пока дышу, надеюсь

      Чонгук, сколько себя помнит, всегда недоедал. Его по жизни преследует тянущее чувство голода, которое разливается не только в животе, но также и по всему телу, доходит даже до кончиков пальцев на ногах. И хотя ел он рис, который по своей природе достаточно питательный и гораздо более калорийный, в отличие от тех же сестёр, что жевали безвкусную и пресную кукурузную кашу, насыщение не наступало практически никогда. От тяжёлой работы периодически темнело в глазах, но для парня это стало обыденностью, той самой нормой, которая многим придется не по вкусу. В моменты жуткой усталости, когда все конечности наливались свинцом и отказывались функционировать, мать всегда успокаивающе гладила его по голове, томным шёпотом приговаривая:       — Ты хорошо поработал, Чонгук-и, — а затем мягко целовала за ухом, вызывая блаженную негу в мышцах от похвалы. В этой стране иначе не выжить. Ты работаешь сутками напролет, чувствуя лишь всепоглощающую дыру, что грозится разрастись до пугающих размеров, пока не утянет полностью, но все это время где-то в области сердца успокаиваешь себя мыслью о том, что скоро будет легче. Такой способ мотивации работал в отношении Чона длительный промежуток времени, однако к семнадцати годам юношеское убеждение перестало быть таким твёрдым, как раньше. Он продолжал повторять себе «все будет хорошо» каждый день, пока в один момент эти слова не утратили какую-либо значимость. Это превратилось в ту самую мантру, которая бездумно нашёптывается из раза в раз, но совершенно точно лишена смысла.       Едва ли не у каждого жителя Севера можно без проблем определить хроническую усталость. Она лежит на поверхности, ждёт, когда на неё наконец обратят внимание и сделают хоть что-то, хоть на йоту облегчат непосильный труд. У Чонгука руки выглядят обезображенными и стёртыми в кровь, на них можно насчитать превеликое количество ноющих мозолей и мелких царапин. Кожа, что не знает питательного ухода, ужасно пересушенная и потрескавшаяся. Да и о каком уходе за внешним видом может идти речь, если невозможно обеспечить стабильные и полноценные приемы пищи? Под глазами залегли бессменные отметины тёмно-сливового цвета, будто кто-то щедро размазал фруктовый джем на тонкую ткань. Хорошо, что никому нет дела, ведь тех, кто находится в таком же положении, бессчётное множество.       Циновка* под собой ощущается ужасно твёрдой. Тёмные, порядком отросшие волосы растрёпаны по натянутой ткани, которая вся усыпана мелкими, местами и крупными дырами. Брюнет жмурится, по струнке вытягивая своё тело и ощущая болезненно-приятную ломоту в мышцах и суставах, — сказывается долгая работа по вырубке лесов, — а затем тяжело выдыхает. Семья Чон живёт бедно, работая при этом подобно прокаженным: отец и сын изо дня в день усердно орудуют у подножья гор топорами, сокращая количество деревьев. Температура на горных вершинах в здешних местах в зимнее время способна опускаться до отметки в минус сорок, поэтому все работы в основном ведутся в низинах вдоль берегов: именно там уже женская чета Чон занимается выращиванием риса. Восемнадцатилетний Чонгук окончил двенадцать классов школы весной этого года, сразу устраиваясь на постоянную работу к отцу, дабы помочь с изнуряющей деятельностью, и откладывая тем самым обучение в институте на неопределенный срок. Его же две младшие сестры, семилетняя Чонха и тринадцатилетняя Чонён, сперва вынуждены ходить на учебу, чтобы потом бежать на рисовые плантации, едва успев сбросить старые рюкзаки и переодеться в синтетические тряпки.       Мать семейства вовсе не старая женщина, но десятки лет работы под палящим солнцем и пронизывающими ветрами будто бы иссушили ее, сделали гораздо старше, чем есть на самом деле. Ей сорок девять, но по внешнему виду многие могли бы дать ей все шестьдесят пять: глядя на морщинистое лицо, увядшие глаза без намёка на блеск, точёные скулы с обвислой кожей и сгорбленный силуэт, невольно хотелось уложить ее на самую мягкую из всех существующий циновок (а то и сразу на кровать), оставляя в длительном покое. В своё время она была невероятно красивой и привлекательной девушкой, но жизнь в подобного рода условиях отняла у неё и это. Здоровье аджумы очень далеко от идеального или хотя бы относительно нормального, ведь пережитки профессии не позволили ей сохранить молодость суставов вместе с внутренними органами. И даже не глядя на все это, она по-прежнему упорно трудилась, из года в год выращивая рис подобно тому, как женщины растят свое чадо. А ведь иначе и нельзя, ибо если не уследишь, то длительный голод подкосит всю семью, как десяток лет назад унес жизни усопших дедушек и бабушек. И даже так, не зря говорят, что в урожайный год нищий ещё более жалок.       