрожало. Могло бы показаться весьма эгоистичным, но это было взаимно — он пойдет на все, что угодно, но никогда в жизни, ни за что не отдаст Джозефа. Сам фотограф тем временем развязал его бордовый, промокший галстук, так и оставив в руке. Эзоп бережно опустил его на широкую кровать, еще раз легко погладив по щеке; потом снял с них обоих оставшуюся одежду, пока тот наблюдал за ним из-под ресниц, лежа будто в каком-то трансе, хотя внутри готов был сгореть от смущения и желания. Сев рядом и чуть наклонившись, Эзоп еще раз нежно, но коротко поцеловал его в губы, сразу же встретив жадный ответ.  — Зачем..? — неопределенно спросил он, мотнув головой в сторону своего галстука, сжатого в чужой руке. — Хотя, есть идея… Ты ведь не против, если…       Даже не дослушав, Джозеф быстро закивал. Бальзамировщик только усмехнулся, слегка пожав плечами и аккуратно завязывая галстук бантом на его тонких запястьях. Смотрелось прекрасно. Тот удовлетворенно выдохнул, слегка закусив губу, и поднял синие глаза со сверкающими в них искорками. Он что, действительно так и хотел? Оглядев его сверху донизу еще раз с несдержанно хищной улыбкой на лице, Эзоп легко погладил худые ноги, которые он немного неуверенно развел, чуть согнув в коленях. Позже бальзамировщик подложил подушку под его бедра, уйдя на пару минут и возвращаясь с бутылкой масла. Еще какое-то время с сомнением посмотрев на нее, он все же решил, что это подойдет. Не желая заставлять Джозефа ждать, он вылил немного на свою руку и на миг вопросительно взглянул на него.  — У меня никогда раньше такого не было… просто делай все, что нужно, — будто в подтверждение прошептал тот, слегка кивая и с наслаждением разглядывая чужую крепкую грудь и пресс.  — Расслабься, — сказал Эзоп и мягко улыбнулся, осторожно просовывая в него палец и легко поглаживая изнутри.       Фотограф вздрогнул, резко вдохнув, потом прикрыл глаза, пытаясь последовать чужому совету и привыкнуть к странному на первый момент ощущению. Больно не было, но слишком уж необычно. Тем временем бальзамировщик снова нежно припал губами к его шее, позже целуя и в губы — горячо и медленно, одновременно легко касаясь рукой его груди и ключиц. С удовольствием подставляясь под ласку и отвечая на поцелуй, Джозеф окончательно отвлекся и охнул от неожиданности, почувствовав в себе второй палец, казавшийся холодным из-за масла. Эзоп слегка подвигал ими внутри, на что он тихо застонал, ерзая на кровати от странного чувства, но тот вновь стал нежно целовать его и, так легко заняв все чужие мысли своими губами, позже аккуратно добавил третий палец, еще немного растягивая его. Фотограф всхлипнул, чуть напрягаясь, но не оторвался от его губ, пока он не отстранился сам. — Я не сделаю ничего плохого, знаешь же, — с трудом сдерживая собственное желание, бальзамировщик вынул пальцы и в который раз посмотрел на чужие полузакрытые глаза, порозовевшее лицо и темно-красный бант на руках — ему и самому это начинало нравиться. — Ты просто великолепен…       Джозеф невольно улыбнулся тому, что Эзоп был настолько доволен им, дожидаясь, когда он продолжит. Тот ласково погладил его по шелковистым волосам, заглядывая в глаза, и одновременно осторожно вошел, сначала не двигаясь больше, чтобы дать немного привыкнуть. Он и сам ранее не думал, что имел такое самообладание. Фотограф вскрикнул и чуть дернулся под ним, но ощущение такой близости все же довольно быстро показалось приятным, пару раз глубоко вдохнув, он попробовал подвигать бедрами, чуть сильнее опускаясь на чужую плоть. — Продолжай… — тяжело дыша, он поднял взгляд на теперь нависавшего над ним бальзамировщика.       