искренне ваша...

Запах горелой бумаги разнесся по дому, пламя отражалось в будто безумных, блестящих от слез глазах. Джозеф и сам уже не понимал, что делает, но отчего-то в последний момент решил, что так надо. Следя за тем, как огонь медленно пожирает священную книгу перед ним, он думал только о том, что это должно исчезнуть и перестать быть таким настоящим. Вряд ли он когда-либо смог бы отпустить это чувство, оно всегда преследовало, эта боль всегда была внутри него, повсюду. Она существовала в нем вместо души. Однако, что-то до сих пор заставляло его надеяться. На что? Он не знал и не думал, что однажды поймет. Он чувствовал, что теряет сознание. Пусть так. Так он, возможно, увидит его во сне. Неожиданно его удержали, легко обнимая и возвращая в этот мир. «Эзоп... точно.» Мысль пришла мучительно медленно, только прорвавшись через ужас. Позже фотограф поднял глаза, понемногу приходя в себя. Бальзамировщик мельком посмотрел на книгу и крест на обложке, чуть нахмурившись. — Не надо так, — он отодвинул Библию от Джозефа, туша огонь, потом мягко положил руку на его плечо. — Ты вернулся... — сбивчиво прошептал тот, глядя на него как сквозь пелену. — Что произошло, зачем ты пытался сжечь..? — Здесь был кто-то... бросил ее мне... — фотограф всхлипнул, тяжело дыша. — Ты же видишь, эта Библия, она настоящая, ее здесь не было... — Ш-ш, все хорошо, я с тобой, — Эзоп обнял его, осторожно притянув ближе к себе и гладя по волосам. Ему самому было больно смотреть на это. Учитывая вещи, о которых он только узнал, больнее еще никогда раньше не было. Он не хотел думать, что будет потом. Джозеф тихо завыл от безнадежности, уткнувшись лицом в пиджак бальзамировщика, который крепче прижал его к себе. Все же скоро тая в родных объятиях и будто бы забывая все произошедшее, он глубоко вдохнул и выдохнул в попытке унять дрожь. Эзоп был его единственным спасением, с ним он был в безопасности от чего-либо и, так или иначе, счастлив, как никогда. Фотограф всегда в это верил — всегда, пока еще мог помнить. Тем временем, положив руку на его мокрую щеку и стерев большим пальцем слезы, бальзамировщик нежно поцеловал его в до сих подрагивающие губы, потом еще раз и еще, легко оставляя в его мыслях только свою нежность и надеясь убедить, что был рядом, насколько это было возможно.

