искренне ваша...

      Два года назад  — Когда мне вернут деньги, я обязательно спасу тебя, — с трудом сдерживая слезы, Джек крепко держал слабую женскую руку, нежно гладя по тыльной стороне ладони.       Руку его любимой. Его жены, матери их будущих детей. Женщины, что была в его жизни главным. Только останется ли она с ним? Кейт была больна туберкулезом, а он не мог поверить, что она оставит его. Не мог поверить, что кровь на ее побелевших губах была настоящей. Джек был зол на себя, на эту жизнь, на эту чертову болезнь. Он бы хладнокровно убил тысячи людей, только чтобы побыть рядом с ней еще чуть дольше. Каждый раз сжимая чужую руку, он понимал, что это мог быть последний раз, когда его прикосновение почувствуют.  — Ты уже спас... Без тебя моя жизнь была бы... ужасной, — сдавленно прошептала девушка, сразу же закашлявшись.       Она захлебывалась собственной кровью. От звука этого мучительного кашля у Джека раз за разом рвалось на куски сердце, воздух будто вытолкнули из груди. Трясущейся рукой он приподнял ее, бережно прикладывая салфетку к губам. Только когда приступ закончился, он увидел алые брызги крови по всей кровати, на своей одежде, почувствовал капли на своем лице. Джек мог бы найти это красивым, но только не сейчас. Сейчас его слезы смешивались с кровью любимой Кейт и стекали по бледным щекам, а он, более не видя ничего вокруг, нежно пропускал сквозь пальцы чужие золотистые волосы, гладил другой рукой проступающую скулу. Девушка слабо сжала протянутую к своему лицу руку, у нее не оставалось сил, чтобы плакать, но видеть страдания на чужом лице было хуже любой боли. Она бы стерпела что угодно, только не смотреть на это.  — Я всегда... буду любить тебя... — еле слышно и хрипло до Джека донесся любимый угасающий голос.  — Не говори этого, не сейчас, Кейт. Все еще изменится, обязательно... изменится, — он будто бы говорил уже не с ней, а отчаянно умолял судьбу, глядя вверх и пытаясь не терять надежды.       Он не смог спасти ее.       Подумав, что однажды и у него будут его собственные, он сжалился над господином, просившем дать деньги в долг ради спасения своих детей. Только тот, казалось бы, и не собирался ничего возвращать. Джек совершил худшую в своей жизни ошибку в этот самый момент. Он никогда уже не будет так любить.