Отец Чон — невысокий серьёзный мужчина с достаточно широким разрезом глаз, который лишь слегка выделяет его на фоне остального населения. Окружающие знают его как заядлого любителя табака, что обменивает энное количество рисовой крупы на очередную самокрутку. Сигареты он никогда не признавал, предпочитая им крепкое курево с чужого огорода, хотя и дымил при этом сравнительно нечасто. Дети давно привыкли к тому, что стабильно раз в неделю аджосси садится со стальной кружкой травяного сбора, параллельно крутя в руках папиросу, а затем медленно смакует ее, растягивая процесс на долгое время. В свои пятьдесят шесть у него проблемы с потемневшими зубами и подагра на правой ноге, которая успешно игнорируется. Мужчина, ровно как и своя супруга, выглядит ужасно усталым, познавшим все тяготы жизни. Его глаза цвета наваристого чая с каждым годом будто становятся темнее и темнее, а ритм жизни уже подавно сменился ритмом существования.       Чонгуку досталась привлекательность от матери, в то время как ростом он пошел в своего покойного деда. Он помнит его добрым человеком и до сих пор ощущает фантомные касания его шершавых ладоней к детской коже на спине, хотя с того времени утекло много воды, включая рождение Чонхи и Чонён. Сёстры были по своей натуре спокойными и любознательными, только лишь младшая загоралась особым озорством и желанием хоть как-то скрасить серые дни, причём в буквальном смысле. В такие моменты она просила своих онни и оппу порисовать с ней, используя самые дешевые карандаши, которые никогда не могли прокрасить изображение полностью, без зазоров. Но даже это не удручало её, ведь Чонху радовали самые незначительные мелочи, уже только этим делая её на порядок счастливее других людей. Последних, должно быть, можно было и вовсе пересчитать по головам (коими будут в большинстве своем высшие чины) во всей республике.       Безэмоциональные лица вокруг были в порядке вещей. Никому не хотелось улыбаться, многие просто были хорошими актерами. Чонгук видел такие гримасы издалека, потому что и сам привык изгибать губы в аккуратной и вежливой улыбке, тем самым создавая видимость счастливой жизни. Его с детства воспитывали стандартными устоями, внедряя в голову то, что ему, ровно как и всем тем, кто живет в Чосоне* с самых ранних лет, посчастливилось родиться именно здесь. Мальчик понятия не имел о жизни в других странах, слышал об их существовании только в негативном ключе. Мысль о том, что кто-то в мире живет еще более худшей жизнью, заставляла кровь стыть в жилах. Чон не считал голод населения какой-то аномалией, будучи уверенным, что даже малейшая крошка еды, попавшая на стол семьи, — уже счастье, за которое нужно быть искренне благодарным. Ровно также его не смущали и строгие порядки вроде комендантского часа, сравнительно низких зарплат для покупки какой-либо техники, возможности использования властями жестоких мер наказания, да и много чего еще. Чонгук рос простым и незамысловатым ребенком, которому предстояло в будущем стать главным кормильцем в семье.       Пускай жизнь на Севере и состоит в подавляющем большинстве из тягостных моментов, иначе именуемых подводными камнями, радости тоже есть. Старший сын заново учится видеть какую-то отдушину в простых вещах благодаря самой младшей из сестёр. Чонха не боится отчетливо смеяться в голос, не боится громких разговоров, не боится своих эмоций, будь то горькие слёзы от разодранной коленки или веселое хихиканье от совершённой глупости. Чонгук утратил большую часть эмоционального диапазона с тех пор, как пошёл в старшую школу, вынужденный обнажить ту самую сторону характера, которую можно было бы сравнить с твёрдостью и отдалённым равнодушием. Он остался всё тем же послушным ребенком, что много работал и лез из кожи вон, лишь бы помочь своей семье. Его повседневное состояние и по сей день можно сравнить с лёгкой формой меланхолии, пока он выполняет действия, уже доведённые до автоматизма. Чонха и Чонён другие, до сих пор верящие в то, что в будущем все будет только лучше. Их оппа, понимая это, только тихо поджимает губы, не находя правильных слов.       