пока дышу, надеюсь

      Пускай чета Чон жила довольно-таки бедно, они не стремились к изобилию физических ценностей, предпочитая им духовное богатство чучхе*, которое в Чосоне активно пропагандировалось и прославлялось. Каждый северокореец с детства научен тому, что он сам является этаким властелином мира и хозяином своей судьбы, хотя при этом должен непременно подчиняться лидеру. Чонгук не любит углубляться в философские учения, ведь это кажется ему слишком личным и сложным в одно и то же время, однако сам ни в коем случае не является неверным, поддерживая взгляды вождей и саму идею социализма, которая до абсурда идеализирована. Его семья, в целом, не особо активно выражает свою позицию касательно любых вещей, просто плывя по течению и беспрекословно выполняя обязанности. Да и, сказать честно, никому не интересна позиция, которая хоть как-то отличается от общепризнанной. И хорошо, если она будет просто неинтересна, а за свое мнение тебя упекут на профилактику.       Чоны никогда не привлекались за какие-либо проступки, будучи достаточно мирными и тихими людьми. Госпожа Чон всегда учила своих детей быть «тише воды и ниже травы», а также не привлекать к себе никакого стороннего внимания, во всем соглашаясь с общепринятыми устоями. Да и тяжело было не согласиться, когда вокруг тебя абсолютно все твердят одно и то же, таким способом промывая мозг и не давая проскользнуть мысли иначе. Агитация везде: по радио, в кинотеатрах, на знаках, на плакатах, в песнях, на работе и на учёбе. Своё недовольство всегда оставалось невысказанным, а то и вовсе не допускалось мнения против. Мятежникам выжить в северной стране едва ли возможно, в лучшем случае работая в исправительных лагерях, а в худшем — навсегда смыкая веки, перед этим получив холодную пулю в лоб и тем самым окончательно решив судьбу.       Только благодаря порядку здесь, в Чосоне, мы можем жить полноценной жизнью.       Порядок, установленный отцом Ким Ир Сеном, хранит нас всех.       Нарушители порядка будут караться жестоко и без капли сочувствия.       Привычный порядок равен спокойствию и однотипным дням. Люди работают, едят иногда, спят ровно столько, чтобы хоть немного снять признаки хронической усталости. График труда обычно составляет шесть рабочих дней в неделю, а воскресенье подразумевает собой активную просветительскую деятельность. Обычно многие выбирают все тот же просмотр кинематографа. Там, на экране, непременно появится сюжет про идеальную гражданку Чосона: круглолицую, отчего даже голод не способен истощить её, с точеными изгибами губ, что словно всегда улыбаются, и нет места грусти на них. Она — активная, бойкая, совсем как взбалмошный воробей, — отличная пропагандистка, простецкий и незамысловатый образ, который завершают философский взгляд и расслабленные брови.       Чонгук любит даже те кинокартины, где каждый момент до ужаса клишированный и заезженный, ведь уловки подобного рода используются в любом фильме про социалистическое общество. Его магнитом влечет к этому искусству, что заканчивается не только красивой картинкой, а и таким же трудом, что и везде, только гораздо менее физически изнуряющим. Парень как-то всерьез задумывался о поступлении на режиссуру, но все планы разрушились одним обеспокоено-отчаянным взором материнских глаз, в сопровождении которому не требовалось никаких красноречивых слов. Куда он пойдет со своим полученным образованием в таком случае? Кто захочет иметь дело с ребёнком, сыном малоимущих родителей, да ещё и совершенно без опыта? Зато рабочая сила пригодится всегда и совершенно везде. И не нужно приобретать никакое оборудование по заоблачным ценам.       