Тот слегка толкнулся в него, потом снова и снова, плавно скользя по стенкам узкого входа. Джозеф томно выдохнул, прикрывая глаза; от ощущения заполненности по телу бегали мурашки, его почти била мелкая дрожь. Эзоп двигался медленно и аккуратно, стараясь не причинить боль, покрывал легкими поцелуями его грудь, одновременно гладя по бедрам кончиками пальцев, и фотограф таял от этой нежности, он почти чувствовал себя так, будто и вправду растекается по кровати. Мысли путались, ритмичные толчки внутри каждый раз срывали с губ громкие стоны и вздохи, он хотел еще и еще, пусть и сгорал от стыда и смущения. Наклонившись ближе, бальзамировщик снова начал целовать его, при этом легонько задевая чувствительную точку внутри и ловя ртом чужой вскрик. Джозеф выгнулся под ним и приглушенно застонал в поцелуй, беспорядочно пытаясь ответить. — Тебе нравится?... — между толчками спросил Эзоп, победно ухмыляясь, с легким ехидством и одновременно какой-то заботой в запыхавшемся низком голосе. — Д-да… мне очень, очень хорошо… — невнятно простонал фотограф, задыхаясь и чуть не плача от удовольствия, когда тот сделал это снова и в этот раз чуть сильнее; от ярких ощущений перед глазами плясали искры.       Улыбаясь краем губ, бальзамировщик не отрывал от него своего неизменно холодного, но все же любящего взгляда, ускоряя темп так, что Джозеф еле успевал дышать между стонами, срываясь иногда на крик от наслаждения. С уголка рта стекла блестящая дорожка слюны, глаза слезились, его ранее белое, как фарфор, лицо сейчас приобрело прелестный розовый оттенок, а Эзоп с истинным восхищением смотрел на эту картину, надеясь довести фотографа до самого предела. Он снова припал губами к его шее, заставляя ахнуть и распахнуть глаза, потом прикусил кожу, слегка втянув, и оставляя еще один яркий след. Всхлипывая от нетерпения, Джозеф инстинктивно дернул руками в попытке дотронуться до себя, но бант из чужого галстука на них не дал этого сделать. — Ты ведь попросил меня, Джоз, — напомнил бальзамировщик, позже мягко положив на его руки свою и улыбнувшись. — Так что я сам буду делать тебе приятно, и думаю, ты об этом не пожалеешь.       Фотограф зажмурился и всхлипнул, когда тот сам коснулся его, только нежно погладив по всей длине; он судорожно вдохнул, по телу прошла мелкая дрожь. Почти сразу убрав руку, Эзоп стал легко оглаживать его бока и бедра, понемногу притягивая к себе в такт своим движениям. Чуть наклонившись над ним, он стал беспорядочно целовать и покусывать ключицы и шею, одновременно глубоко вбиваясь в узкое разгоряченное тело и раз за разом проходясь по чувствительной точке. Джозеф вздрагивал и стонал в невероятном экстазе, давно забыв обо всем другом, что когда-либо его тревожило, да и вообще обо всем, помимо этих ощущений и того, кто их вызывал. Это чувство было великолепным. Был только Эзоп — на одной постели, над ним, внутри него, доводил до беспамятства тем, что делал. Эзоп Карл и ничего больше. Они будто были вне всего остального мира, только двое в этом чувстве, в этой любви, хрупкой, как карточный домик. Однажды все развалится, но даже когда это произойдет, ничего не закончится, потому что они больше не принадлежали этому миру, это было что-то другое, их собственная обитель держалась на одной привязанности, зависимости. Даже когда все будет рушиться, они все еще будут там, будто среди бесконечно падающих стен, только бы вместе… — Останься со мной… еще чуть дольше… — прошептал фотограф, почти случайно продолжая свою спутанную мысль вслух. — Я здесь, — бальзамировщик коротко припал к его губам своими, легко целуя и продолжая двигаться.       Джозеф только вздохнул, с полузакрытыми глазами медленно отвечая на поцелуй и позволяя тому углубить его, чуть приоткрыв рот. — И ты будешь моим, только моим, — тяжело дыша, прошептал Эзоп, наклонившись к его уху и опаляя шею своим дыханием. — Я итак уже… — пробормотал фотограф, позже тихо вскрикивая от еще одного толчка внутри. — Все же развяжу тебя, — ухмыльнулся бальзамировщик и потянул за кончики банта на его руках, освобождая их.       