Пока за окном медленно занимается заря, юноша лишь вслушивается в мирную тишину, прерываемую только негромким дыханием со всех сторон. Он переворачивается с одного бока на спину, бездумным взглядом из-под полузакрытых ресниц впиваясь в деревянный потолок над головой. Тот был уже старым, повидавшим вполне достаточно, чтобы в углу успела образоваться этакая пробоина, под которую приходилось все время подставлять глубокий сосуд на случай дождя. В ближайшее время хорошо бы заделать отверстие, а в будущем сделать полноценный ремонт как потолка, так и всей крыши. Казалось, что количество работы никогда не уменьшается, а все время только лишь растет, либо же в редких случаях остается стабильным. Это все чем-то напоминает сказочное существо из мифологии, при отсечении головы которого на её месте вырастают две*. Чонгук не может представить себе день, в котором не приходилось бы выполнять какую-то работу, даже если бы это были относительно мелкие поручения от матери вроде походов к колодцу, покупки овощей или рубки дров для печи в целях отопления дома или приготовления еды. Совсем скоро, с первыми лучами солнца, нужно будет вставать и начинать рабочий день, не забыв перед этим собрать младших сестёр в школу.       — Оппа? — тихий девичий голос доносится откуда-то сбоку, заставляя парня прервать поток своих мыслей, открыть глаза и дезориентировано помотать головой из стороны в сторону, приподнимаясь и принимая сидячее положение. Когда с глаз спадает сонная пелена, в предрассветных сумерках прослеживается хрупкий силуэт, который через пару секунд приобретает уже более отчетливые очертания. Чонха сжимает в своих маленьких руках края тонкого лоскутного одеяла, выглядя достаточно помятой и совсем не выспавшейся. Её по-детски пухлые губы слегка приоткрыты, длинные смоляные волосы заметно торчат во все стороны, а сама она часто моргает в попытке разглядеть старшего брата в темноте.       — Ты можешь поспать ещё немного, — брюнет чувствует безрадостную вину, разливающуюся в области груди: малышка итак недосыпает из-за большого объёма работы на плантациях в эти дни, а тут он будит её лишним шумом. За отца и мать можно не переживать, потому как те просыпаются исключительно с криками утренних петухов, и едва слышные разговоры не способны прервать их итак немногочисленный сон. Чонён же вырывается из лап Морфея только в том случае, если её намеренно разбудить, а в противном случае она будет спать достаточно крепко.       Девочка согласно мычит в ответ, всё ещё находясь в полудрёме. Она укладывается обратно на циновку, прижимаясь ближе к старшей сестре, с которой приходится делить коврик за неимением большего количества. Их в семье всего лишь два: на одном ютятся мать с отцом, а на второй уже сёстры. Чонгук никогда не жаловался на отсутствие подстилки, ведь последний раз спал на ней больше семи лет назад, а потому успел полностью привыкнуть к мягкости одежды под собой. Пускай вещи потом выглядят ужасно мятыми, но они носятся исключительно в повседневной жизни и в рабочих целях, поэтому особой печали этот факт не доставляет вовсе. К тому же для более официальных выходов в люди в одном-единственном шифоньере* имеется отцовский костюм в строгом деловом стиле, который даже спустя уйму лет выглядит по-прежнему презентабельным, ведь когда-то стоил чуть ли не половину месячной зарплаты.       Будучи уже окончательно разбуженным, парень беззвучно зевает, прикрывая рот тыльной стороной ладони, а затем трет глаза кулаками. Это лето выдается гораздо более теплым, нежели обычно, ведь по ощущениям днем термометр показывает на несколько единиц выше привычного. Если еще год назад в июне, отправляясь на работу, приходилось на футболку накидывать еще и свитер, лишь бы не подхватить грубый кашель и насморк, то в этот раз вполне хватает и одной майки, которая еще и вынуждает неплохо пропотеть. Чонгук любит теплую погоду, когда трудиться значительно приятнее, благодаря щебету птиц, что сидят на веткам тут и там, а также благодаря запаху прелой почвы, забивающему ноздри. Тогда в мыслях он благодарно целует младшую из сестёр в обе щеки, находя радость в таких мелочах.       