***

Позже вечером Эзоп специально обошел весь особняк и даже несколько раз проверил, точно ли заперта входная дверь. Он переживал. Как за их безопасность, так и за состояние Джозефа, но все еще не мог хотя бы на каких-то основаниях понять, в чем действительно было дело. Впрочем, следы он видел. Подумав, он закрыл и все окна, потом запер дверь в спальню. Фотограф отстраненно следил за ним глазами, лежа под одеялом и чувствуя себя слишком обессиленным для того, чтобы двигаться или, возможно, отчего-то немного боялся это делать. Бальзамировщик зажег пару почти догоревших свечей. Вероятно, к утру от них ничего не останется. Комната наполнилась совсем тусклым светом, но этого было достаточно. Еще раз взглянув в окно, он с тихим скрипом задернул темные шторы и лег рядом с Джозефом. Фотограф был все также напряжен и неподвижно смотрел в одну точку, куда-то сквозь Эзопа. По телу бегали мурашки. Он уже не пытался лечь удобнее, это было бесполезно. — Прости, никак не могу успокоиться, — он вздохнул, опуская взгляд и скользя рукой по постели в вероятно пустой надежде, что хоть какое-то движение сделает все более простым и естественным. — Не думай об этом, все в порядке, — бальзамировщик стал ласково гладить его плечо и бок, потом волосы. На миг Джозеф прикрыл глаза. Чужие мягкие слова и вправду успокаивали, заставляя исчезнуть почти все ранее тревожившие его мысли, но... — Нет, не в порядке. Все эти вещи... Я хочу понять, что здесь происходит. Быстро встав, фотограф подошел к двери, а Эзоп был явно шокирован неожиданной решительностью в его голосе. Что-то поменялось, резко поменялось — он больше не выдерживал. Не оглядываясь на взволнованного бальзамировщика, который не успел даже сказать что-то, Джозеф вышел из комнаты и направился к лестнице в подвал, изо всех сил заглушая страх потерять последнее. С каждым шагом по старым ступенькам ужас холодил кожу, съедал изнутри, но он должен был. Должен был сделать это, и он сделает сейчас. Подвал. Слыша чужие шаги сзади, Джозеф закрыл за собой тяжелую дверь. Впрочем, у Эзопа был ключ. Неважно. Всего на один миг он должен был забыть о чувствах и наконец узнать. Все было правдой, абсолютно точно было правдой. Однако, что бы ни раскрылось, он был уверен, что так или иначе справится. Чувства должны были быть сильнее этого, куда сильнее. До последнего надеясь, что это не иллюзия и не неосознанное притворство, он был готов. Фотографа в какой-то мере тянуло к этому месту, он был уверен, что в нем что-то не так. Оставалось только увидеть. Почти в полной темноте он бросился к хранилищу, взяв оставшуюся на том же месте с прошлого раза длинную палку с крюком. На миг его взгляд упал в сторону, на легкое движение рядом. Тихо мяукнув, кошка потерлась об его ногу и скоро исчезла в темноте. Джозеф остановился на секунду, вздохнув, потом все же опустил палку вниз, дожидаясь, пока крюк зацепится за что-то. Донесся скрип двери и все неожиданно залилось тусклым светом. Остановившись, фотограф поднял взгляд на Эзопа, который стоял неподалеку со свечой в руке. — Джоз, пожалуйста... Не надо, — бальзамировщик с трудом выдавил из себя слова, все же надеясь, что тот послушает его, как раньше. — Я должен, — быстро сказал Джозеф, будто боясь думать о просьбе хоть немного дольше, и отвернулся назад к хранилищу. Изо всех сил потянув палку наверх, он уже скоро вытащил мертвое тело. У Эзопа начали дрожать руки, слабое пламя свечи колебалось в воздухе. Фотограф не стал даже задерживать взгляд на умершем. Тяжело дыша и почти безумно смотря перед собой, он чуть ли не надрывался, неожиданно поднимая еще и еще, пока на сыром полу не был целый ряд бледных трупов. Эзоп просто стоял рядом, даже не пытаясь найти силы сказать что-то и только сокрушенно глядя на все происходящее. Время будто испарилось. Кажется, он терял все. Прямо в этот момент, который все также продолжался, и настоящее отказывалось становиться прошлым. Только теперь Джозеф посмотрел на тела. Он знал этих людей при жизни, помнил их фотографии, видел их лица в той самой газете. Упав на колени, он поднял застывший взгляд на Эзопа. И последнее, что оставалось, разрушилось окончательно. — Эти люди... Ты знал... все это время ты... Голос срывался от накатывающих слез. Фотограф дрожал, побледнев и сжимая собственные руки. Ни разу в жизни у него не было и мысли о таком исходе. Не от бальзамировщика и не как-либо еще. Мир будто бы действительно рассыпался вокруг него остатками иллюзий. — Джоз, прошу. Позволь рассказать... — из последних сил хрипло сказал Эзоп, аккуратно подойдя ближе и продолжая смотреть в чужие глаза, хоть это сейчас разрывало в клочья сердце, как ничто иное. Тот истерично вскрикнул с болезненной улыбкой на лице. Бальзамировщику резко захотелось исчезнуть. Он не знал, что делать, не мог ничего сделать. Это было концом. Джозеф с трудом поднялся, спотыкаясь и прижимая ко рту руку в попытке сдержать тошноту. Еще несколько секунд, и он был за дверью подвала. Эзоп оперся рукой о шершавую стену, закрыв глаза и сжав зубы, но слезы все же потекли одна за другой. Хотелось кричать. Он с силой ударил кулаком по стене, потом еще и еще, все же разочарованно вскрикивая и опускаясь на пол рядом с хранилищем. Вспоминая все, он был зол, так зол, что был беспомощен, что не сказал сразу, что вообще работал с Джеком, что прятал трупы именно в этом чертовом подвале. В нем кипела ненависть ко всему, до дрожи в окровавленных руках. Ко всему, кроме Джозефа. Он снова потерял все.