Несмотря на явное отсутствие возможности покупки предметов обихода в большом количестве конкретно в универмагах, существуют альтернативные пути выхода. Чёрные рынки в Чосоне являются чем-то обыденным и нормальным, не вызывающим никаких эмоций у бедного слоя населения. И хотя еще недавно официально частная торговля каралась законом, его уже тогда успешно игнорировали, ведь для некоторых это единственный шанс на хоть какой-то дополнительный заработок в том случае, если прибыль с основной работы можно пересчитать в пределах пальцев одной руки. А это ещё учитывая, что зачастую некоторые пальцы даже не приходится загибать. Продают там в основном старые вещи, что жалко пустить на тряпки, да и они имеют хотя бы слегка презентабельный вид, с которого реально получить свои копеечные монетки. На деле же, беднякам в большинстве своём деньги даже и не требуются: продукты питания выдают по специальным билетам, ровно как и на покупку какой угодно техники необходимо разрешение с работы, заверенное начальником. Телевизор стоит как минимум три месячные зарплаты столичного работника Трудовой партии, что уж говорить о простых провинциальных трудящихся.       — И что людям этот телевизор, если всё передают по радио? — непонимающе изгибает бровь аджосси, когда замечает другого мужчину, который несёт в руках простенький ящик, очевидно, японского производства. Его губы против воли поджимаются, пока оценивающий взгляд скользит по соотечественнику, пытаясь тем самым найти схожесть с собой. У прохожего отнюдь не худощавое тело, его гордо вздёрнутый нос демонстрирует уверенность. Безусловно, в Чоне-старшем говорит зависть, но он лишь подавляет вздох, а затем возвращается к чистке редиса.       — Сам же знаешь, зачем, — с уст супруги срывается невеселое хмыканье, своей серьезностью сразу подводя конец на этой теме. Не хватало ещё, чтобы в словах мужа отыскался скрытый контекст. Телевизор, он и в Африке телевизор: и кино, и концерты, и спортивные соревнования, да ещё и почти в любое время суток.       Госпожа Чон изредка отвозила некоторые вещи на рынок, когда выдавалась такая возможность. Деньги лишними не бывают никогда, особенно если речь идет о малоимущих или и вовсе нищих, коими и являлась её семья. Обычно она продавала детские вещи, с которых уже выросла Чонха, для маленьких детей, перед этим успев доносить одежду сначала за сестрой, а потом и за братом. В плане детских тряпок всем было совершенно без разницы: будь то общепризнанно девчачьи штаны с корявым бантиком, что был вышит в качестве хоть какого-то рисунка, или же конкретно мальчишечьи, без узоров, нашивок и рюшей. На рынок также отвозились старые и порядком выцветшие книги, щербатая посуда. С собой, для особо плодотворной торговли, брались мизерные остатки сухого риса, что непременно хранился в мешочке, дабы тем самым скрыть снедь от посторонних глаз. Не то чтобы такие места, как чёрные рынки, находились под постоянным контролем власти, ведь на то они и чёрные, просто лишняя конспирация ещё никому не вредила. Особенно в такой стране, как Чосон.       Доносы здесь — вещь заурядная и настолько неотъемлемая в обществе, что порой диву даешься, насколько люди жадные до чужих разговоров. Те, в свою очередь, активно поощряются государством, ведь тем самым власти успешно выискивают неверных или сомневающихся, на корню обрубая все сомнения разом. Всё дошло до того, что многие жители банально боятся разговаривать в полный голос, включая чету Чон, лишь бы их слова не были поняты неверно, а впоследствии не наставлены против них самих. В том, что уши есть даже у стен, сомневаться не приходится, ведь отовсюду можно услышать неоднократную историю о том, как соседи, тайком подслушивающие сплетни в округе, докладывают инминбанджану* о недопустимых соседских мыслях, тем самым исполняя свой долг как члена народной группы*. Тот же затем передает сообщение в Министерство защиты государственной безопасности, у которого есть тысячи своих людей-информаторов по всему Чосону. По слухам, на каждые пятьдесят человек, что являются простыми гражданами, имеется минимум один «в разведке». Из-за этого приходится быть начеку буквально всегда.       