искренне ваша...

Джозеф не помнил, как, но в конце концов он дошел до дома. Все казалось старым и давно забытым сном. Это было местом, в которое он не собирался возвращаться, думал, что никогда больше не зайдёт. И вот, он был здесь. Больше было некуда идти. Его приветствовал фонарь у двери с почти потухшей свечей внутри, которая совсем не освещала эту непроглядную ночь и только отражалась холодными бликами в дорожках слез на его бледных щеках. С трудом собрав остатки гордости, фотограф стер слезы и чуть поправил прическу. Будто бы конец его жизни мог не означать, что теперь неважно, как он выглядел. Что ж, значит, он падет на самое дно с достоинством. Так ли это? Со скрипом открыв дверь, он тихо зашел с надеждой не привлечь внимания и скорее оказаться у себя, хоть и сложно было назвать это своим домом. Разумеется, не удалось. — Вернулся? — его отец взглянул на него, сидя за столом где-то в углу. От чужого голоса Джозеф вздрогнул, заметно напрягаясь и складывая руки на груди будто в попытке защититься. Он опустил голову, пряча глаза, и чуть быстрее пошел к лестнице. У него не было сил отвечать, объяснять что-то, пусть, возможно, и стоило; он не знал, как еще вообще держался на ногах. Резко почувствовав чужую руку на своем плече, он обернулся и увидел рядом свою мать, которую, кажется, даже не заметил до этого, и теперь с почти пустым, но все же вопросительным взглядом молча смотрел на ее лицо. — Может, действительно стоит поговорить?... — явно нерешительно начала женщина, слегка нахмурившись и опустив глаза. — Все мы сами не свои после... — Неважно. Фотограф перебил ее, отворачиваясь. Голос звучал хрипло и был будто вовсе не его. Впрочем, как и все остальное. Было плевать, что они подумают. Он не чувствовал вокруг ничего настоящего, был только... Эзоп. Тоже всего лишь иллюзия счастья. Медленно взяв руку матери в свою и сняв со своего плеча, он поднялся по лестнице и пошел к своей комнате, тяжело опираясь на стену. Оставалось только открыть и закрыть за собой дверь. Это он и сделал, вот и все. Прислонившись спиной к двери, Джозеф соскользнул на пол. Было темно и немного душно. Ему казалось, что все онемело, будто даже чувства на время пропали, и только его собственное сердцебиение отдавалось в висках. Просидев неподвижно какое-то время и отдышавшись, он встал и подошел к окну, привычно открыл его, впуская легкий ветер и еле заметный свет от редких звезд. Кружево над кроватью, гора подушек, закрытый сейчас балкон, пустое место там, где была их с Эзопом фотография. Бутылка от вина с увядшей розой. Когда-то они были здесь вместе. Взгляд медленно падал с одного на другое, и его начинало трясти все сильнее. Все здесь делало невыносимо больно.

***

Джозеф нарушил обещание. Казалось бы, больше и не перед кем было его держать. Как он и думал, ничто не закончилось, все всегда было таким. Всегда он был где-то на волоске, бесконечно желая большего и точно также боясь этого. Все вокруг него медленно заполнилось дымом, который причудливо окрашивался бледными отблесками рассвета. Это было невероятно прекрасно, это было тем, что он чувствовал внутри когда-то. Возможно, не так давно, только он не знал точно, сколько прошло времени — шло ли оно вообще. Дотянувшись до бутылки со знакомым предупреждением об опиуме, фотограф почти изящно припал губами к горлышку. Глоток за глотком. Он выдохнул и закрыл глаза, в мнимом блаженстве откинув голову на спинку кресла. Как же было хорошо, что Эзоп не видел его сейчас. Эзоп Карл. Его любовь к бальзамировщику никогда не иссякнет, вот только какой была эта любовь. Джозеф и вовсе не был достоин того, чтобы тот его видел. Он тонул в горьком сигаретном дыму, пока тусклый мир вокруг медленно становился ярче и распадался, все перетекало из одного в другое, снова становилось одним целым и исчезало. Казалось бы, безвозвратно. Не было ни начала, ни конца, только все тот же самый момент продолжал растягиваться.

***

Время спустя Эзоп привычно аккуратно раскладывал белые розы вокруг тела женщины в гробу. Она почти выглядела живой — его усилиями. Цветок за цветком, бальзамировщик снова создавал что-то прекрасное. Холодное и мрачное искусство, но от того не менее важное. Он мог продолжить создавать, но ему захотелось иметь. Однажды, появился Джозеф, и, однажды, он почувствовал его прикосновения, вкус его губ, хрупкие и острые лепестки его любви, такой, какой он не видел никогда ранее. Он стал жадным. Он хотел еще, хотел этого навсегда и так резко в наказание стал беспомощным, отчаянно только в мыслях цепляясь за уже потерянное. Отстраненно глядя прямо перед собой, Эзоп со всей нежностью положил в гроб последний цветок, после чего быстро отвернулся, направляясь к двери. Он закончит на сегодня. Виски слегка обжигал горло. Эзоп с ненужной силой опустил стакан на стол, наблюдая за тем, как яркий закат сменяется сумерками за окнами. Отпив еще, он откинулся на спинку дивана и с глубоким вздохом провёл ладонью по лицу. Какое-то время он думал, что забудет, что это пройдет. Глупо было так думать. Чужое имя отдавалось болью с каждым ударом сердца: бальзамировщик любил его. Любил ли? Нет, это было чем-то большим, это было сильнее, глубже, страшнее — и, однако, куда желанее. Эзоп был почти уверен, что пьян, и ему это только показалось, но все же он подошел к двери, услышав стук. Он открыл дверь, с печальной улыбкой ловя чужой взгляд. Такое определенно уже было. Джозефа он точно не ждал этим вечером, но и кроме него ждать было некого. Бальзамировщик мог бы быть немного разочарован, надеясь, что забудет его однажды, и все же это было невозможно. — Эзоп... — измученно-восторженно прошептал фотограф, покрасневший и со странным блеском в глазах. В следующий момент он бросился ему на шею, неожиданно жадно целуя в губы. Тот на миг удивленно распахнул глаза, потом прислонился спиной к стене. Конца не будет. Невозможно забыть, не в этой жизни — думал Эзоп, почти невольно отвечая на поцелуй так, будто это был последний глоток воздуха.