Сам по себе портовый город Чхонджин, в одной из деревень которого ютилась чета Чон, является неудобным для проживания даже по северокорейским стандартам. Он расположен в гористой местности, тянется по горным хребтам, что поднимаются к небесам и стремительно уходят вниз, открывая прекрасные виды на гладь Восточно-Корейского* моря. На севере и на западе, где и находится полуостров, температура моря значительно холоднее, а морское дно уходит очень глубоко. Вода прогревается медленно, поэтому купание становится возможным только лишь к середине июля, а то и позже. Занятие рыбной ловлей не является чем-то нереальным, однако осуществляется только при наличии прочной лодки. Чонгук знает только лишь одного человека, который располагает такой вещью, да еще и добывает неплохие уловы.       С Ким Сокджуном они познакомились через бывшего одноклассника Сокджина, который по совместительству являлся его младшим братом. Вероятнее всего, сейчас Джин продолжает семейное дело, подобно Чону, либо же набрался смелости и решил сразу поступить в высшее учебное заведение — сказать трудно. Они не общались с самого окончания школы, хотя в ней были приятелями, поэтому брюнет искренне сожалеет о прерванных контактах, не удосужившись даже поинтересоваться планами на жизнь. На полное отсутствие дальнейшего общения рассчитывать не приходится, ведь вполне возможно, что в ближайшем будущем они вновь увидятся. Пользуясь наличием моря рядом, в город нередко поставляли морепродукты в избытке и по приемлемым ценам, поэтому есть вероятность, что Чонгук мог бы договориться о покупке, к примеру, крабов с Сокджун-хёном, тем самым улучая шанс поквитаться со старым товарищем. Обитатели моря не являются в столице провинции Северный Хамгён чем-то вроде редкого деликатеса, потому как имеются в избытке, отправляют же поставки в том числе и за границу, а значит, на какой-нибудь государственный праздник по типу Дня Победы ими можно будет полакомиться.       Чхонджин в народе считается тем самым местом, где живут те, в ком так или иначе течет кровь мятежников и неспокойных бунтовщиков, ведь еще во времена существования династии Чосон сюда ссылались неугодные люди, в этот северный и угрюмый край. Сам город изначально был совсем небольшой деревушкой, китайские иероглифы в названии которой переводились скромно и незамысловато: «переправа через чистую реку». Большой вклад в процветание Чхонджина, как города, внесли японцы, о чем переписанная история умалчивает из нежелания поощрить другую нацию. Местное население абсолютно не осведомлено о том, как же все-таки появился этот порт, за исключением лишь пожилых граждан, что своими глазами наблюдали за его становлением.       Несмотря на многие отрицательные аспекты жизни конкретно в этом городе, Чонгуку нравится Чхонджин. В жизни вдали от столицы есть какой-то свой шарм, когда ритм повседневности быстрый и не терпящий отлагательств, в отличие от богачей, неторопливо сжимающих меж пальцев чашку кофе, которую могут себе позволить. Между Чхонджином и Пхеньяном не меньше трех дней пути по ухабистым горным тропам вкупе с опасными виражами и крутыми обрывами. Должно быть, как минимум половина проживающих не в столице с детства мечтает оказаться если не в ней самой, то как можно ближе. Темноволосого юношу никогда не тянуло к роскоши, он не смел думать о том, чтобы оставить свою семью, перебираясь в административный центр страны. Школа давалась ему относительно нетяжело, но о поступлении в наилучшие высшие заведения по типу университета имени Ким Ир Сена он и не мечтал, трезво оценивая свои шансы на эту жизнь. Поступит через год-другой в местный сельскохозяйственный институт, дабы в будущем при возможности не остаться без дополнительного заработка, и поделом.       В какой-то момент своего существования парень понял, что рабочий класс людей в Чосоне больше похож на запрограммированных роботов, подобно тем, о разработке которых слагают оды по радио. Они рождены последними трудягами, работающими сумасшедшее количество часов в сутки. Они практически не требуют сна, лишь изредка просят о еде, чтобы совсем не умереть от истощения. Чонгук, как и подавляющее большинство населения, был выращен патриотом своей страны, имеющим смутные представления о жизни за границей. Он лишь знал о том, что там совсем нечего есть, ведутся кровожадные братоубийственные войны, а также поистине собачий холод. Все эти факторы автоматически вынуждали восхвалять свою Родину и её правителей, которые оберегают своих жителей от беспощадных военных действий, а также дают кров и средства на жизнь в обмен на всего-навсего труд.       