Чонгук искренне не жалует запрет на ношение средней длины волос. Ему приходится стричься чуть ли не каждый месяц, когда его прическа, как назло, начинает превышать допустимую длину в пять сантиметров. В любой парикмахерской потенциальному клиенту могут предложить лишь пятнадцать вариантов мужских стрижек и восемнадцать женских, не больше. Ровно как на длинные куафюры, существуют также запреты на ношение джинсовой ткани и одежды с любого рода надписями на латинице, на приобретение религиозной литературы, на звонки заграницу. И это далеко не весь список, который есть. Кроме того, каждый гражданин Чосона обязан носить с собой всегда и везде возле самого сердца значок с изображением лидера страны, отсутствие которого каралось выговором и отметкой в личном деле. Обычно за этим следят юные подростки, члены Союза социалистической молодёжи, этакие дружинники, которые в будущем непременно хотят стать членами Трудовой партии, тем самым обеспечивая себе безбедное будущее.       Чонён остается недовольной порядками всеобщего труда, в рамках которых всех детей, которым исполнилось двенадцать лет, выводят заниматься поливом клумб, облагораживанием территорий, а также прополкой риса. Именно в такие дни она чувствует себя еще более уставшей, чем обычно, ведь вынуждена после одной отработки сразу же бежать на помощь собственной матери, которая не справится без помощи своих дочурок. Младшую Чонху в этот период времени опустошает безрадостный взгляд сестры, но она прекрасно понимает, что может лишь оказать поддержку, обнимая и растрёпывая маленькими пальцами относительно короткие жесткие волосы, а также прося свою онни перевязать ярко-алый пионерский галстук, что обязывались носить все дети до тринадцати лет.       Идти на рынок для торговли после работы — тяжело. Особенно если именно в этот период времени приходится трудиться не покладая рук, дабы в будущем была возможность оставить немного риса себе в качестве запаса и по мелочи — на продажу. Госпожа Чон дышит хрипло, ощущая быстрое биение сердца, которое будто стремится к тому, чтобы пробить её в грудной клетке. Солнце светит достаточно ярко и при этом нещадно парит, вынуждая по энному кругу поливать ростки из ведра, лишь бы только необходимый уровень воды не уменьшился на такой жаре. В попытке разогнуть спину и хоть на пару секунд почувствовать блаженство от растяжения мышц, женщина принимает ровное положение стоя, утирая рукавом виналоновой* рубашки крупицы пота. Грязно-синего цвета ткань, означающая причастность владелицы к трудовому классу заводских рабочих, довольно-таки грубая, неприятно расчёсывает кожу, отчего после простого жеста чувствуется тупое жжение. Она щурит глаза, рассматривая остальных тружениц, а затем вновь принимается за тщательную прополку мокрой земли.       Чонгук возвращается с лесопилки достаточно скоро, выглядя гораздо менее потрёпанным, чем обычно, ведь работы конкретно в этот день оказалось меньше. Он умывает лицо водой из колодца, отряхивается от прилипших опилок, а затем слышит призывной крик матери, замирая на месте. Та, сгорбившись, стоит вдоль борозды, сжимая в одной руке ручную тяпку, пока вторую держит поднесенной ко лбу в качестве козырька от солнечного света, тем самым пытаясь разглядеть сына вдалеке. Парень срывается на легкую трусцу, по пути запуская пятерню в волосы и разлохмачивая их в попытке избавиться от мелких сучков, что отчетливо прощупывались. Ловко перепрыгивая через кочки на пути к плантации, он стягивает с ног виниловую обувь, после чего закатывает штаны по колено, ступая в воду. Его брови чуть хмурятся из-за того, что потом придется долго избавляться от влаги в обуви, но он лишь томно вздыхает, нагоняя мать в толпе.       — Омма, — сбито подаёт голос темноволосый, останавливаясь позади в ожидании, пока госпожа Чон не разогнется вновь, глядя в глаза своему ребенку. Та опускает последний раз тяпку в воду, делая характерное подсекающее движение, а затем поднимает взгляд, подзывающим жестом прося его нагнуться ближе и подставить ухо.       — У нас есть немного запасов соседского редиса и ячменной крупы, а также стоило бы продать старые леденцы Чонхи, она и так жаловалась на боли в зубах, — негромко шепчет аджума, обеспокоенно качая головой. В ближайшее время планировался выход нового фильма в прокат, на который предполагалось потратить деньги, а также было бы неплохо в самые ближайшие дни наведаться в парикмахерскую и подстричься всей семье, дабы мужской половине не достался выговор за ненадлежащий внешний вид и ненормативную длину волос. — И купи по возможности соевый соус, очень тебя прошу.       Кареглазый понимающе кивает, быстро клюёт мать в щёку, а затем возвращается к выходу из этакой болотистой местности, водружая на ноги замызганные ботинки и периодически жмурясь от слепящего солнца. Он не сомневается в том, что торги всё же удадутся, ведь еда всегда была и будет нужна, тем более если её продать по приемлемой цене. Многие люди дополнительно покупают съестное из-за нехватки пропитания для детей, ведь по правилам им полагается половина от суточной нормы взрослого. Жители Чосона, находящиеся в трудоспособном возрасте, спокойно получают от семисот до девятисот грамм продуктов в день, в то время как ребёнку положено лишь четыреста грамм. О голоде говорить публично не принято, ведь никому не хочется делиться нежелательными аспектами жизни, да ещё и ненароком спровоцировать недовольство со стороны случайных слушателей. А те могут и доложить, тогда уж точно о недоедании придется забыть.       Будучи уже два года как совершеннолетним и трудоспособным взрослым человеком, Чонгук охотно делится своими порциями с младшими сёстрами, которым нужны силы и здоровье для работы под палящими лучами. Он чувствует себя гораздо лучше, когда видит, с каким блеском в ореховых глазах Чонха зачерпывает гораздо более вкусный рис и с каким удовольствием то же самое делает Чонён. В груди разливается приятное тепло оттого, что его младшие оказываются сытыми на порядок больше, чем если бы они поели только кукурузной каши. Периодически, конечно, семья кормится запасами риса, которые незаконно откладываются на чердаке, но это всё равно ничто по сравнению с постоянным и плотным приёмом пищи. Порой приходится делиться с отцом, который получает продуктов даже меньше на сто грамм, чем его дочери, а работает при этом так же, как и сын.       Юноша отыскивает запасы корнеплода, отодвинув в сторону съёмную доску в полу. Мешочек для хранения уже весь грязный, пестрит кучей пятен, а редис внутри покрыт тонким слоем высохшей земли. В мытье нет никакого смысла, а только перевод воды из колодца: всё равно цену за чистые овощи выше не поставишь. Чонгук возвращает на место половицу, а затем подходит к печи, над которой развешаны различные мешочки. У одного из самых больших он развязывает тесьму, беря в руку котомку с сыпучей крупой. Таким же способом в ручной клади оказывается и вторая, только уже наполненная твёрдыми сладостями. Все мешочки ничтожно легкие, поэтому их не составляет труда нести в одной руке, чем и пользуется парень, закрывая за собой дверь на ржавый ключ. Тот неизменно лежит на небольшом выступе сверху, на который незнающие никогда не обратят внимания.       Пешком до чёрного рынка идти не меньше получаса, ведь он расположен в значительном удалении от той черты города, где проживают Чоны. Их дом и так находится на самой окраине, которую не зря называют деревней. До центра сравнительно далековато, дорога на своих двух может занять не меньше полутора часов, отчего многих жителям приходится подниматься до рассвета, чтобы успеть на работу. Чонгук тихо напевает себе под нос незамысловатую мелодию, пиная носками ботинок особо крупные камни, лежащие посреди тропинки. Он чувствует себя спокойно, даже как-то окрылёно, ведь изнуряющего труда сегодня было меньше, да ещё и есть шанс заработать и окупить поход в кинотеатр и не только. Вокруг щебечущие птицы будто вторят хорошему настрою человека, наперебой заливаясь чириканьем на разные лады, а тот только успевает заинтересованно мотать головой в попытке уловить пролетающие силуэты. Кинокартина, на которую планирует сходить темноволосый, по стандарту совсем не отличается от своих соратниц, однако от этого не становится менее привлекательной для него. Наоборот, это сродни какому-то развлечению, когда пытаешься найти каждый раз что-нибудь новое в той теме, которую, казалось бы, уже изложили вдоль и поперёк.       