***

      Джозеф медленно поднялся, когда Эзоп подошел ближе и прислонился к высокому памятнику. Просто глядя на него, бальзамировщик искренне радостно улыбался, серые глаза сияли. Он улыбнулся в ответ, спрятав подрагивающие руки за спину. Как бы фотограф моментами, а особенно теперь, ни боялся Эзопа, все же еще больше он боялся однажды быть оставленным им.  — Отчего-то чувствовал, что найду тебя здесь, — негромко сказал тот, оттолкнувшись от памятника. А рядом с ним он смотрелся как-то пугающе хорошо.  — Нужно было немного прояснить мысли, — вздохнул Джозеф, еще раз оглядываясь на могилу брата.  — Что-то беспокоит? Ты так быстро ушел, — бальзамировщик задумчиво посмотрел в сторону, затем снова на него.  — Нет, ничего особенного. И мне понравилось, правда, было очень хорошо... — тихо признался фотограф, слегка покраснев.  — Я рад, — Эзоп протянул ему руку. — Пойдем? Кстати говоря, не хочешь остаться... навсегда?  — Правда можно?... — Джозеф немного неуверенно дал свою руку. Он все же действительно хотел этого.  — Разумеется, — как-то по-настоящему счастливо улыбнувшись, бальзамировщик чуть сжал ее.       Фотограф тихо вздохнул. Чужая рука была такой теплой. Ничего не случилось, его действительно теперь уже ничто не тревожило. Казалось бы, все снова было хорошо. Или же нет, нисколько? Он будто резко больше ничего не чувствовал — либо просто устал думать об этом. Возможно, сейчас и не требовалось. Как бы странно это не звучало, Джозеф чувствовал себя в безопасности рядом с Эзопом, хоть и одновременно побаивался бальзамировщика и его темных дел. Чужой холодный, но полный какого-то вожделения взгляд временами пускал мурашки по коже, но всегда завораживал. Отчего-то у фотографа было ощущение, что каким бы страшным человеком Эзоп не был, все же только не по отношению к нему. По крайней мере так казалось. Это чувство было невероятно хрупким, но верить в него он не перестанет. А быть может, наоборот стоило спуститься на землю?       Они зашли домой к Джозефу — бальзамировщик предложил помочь собрать вещи. Или хотя бы составить компанию. Естественно, тот согласился. Сложив камеру и инструменты, он вытащил запрятанный на верхней полке шкафа небольшой чемоданчик. Тот же самый, с которым фотограф когда-то приехал сюда. Воспоминания беспощадно нахлынули. Он стиснул зубы, быстро и не слишком аккуратно складывая внутрь свою одежду. Отчего-то уверенный, что он стал бы всюду поддерживать порядок, Эзоп с легким удивлением смотрел на это, машинально подавая все оставшееся. Бережно взяв в руки, Джозеф положил поверх вещей фотографию с Клодом и сразу же отвернулся. На глаза попалась полупустая бутылка с лауданумом на тумбочке. Он вздохнул, мысленно задавая себе вопрос.  — Не думаю, что стоит брать это с собой, — бальзамировщик проследил за его взглядом. — …Да, ты прав, — тихо сказал тот после небольшой паузы.       Фотограф закрыл чемодан и быстро поднялся, Эзоп вопросительно взглянул на него. Взяв бутылку, тот вышел на балкон. Встречный ветер легко сдул волосы с лица, вокруг от него же чуть зашумели листья. Здесь всегда было прохладнее. Джозеф открыл бутылку, медленно переворачивая ее и наблюдая за тем, как все из нее выливается на траву внизу, разбрызгиваясь мелкими каплями. Он действительно готов был забрать у себя все, что когда-либо давало сбежать от реальности. Ради бальзамировщика, что сейчас стоял рядом, разумеется. Разбив о край балкона, он выбросил и саму бутылку, превратившуюся в кучку осколков на земле. Осколков его жизни ранее, возможно. — Ты справишься, обязательно, — прошептал Эзоп, нежно касаясь рукой его лица и почти невесомо гладя пальцами по скуле. — Да, — фотограф медленно отвернулся от каменной загородки, встречаясь с ним взглядом на несколько секунд.       Всего несколько секунд в которые бальзамировщик незаметно для себя тонул в чужих таких глубоких и все же пустых глазах — Джозеф будто смотрел на него и одновременно в никуда. Всего несколько секунд перед тем, как Эзоп припал к его прохладным губам своими, проскользив рукой со щеки на затылок и притягивая его лицо ближе. Закрыв глаза, фотограф аккуратно обвил руками чужую шею, отвечая и одновременно теряясь в поцелуе и своем собственном порыве нежности, будто вновь в первый раз. Как бы он хотел, чтобы время остановилось на этом моменте. Казалось бы, ради такого стоило жить.       Джозеф медленно отстранился. По телу прошлись мурашки. Было хорошо, но слишком непонятно. Он чувствовал себя так, будто отрезал еще один из своих путей к отступлению. Впрочем, кажется, их не было изначально. А Эзоп того стоил, как бы там ни было. Такого, как он, фотограф вряд ли найдет. Такого, кто заставлял бы его чувствовать то же самое. Только он мало в чем был уверен, хотя бы потому что судьба непредсказуема, а пути назад и способа забыть все это у него определенно не было. Смесь обреченности и счастья. Но как же прекрасно было целовать бальзамировщика.       В который раз при виде окна в памяти всплыл момент, когда пришлось прыгать из него или, точнее, добровольно упасть. Зачем он только это сделал? Джозеф тихо усмехнулся сам себе и зашел назад в комнату. Эзоп тем временем без вопросов взял сумки. Чужие метания в какой-то мере передавались и ему, он ясно видел это по неуверенному и чуть отрешенному взгляду фотографа. Было не сложно понять, в чем дело. Эгоистично было бы надеяться, что тот в любом случае останется с ним, однако, он предчувствовал, что так и будет. И если так, он сделает все, чтобы это было не напрасно, чтобы это было лучшим выбором. Он давно уже пообещал себе, и не только себе.       Выходя из дома, Джозеф еще раз обвел глазами свою комнату, лестницу, гостиную. Все было таким привычным и, безусловно, красивым. Только он не помнил, чтобы хоть раз почувствовал себя счастливым здесь. Как бы он не увлекался, забыв обо всем, проявлением фотографий, как бы не пытался ночью устроиться удобнее, постоянное чувство холода и одиночества оставалось. Он не знал, что будет дальше, но сейчас было в разы лучше. Возможно, стоило просто жить настоящим. Фотограф еще раз взглянул назад, уже оказавшись за воротами. Что подумают родители? На этот раз было абсолютно все равно. Если очень захотят, то как-нибудь найдут его. Он больше не вернется сюда. Вероятно, это было и к лучшему. — Ты точно не против? — на всякий случай спросил Джозеф, когда они уже переступили порог дома Эзопа, и, разумеется, то был один из самых глупых его вопросов. — Я только рад, — тот усмехнулся, доставая вино и разливая по бокалам. — Даже не знаю, как можно было бы назвать тост. — Не так уж это важно, — с легкой улыбкой вздохнул фотограф, покачивая бокал в руке; а только начавшее садиться солнце отражалось в хрустале. Закат был прекрасен в этот день.