Джозеф сразу же вцепился в чужие плечи так, будто это была его последняя связь с реальностью, позже крепко обняв за шею и зажмурившись. Впрочем, это было лучше любой реальности, за эти чувства он с радостью был готов сгореть в аду хоть тысячу раз, только бы быть рядом с Эзопом в этой жизни. Насколько бы порочно это ни было, ему давно уже стало все равно, и все, чего он хотел — это чтобы тот остался навсегда, в этой жизни, в следующей, если она существует, в любой другой реальности. Как известно, сильное желание порождает следствие, и только вера в него дает ему осуществиться. — Я люблю тебя… — сбивчиво прошептал он, сильнее сжимая руки. — Я тоже тебя люблю, ты лучшее, что случалось со мной, — бальзамировщик шумно выдохнул, нежно водя руками по его груди, бокам, бедрам так, что тот сам путался в ощущениях, и все целиком и полностью горело от прикосновений, пока он продолжал. — Никогда в жизни никому не отдам тебя.       Блаженно улыбаясь от чужих приятных слов и одновременных толчков внутри, фотограф сам потянулся к губам Эзопа, целуя и осторожно обводя самым кончиком языка контуры его зубов и губ. Оперевшись одной рукой на кровать, бальзамировщик положил другую сзади на его шею, притягивая его лицо к себе вплотную. Он жарко и глубоко целовал Джозефа, долго не давая вдохнуть, но того, чуть ли ни задыхавшегося в поцелуе, это, казалось бы, даже не тревожило — он уже нисколько не боялся того, что Эзоп мог сделать, нет, он хотел всего возможного, всего и сразу, только от него. Толчки ускорились, фотограф застонал, слегка закатывая глаза от удовольствия. Оторвавшись от таких сладких губ, бальзамировщик поцеловал его в шею, позже довольно сильно кусая прямо рядом с бьющейся жилкой. Джозеф вздрогнул, ахая, когда внутри неожиданно стало горячо и мокро, Эзоп сделал еще пару движений, нежно гладя его по щеке и теперь покрывая поцелуями ставшее еще более чувствительным место укуса, снова заставляя громко застонать и будто доводя до предела всякого удовольствия. Вскрикнув, фотограф слегка выгнулся, содрогаясь и пачкая животы их обоих. Перед глазами на миг потемнело, он чуть ли не терял сознание от того, что чувствовал. — Спасибо за это… — тяжело и быстро дыша, он бессильно упал обратно на кровать, отпуская чужие плечи и почти сразу же проваливаясь в сон все в той же позе. — Кажется, теперь я знаю, как избавиться от твоей бессонницы, — усмехнулся бальзамировщик, поднимаясь и глядя на него.       Заботливо вытерев его живот, он аккуратно вытащил одеяло из-под Джозефа и накрыл его, устраиваясь рядом и осторожно обнимая, развернув лицом к себе. Тот тихо вздохнул во сне, чуть прижавшись к нему. Темные занавески на окне приподнялись от ветра. Эзоп получше укрыл фотографа, легко погладив по волосам и отодвинув пару прядей с его расслабленного лица.       Следующим утром Джозеф проснулся довольно рано, несмотря на свою измотанность после вчерашнего, в теплых объятиях бальзамировщика, который до сих пор спал. Солнце уже ярко светило в окно, снаружи пели птицы и от легкого ветра изредка шелестели листья деревьев. Воспоминания прошедшей ночи вгоняли в краску. Решив не будить Эзопа, он кое-как встал с кровати, направляясь в ванную. В поисках пришлось проверить дверей пять перед тем, как ему наконец повезло наткнуться на нужную. Была бы у бальзамировщика в доме хоть какая-то прислуга, он мог бы спросить у них, однако, хорошо, что все же не было никого, кто заметил бы его в настолько неподобающем виде. По крайней мере, на это он надеялся.       Быстро вымывшись и завернувшись в полотенце, фотограф вышел из ванной и, закрыв за собой дверь, увидел небольшие ступеньки вниз в углу. Насколько он помнил, в спальню они поднялись по другой лестнице. Сразу же загоревшись интересом, он пошел по ним, через время оказываясь в узком, коротком коридоре с толстой и явно старой дверью сбоку. Окон там не было и пахло сыростью — возможно, тот самый подвал? Это определенно был он.       «Все равно никто не узнает, что я был здесь… Да и потом, это обычный подвал, ничего не случится от того, что я зайду туда разок…» — подумал Джозеф, перебирая связку ключей, которую взял с собой на случай, если ванная заперта, и, найдя нужный, аккуратно повернул его в слегка ржавой скважине.