Чонгуку импонирует природа Чосона. Кое-где можно насладиться красивыми насаждениями в виде клумб, аккуратно подстриженных деревьев, ухоженных кустов. Пускай их всё чаще можно заметить именно по мере приближения к центру Чхонджина, даже на окраине виден труд жителей и, в частности, школьников. Чонгук переходит дорогу согласно разрешающему жесту со стороны регулировщицы, а его взгляд неоднократно цепляется за чистые улицы, по которым гулко отдается ритмичный стук каблука чужой обуви. Чон поправляет приколотый слева значок механическим движением, стоит только заметить вдалеке мальчишку в форме. Пускай тот и не смотрит в его сторону, лучше перестраховаться, а то скажет ещё, что аксессуар ненадлежащим образом надет. В голове тут же всплывают все неоднократные цоканья Чонён, когда в очередной раз значок безжалостно оставлял дырки на одежде, либо цеплялся за лямки школьного ранца. Старший брат не скрывает подрагивающие уголки губ, в деталях вспоминая разочарованное лицо сестры.       — Омма, помогите, пожалуйста, — грустно вздыхает Чонён, подходя к матери с оттянутой блузой, в которую намертво вцепилась эмблема. Та, видимо, никак не желала расставаться с тканью, не оставив при этом пару щедрых проколов, что способны запросто разойтись ещё дальше. Ким Ир Сен, глядящий на обеих женщин со значка, выглядит до ужаса довольным и радостным, отчего хочется ещё больше обидеться и бросить это дело.       — Бедолага, — беззлобно журит аджума, протягивая свои морщинистые руки к аксессуару. Она проводит несколько нехитрых махинаций, после чего растягивает ткань в успешной попытке разгладить небольшие дырки. Средняя дочь кидает раздосадованный взгляд на своего оппу, который позволяет себе тихий смех в кулак, а потом дует губы.       Дружинник не удостаивает брюнета даже каплей внимания, деловой походкой направляясь в сторону отдалённого перекрёстка. Чонгук на это только равнодушно провожает его взглядом, а затем скрывается за углом кирпичного дома, перехватывая свою ношу из одной руки в другую. Постепенно гомон птиц сменяется всё более частым шумом проезжающих машин и еле уловимым свистом из-под колёс велосипеда, знаменуя приближение к более цивилизованной части деревни. Совсем скоро эта же деревня перемежается городским кварталом, появляются высотные дома и магазины с прилавками, возле которых никогда нет очередей. Людей на улицах становится заметно больше: подавляющее большинство одето в строгую форму, единицы же позволили себе надеть более нарядные вещи, тем самым выделяясь из толпы. Богатого человека видно в первую очередь по уверенной и размашистой походке, а затем уже глаза натыкаются на суровый взгляд из-под точёных бровей и на приподнятый нос. Рядом с такими порой дышать одним воздухом некомфортно — настолько задумываешься о собственной несостоятельности.       Чёрный рынок, располагающийся под открытым небом, издалека выглядит совершенно непримечательным и иронично серым. Идущие оттуда северокорейцы неизбежно облечены в выцветшие обноски: популярный чумазо-синий костюм, предназначенный для работы, и тот потерял любые намёки на васильковый оттенок, оставив после себя только блеклый, неприятный коричневатый цвет. Их лица не выражают ровным счётом никакой эмоции, за исключением разбитости, в глазах нет ни намёка на разгорающийся фитиль свечи на дне карего омута. Они чем-то похожи на комнаты, из которых разом вышли все те, кто там был, позволяя единственному огоньку потухнуть. Чонгук чувствует, как всё приподнятое настроение мигом исчезает, стоит только лишь случайным образом поймать чужой взгляд. По спине ненароком проходятся пугающие мурашки, а в мыслях он благодарит отца Ким Ир Сена за какой-никакой, но достаток своей семьи.       — Прочь с дороги, щенок, — грубо бросают юноше в лицо, когда тот пытается разминуться с мужчиной преклонного возраста, который будто бы специально шёл прямиком на него. Парень виновато поджимает губы и слегка опускает голову, послушно шарахаясь в сторону и впоследствии идя исключительно сбоку от всего потока. Он совершенно не злится, прекрасно понимает, что не от хорошей жизни дерзостью бросаются направо и налево, да ещё и незнакомые люди. К тому же, в один момент просто не остается сил на то, чтобы быть кроткими со всеми вокруг, когда житьё откровенно не сравнишь со сладостью конфет.       Чонгук находит пустое местечко возле двух женщин, одна из которых торгует, очевидно, запрещённой литературой на религиозную тематику, а другая же прячет под дырявым полотном стопку дисков. Несомненно, что те тоже нелегальные: чего только стоят названия дорам на южном диалекте, легко отличимом от чосонского. Обе дамы с виду незамужние, за внешними складками различима утекающая молодость, потому парень легко называет их агащщи в собственной голове. Те одаривают его незаинтересованным взором, в следующую же секунду оборачиваясь на снующих мимо потенциальных покупателей. Темноволосый робеющими движениями кладет перед собой три мешочка: два поменьше и один побольше, раскрывая края и закатывая их на оборот несколько раз. Хорошо бы сразу было написать на них цену, но и так тоже сойдет, лишь бы подходили и спрашивали.       В большинстве своём сегодняшние посетители рынка — старики, которые внимательно рассматривают предлагаемые варианты товара, периодически хмурят брови и сводят их к переносице в раздумьях. Кто-то выглядит заметно более тщедушным, а кто-то, наоборот, демонстрирует лишь слабо выраженные скулы то ли из-за генетики, то ли из-за рациона поплотнее. Чонгук находит глазами маленькую девочку, которой внешне с трудом можно было бы дать больше пяти лет отроду. Однако так судить откровенно тяжело: из-за недоедания детям свойственно казаться младше, ведь их организмам не хватает питательных ферментов для нормального роста и развития. Малышка смотрит по сторонам с леденящим хладнокровием, на щеках отчётливо проступают бегающие желваки, пока она сжимает подол материнской юбки-карандаш. В какой-то момент их взгляды встречаются, Чон на считанные секунды чувствует мороз от детской ауры, но лишь слабо улыбается, тем самым пытаясь подбодрить ребёнка.       Девочка не улыбается в ответ.       Её лицо остается абсолютно беспристрастным, только тонкая складочка на лбу становится чуть более выраженной. Затем она быстро отворачивается, оставляя Чонгука в обескураженных чувствах. Он привык к лучезарности своей самой младшей сестры, привык, что в любой момент, какой бы трудный период в жизни не наступил, макнэ и оппа обменяются мягкими улыбками. Они всегда вкладывают в такой простой жест всё своё тепло и заботу по отношению друг к другу, мимолётным образом выражают любовь, которая даёт силы двигаться дальше и не опускать руки. При взгляде же на того ребёнка возникало лишь мучительное отчаяние, сопровождаемое горьковатым привкусом как на языке, так и на душе. Но если первый был от скудного и давнего завтрака, то второй рисковал оставить незримый, но ощутимый след на сердце. Чон неловко опускает голову к грудной клетке, убирает попытку улыбки с лица, а также совестно заламывает пальцы на руках.       Имел ли он какое-то право улыбнуться той, кто незаслуженно проживает ещё более бедную жизнь? Той, которая в свои немногочисленные годы уже успела испытать все тяжелые аспекты существования в Чосоне? Той, которая не познала и уже не познает радости счастливого детства, полного глупых поступков и положительных эмоций? Той, у которой совсем нет поводов даже для банальной улыбки? Чонгук чувствует себя просто отвратительно.       — Сколько? — требовательно вопрошает хрипловатый и басовитый голос сверху. Брюнет мгновенно вздергивает подбородок, тотчас же видя перед собой невысокого мужчину в лохмотьях, костлявый палец которого указывает на котомку с рисовой крупой. «Довольно-таки смело с его стороны», — прикидывает он. Учитывая потрёпанный чужой вид, по чьему можно сказать о финансовом состоянии аджосси, логично было с большей вероятностью предположить, что тот предпочтёт купить ячменную, что всегда стоит дешевле своей соратницы. На деле, Чону абсолютно все равно, что у него захотят приобрести и кто, только бы деньги заплатили. Ровно как с такими же мыслями торгуют все на чёрном рынке.       — Две воны, господин, — почтительно кивает головой Чонгук, переводя взгляд с крючковатого пальца на чужие губы. Иссохшие и местами потрескавшиеся уста изгибаются в досадливом оскале, он отчётливо слышит недовольное ворчанье, ненароком вырвавшееся изо рта. И так понятно, что цена немаленькая, ведь за эти деньги можно купить не меньше четырёх стаканов сладкого лимонада, либо же четыре раза сходить на сеанс в кинотеатр, однако то рис, азиатский хлеб, который ни за что нельзя оценивать дёшево в убыток себе. Старик ещё немного мнется, кряхтит что-то себе под нос, а потом сдаётся, небрежно хватая мешок с парой сотней грамм крупы и бросая в отместку две бумажные купюры. Не дожидаясь никаких слов от своего продавца, он направляется к выходу с торгового места.       Кареглазый сгребает в ладонь две банкноты по одной воне, а затем кладёт их в маленький нагрудный карман на своей рабочей форме. Ему бы сейчас ощутить прилив удовольствия от удачных торгов, но в этом месте в воздухе витают лишь человеческая безнадёжность и пустота, напрочь вытесняющая любые проявления светлых эмоций. Чонгук мотает головой в попытке убрать наваждение, но тем самым вызывает только недовольные, косые взгляды со стороны агащщи, сидящих по бокам от него.       В общей сумме он проводит на чёрном рынке ещё около часа, прежде чем ячменную крупу за вону покупает совсем юная девушка, вежливо здороваясь и также вежливо прощаясь. У неё темные вьющиеся локоны, лёгкими волнами спадающие на плечи, и россыпь миловидных веснушек на впалых щеках. Она производит впечатление человека из того же слоя общества, что и сам юноша, поэтому на каком-то подсознательном уровне от неё ожидается большая симпатия в плане отношения к своим согражданам. Напоследок юница отвешивает почтительный поклон, поправляя широкий значок с лицами двух бывших правителей Чосона, и резво сбегает из этого мрачного места, пока Чонгук слегка тоскливо смотрит ей вслед. Ему бы хотелось в какой-то мере завести новые знакомства, испытать неизвестные ранее чувства, лишний раз доказывающие, что он человек, а не робот-дровосек. Но девушка исчезла, растворилась, подобно секундному помешательству, а на смену ей пришёл мужчина средних лет, с мягкими чертами лица.       — Здравствуй, я куплю твои леденцы, — и хотя звучит он твёрдо, но в речи прослеживается особая трепетность по отношению к детям и подросткам. Чон и сам выглядел младше, словно неотёсанный мальчишка, которого хочется потрепать по копне смоляных волос, потому такое обращение отнюдь его не смущает.       — Большое спасибо вам, — вместе с поклоном головы парень принимает еще одну купюру в один вон, отдавая жалкие остатки приторных и жёстких леденцов. Должно быть, этот человек отдаст их своим детям, либо же знакомой малышне, ведь обычно взрослые не жаловали такую еду, предпочитая насытиться маленькой горстью более сытной пищи. Аджосси берет сладость, после чего отходит к другим рядам и другим продавцам.       Чонгук поднимается с насиженного места, разминая затёкшие колени и чувствуя волны этакого тока из-за отсиженных конечностей. Он выполняет просьбу матери, покупая соевый соус у престарелой женщины, последний раз обводит глазами людей вокруг, товары на продажу, после чего резвой походкой направляется к арке, к выходу. После того как чёрный рынок скрывается за деревьями и остаётся позади, то сразу же ощущается заметная смена обстановки, даже будто бы дышать становится легче там, где нет посторонней боли и отсутствия надежды. И вроде бы он должен испытывать радость оттого, что честно заработанные деньги вскоре удастся потратить на приятное времяпрепровождение, на душе всё равно остается глубокий порез от кошачьих когтей.       Деньги не пахнут.