***

      Дверь сама собой захлопнулась сзади, Джозеф медленно зашел в темный подвал. Тут и там стояли свечи, воск плавился и стекал на камень, вокруг лежали полузасохшие цветы, белые розы с черными лентами. Это так болезненно напоминало о чем-то. Хотелось кричать, он безумно хотел сбежать оттуда, но почему-то шел дальше. Стены растворялись и тянулись бесконечно. Шаг за шагом становилось все больнее, будто он ступал по острым осколкам, только осколки эти впивались куда-то в грудь, в самое сердце, глубоко прорезая. В напоминание о потерянном. Со всех сторон мучительно громко доносилась музыка. Похоронная музыка. Отдавалась эхом от стен, безудержно продолжала звучать где-то внутри и одновременно повсюду. Фотограф хватался за голову, беззвучно кричал, пытаясь заглушить это.       Только сейчас почувствовав мокроту на своих щеках, он провел по ним рукой. Вместо прозрачных слез на ладони осталась кровь. Он смотрел на свою руку, задыхаясь от ужаса. Все было как в тот самый день, только почему здесь? В глазах начинало темнеть, его тошнило, ноги не держали. Оперевшись о край откуда-то появившейся перед ним той самой ямы, он упал на колени рядом, почти сразу, будто по какому-то зову, заглядывая внутрь. Мертвое тело внизу и это лицо было слишком похожим на его собственное. Клод?... Омерзительная музыка смешивалась воедино с его истошными криками и отдающимся в ушах сердцебиением, из глаз текли кровавые слезы. Это было безумием. А там был он.

***

      Обливаясь холодным потом, Джозеф сел на кровати. Было темно, открытое окно изредка поскрипывало от ветра, свечи давно потухли. Его трясло, еле удавалось вдохнуть, по щекам текли слезы. Похоронная музыка из кошмара до сих пор звучала в голове. Шло время, фотограф продолжал сидеть, притянув колени к груди и ловя ртом воздух. Он будто заново переживал свою потерю вместе с доказательством того, насколько он беспомощен перед лицом чужой смерти. Он уже не вернет Клода, ничто не вернет, все души людей не вернут. Все, что он сейчас чувствовал, вся эта боль будет наказанием за то, что он делал.