Вы должны быть до конца жизни благодарными, что вы родились именно в Чосоне, не покладая рук работая на благо страны, а также восхищаясь лидером и его семьей, которые защищают вас.       Там, за пределами Чосона, смерть. Здесь же — неписаная роскошь.       Слава великим Ким Ир Сену и Ким Чен Иру! Ким Чен Ын — солнце двадцать первого века!       Лучше, чем национальные песни, постоянно звучащие из приёмника, Чон знает наизусть едва ли не весь кинематограф. Поход в кинотеатр — развлечение доступное и недорогое, ведь стоит всего-то полвоны, а за свою цену помогает неплохо отвлечься от трудовых будней. Интерес к фильмам появился с самого детства, когда маленький мальчик стремился посмотреть новое произведение искусства, даже не понимая до конца весь его смысл. Пропаганда идеального социалистического общества наравне с восхвалением президента как была повсюду, так и остается. Фильмы показывают в основном с однотипным содержанием, но в каждом из них парень находит свою отдушину, видя на экране лучшую жизнь и заряжаясь вдохновением для стремления к ней. Пускай сейчас, когда Чонгуку восемнадцать, он утратил надежду на такое же житьё, как у героини нового фильма, его спасением остается киноискусство. Особенно любимыми становятся картины про самые светлые и едва ли постижимые чувства — первая влюбленность и безграничная преданность. Первый кинопоказ для взрослых прошел для мальчика под скамейками, лишь бы никто не увидел его на фильме с возрастным ограничением «исключительно для зрителей старше семнадцати лет». В нем была романтическая сцена, где молодые возлюбленные были сняты со спины, а сами они прикрывались зонтом находясь друг к другу опасно близко*. Девятилетний ребенок чувствовал себя жутко смущенным, словно его успели поймать за слежкой, но в одно и то же время в памяти твёрдо отпечаталась мысль о том, что однажды у него тоже появится тот, с кем можно будет вот так стоять под зонтом, вплотную прижимаясь плечами.       Если сын семьи Чон восхищается искусством кино, то старшую из сестёр вдохновляет живопись. У Чонён действительно наблюдались задатки творческого человека с раннего возраста, когда она стремилась выловить из потухшей печи угольки, чтобы ими изобразить незамысловатые каракули ценой обожжённой кисти. Со временем они медленно, но верно превращались в более понятные сюжеты, неизвестные кляксы принимали вполне различимые очертания, оказываясь людьми, растениями, животными. Её талант рос и развивался вместе с хозяйкой, открывая всё новые и новые возможности в области рисования. Должно быть, девочка нашла в нём нечто особенное, понятное только ей. В самые разные отрезки её жизни на бумаге появляются рисунки любого содержания, иллюстрирующие её эмоциональное самочувствие и её сокровенные желания. Чонгук сравнивает творчество сестры с чем-то высоким, отнюдь не преувеличивая, ведь всегда видит в нём больше, нежели просто штрихи и линии. И это никак не связано с их родством. Парень считает, что Чонён на самом деле гораздо старше, чем все привыкли думать. Она чаще спокойна и сосредоточена, но это не уменьшает её дружелюбия и заботы. Рядом с ней брюнет порой чувствует себя незрелым, особенно когда та изнуренно зовет его «оппой», производя впечатление не по годам мудрой аджумы. Их пятилетняя разница в возрасте на деле кажется совсем незначительной, особенно когда речь заходит о взглядах на жизнь.       В Чосоне приходится рано взрослеть.       Ровно как солнце поднимается на небосвод даже после самых тёмных ночей, северокорейцы выходят на работу даже после жутко морящего голода и усталости. Чонгуку бы прямо сейчас погулять по восточному побережью, почувствовать в руках сыпучий пляжный песок, порезвиться на мели с сёстрами, отправляя в воздух столб брызг и наслаждаясь их попискиванием, что ненароком срывается с губ, но вместо этого лишь начало обычного дня, в точности повторяющее предыдущее. Парень встает с налёжанного места, заслышав только-только начавшиеся крики петухов: страна просыпается спешно и довольно рано, чтобы поскорее приступить к привычной деятельности и успеть выполнить необходимую норму. Спустя пару секунд в противоположном углу слышится копошение, а затем показываются заспанные лица родителей.       — Доброе утро, — шепча, юноша чуть склоняет голову, опускаясь на колени и принимаясь складывать свое место для сна. В ответ голос матери хрипло желает также доброго утра, пока отец только благодарно хмыкает, разминая похрустывающие шейные позвонки. Брюнет аккуратно кладёт свои вещи на близстоящий стул, бросая вялый взгляд в открытое окно. Там уже гораздо светлее, прекрасно видно солнце, которое даже слегка слепит глаза, в отражении чужой форточки.       Чон-старший покорно оставляет нагретую циновку, когда супруга хмурит брови, а сразу после начинает скручивать её в широкую трубку. Он подходит к обеденному столу, на котором расположен старый радиоприёмник, для того, чтобы одним движением щёлкнуть на кнопку включения. Из крупных динамиков сразу же льются ежедневные мотивы утренней «Десять миллионов человек бомбят за Ким Ир Сена», вынуждая мужчину только чуть сморщиться от резких и громких звуков сразу после пробуждения. Его лицо принимает нечитаемое выражение, когда он также устремляет взгляд на виднеющуюся улицу, где уже можно заметить периодически мелькающих прохожих.       — Чонха, Чонён, — ласково мурлычет мать семейства, пряча плетёнку на самую нижнюю и широкую полку шифоньера. Она закрывает дверцу очень осторожно, лишь бы не отломить деревянную ручку, что и так держится на честном слове. Две девочки по-прежнему спят: младшая, подложив под голову ладошки, доверчиво тычется в грудь старшей, ощущая исходящий от неё запах свежескошенной травы, пока последняя держит руки вдоль тела, скрывая нос в густой шевелюре напротив. Чонгук смотрит на них со щемлением в груди, прежде чем подойти и присесть на корточки, опуская кисть на острое плечо под тёплым материнским взором.       — Пора вставать, — его шёпот громкий, в меру строгий, но только лишь для образа. Он никак не вяжется с мягкими касаниями, ерошащими угольные девичьи локоны. Словно дожидаясь утреннего будильника именно в лице старшего брата, Чонха размыкает веки, напоминая всем своим видом маленького щенка, впервые открывшего глаза и принимающегося быстро моргать в попытке избавиться от напряжения из-за света. Солнечные зайчики лижут потёртые стены, то появляются, то исчезают, словно подбадривая детей поскорее подняться с импровизированной кровати. Чонён сначала переворачивается на спину, тихо мыча, и только потом уже следом распахивает ресницы.       — Доброе утро, оппа! — сладко зевает макнэ, протягивая руки к шее брата, чтобы обнять его и тут же отстраниться. Она умещает голову на грудную клетку старшей сестры, прежде чем полностью проснуться и подняться с места. — И тебе, онни!       Это всё так привычно и так обыденно, что не до конца становится понятно, почему такой ритуал от Чонхи способен каждое утро вызывать незаметную улыбку на лице. Пускай начало дня должно быть непременно хмурым и заведомо усталым в современных реалиях, но эта малышка словно потерянный солнечный зайчик, который обязательно заставит испытать хотя бы одну положительную эмоцию после взаимодействия. Невольно каждый член четы Чон допускал мысль о том, что бы было, если бы в семье было всего два старших ребенка, и из раза в раз она сводилась к не самым лучшим изречениям. Девочка держит всех в той самой положительно заряженной лодке, под которой — бездонный океан из боли, отчаяния и полнейшего равнодушия, что обязательно настигают жителя Чосона рано или поздно.       Не взрослей, пожалуйста.       Пока родители, наспех одевшись, разбредаются за необходимым для работы инвентарём, Чонгук привычно помогает девочкам умыться из стальной кружки, почистить полость рта древесной золой, одеться в школьную форму, собрать рюкзак, кормит одним холодным рисом и небольшой горстью овощей, а затем целует в обе щеки, на прощанье махая у порога. А ведь ещё этой весной он уходил вместе с ними, по дороге болтая на любую тему, которую непременно задавала младшая. На душе присутствует вязкое чувство пустоты и какой-то нереализованности. Парню уже девятнадцать, он целых два года как совершеннолетний и взрослый гражданин, но его жизнь настолько однотипная, словно он каждый день переживает заново: в часов этак восемь отовсюду зазвучит государственный гимн, в десять вдалеке непременно залает дворняжка по неизвестным причинам, к полудню по радио будут крутить новости, и так можно перечислять очень долго. И хотя в Чосоне стабильность всяко лучше неожиданных перемен, хочется чего-то большего. Угнетает только то, что это самое «большее» неизменно упирается в статусность и финансы.       Добро пожаловать в Северную Корею.