пока дышу, надеюсь

      У входа в чхонджинский провинциальный кинотеатр, как всегда, много людей. Кто-то снует туда-сюда в попытке перепродать билеты из-за невозможности пойти на фильм; кто-то дожидается своих спутников, с которыми намеревался сходить на сеанс; кто-то покорно стоит в достаточно многолюдной очереди, предвкушая, наконец, отличное препровождение следующей пары часов. Чонгук прикрывает нос кулаком, подавляя широкий зевок; по календарю типичный полдень воскресенья, совершенно не скупящийся на припекающее солнце. В последний день недели можно поспать значительно подольше, чем в любой другой, потому как ни на работу, ни на учёбу спешить не нужно. Именно поэтому в центре портового города кипит жизнь, напоминая жителям о том, что иногда следует и отвлечься от изнуряющего труда, всячески развеяться. В округе открыты абсолютно все музеи и театры, красочные программы которых красуются чуть ли не на каждом столбе, отчего многие могут без ошибок рассказать о том, что сейчас показывается в том или ином архитектурном строении. Кого не спроси о любимом дне недели — ответ всегда один.       По воскресеньям всегда усиливается контроль со стороны властей, дабы ещё тщательнее разведывать и проверять максимальное количество граждан на чистоту и «правильность» мышления. Чона за весь путь от дома до кинотеатра строго изучали взглядами по меньшей мере двое из Союза социалистической молодёжи. В какой-то момент ему даже захотелось заново переколоть значок с усопшей семьёй лидера, хотя нужды в этом никакой не было, ведь тот крепко и ровно держался на белой рубашке с коротким рукавом. У ворота эта самая рубашка была обрамлена ярко-алым галстуком, который не потерял своего цвета даже после множества стирок ещё со времён того, как господин Чон был молод. Если бы Чонгук пошёл в институт, то обязательно получил бы новый комплект студенческой формы, однако сейчас вынужден лишь пользоваться отцовской вещью вместе со своей выпускной синтетической рубахой. Штаны тоже прошлогодние — чёрные и такие же синтетические, отчего солнце отдаёт тепло еще охотнее, ощутимо прижигая в области бёдер.       Очередь двигается сравнительно быстро, учитывая, что время для начала кинопоказа начинает поджимать, тем самым вынуждая сидящих за кассой женщин пробивать билеты в ускоренном темпе. Брюнет и сам рад поскорее пройти в зал и занять своё место, ибо две девушки, видимо, ещё школьницы, что стояли перед ним, откровенно громко разговаривали и несдержанно хихикали о чём-то своём, не смущаясь косых взглядов толпы. Остальные же вели себя более-менее скромно, приглушенно общаясь исключительно по нужде то ли потому, что не было тем для разговоров, то ли потому, что дискомфорт из-за сборища никуда не уходил. И всё же стоило отдать выпускницам должное, ведь сам Чонгук ни за что бы не осмелился вот так беспечно и звонко разговаривать, не реагируя при этом на недовольные цоканья со стороны.       — Ёнсон-онни, как думаешь, я смогу поступить в лингвистический? — мечтательно вздыхает одна из них, заправляя за ухо упавшую короткую прядь цвета воронова крыла, которая все равно спустя пару секунд слетает ей на глаза. Девушка прищёлкивает языком, но более не делает безуспешных попыток, выжидающе глядя на свою собеседницу. Обе они стоят в полуобороте, но на парня позади себя не обращают никакого внимания, видимо, будучи незаинтересованными в чём-то, что не касается их тем для разговоров.       — Ох, щеночек, сложно сказать, — пожимает плечами её подруга, чьи волосы оттенка морозного капучино заплетены в высокий хвост, подкреплённый однотонной резинкой. Чон подмечает ярко выраженную привлекательность Ёнсон, что со своей точеной талией, виднеющейся из-за завышенной юбки, выглядит гораздо взрослее, производит впечатление если не нуны, то хотя бы его ровесницы. Ещё больше красоты ей придает мягкий овал лица, подчеркнутый косметикой, скулы на котором не обнажены настолько, что о них можно порезаться. Всё это недвусмысленно говорит о том, что девушка явно из обеспеченной семьи, имеет большие планы на свою жизнь, возможно, даже в другом городе. — Думаю, если подтянешь китайский, то у тебя обязательно получится!       В ответ на это младшая очаровательно дует губы, и впрямь чем-то отдалённо напоминая маленького щенка. Чонгук не уверен, могут ли эти две совершенно разные школьницы быть одноклассницами, учитывая то, насколько разное впечатление производят, если отталкиваться исключительно от внешности. Девушка с короткой стрижкой до плеч выглядит максимум на первый класс старшей школы, ибо всё в ней как-то говорит о детской непосредственности и простоте. Они обе совсем не похожи на родственниц или тех же сестёр, потому как черты лица полностью различны, подобно двум Кореям. Темноволосый ловит себя на том, как привычно щипает кожу на щеке, при этом будучи не в силах отвести взгляд от притягательных естественных локонов длинноволосой юницы, которые кажутся мягкими и приятными на ощупь. Чего уж говорить, эта Ёнсон — его типаж: невероятно красивая, фигуристая, с певучим голосом и очаровательной родинкой под бровью у правого глаза. И, возможно, у него могли бы быть какие-то шансы, если бы не одно большое «но».       Водить отношения с человеком с заведомо отличающимся социальным статусом в Чосоне сродни позорному клейму. В частности, для тех, кто, имея более высокое положение в обществе, решает пойти наперекор всем публичным устоям, начиная встречаться с малоимущими, а тем более нищими. Для последних же потенциально обеспеченный партнёр является каким-никаким, но все же проводником в более лучшую жизнь, где хотя бы есть шанс стать обладателем малейших щёк вместо торчащих скул. Такие отчаянные пары попадаются достаточно редко, по крайней мере, по той простой причине, что «сливки общества» не вьются в одних кругах с «прокисшим молоком» даже отдалённо, стремясь поближе к себе подобным. Чонгуку ни разу в жизни не приходилось и дружбы водить с такими людьми, он позволял себе только наблюдать со стороны и тихонько вздыхать, созерцая искусно подобранный наряд и аккуратный макияж. Он много раз грезил о том, как однажды станет таким же — обеспеченным, способным купить себе целый телевизор, дабы аж соседи приходили и втихую от зависти кусали локти. Как-то по неосторожности он даже обмолвился об этом матери, поплатившись дополнительной работой по дому, только бы всякие гнусные мысли не лезли больше в голову. В ту ночь ему снилось, как он впервые в жизни наслаждается сладким вкусом нелегального «СhocoPie» прямиком из Хангука*, а наутро юноша не смог сдержать отчаянного стона.       — Молодой человек, вы задерживаете очередь, — используя официально-вежливый стиль, мужчина позади делает недовольное замечание, видя то, как девушки, что стояли перед Чоном, уже находятся в нескольких метрах от него, в эту секунду рассчитываясь за билеты, а сам парень расфокусированным взглядом сканирует неровности асфальта. Тот мелко вздрагивает, будто бы выныривая из омута отягчающих мыслей, после чего извиняюще кланяется, разворачиваясь и подходя к приоткрытому окну.       Обменяв несколько монеток с двузначными числами на небольшую бумажку, Чонгук отходит в сторону, огибает толпу, усиленно стараясь не задеть ненароком плечом кого-либо и по ошибке не врезаться. У входа в само помещение, где располагается зал, кареглазому надрывает краешек билета немолодая аджума, монотонным голосом желая приятного просмотра. Юноша знает, что фильм априори не может быть плохим, в конце концов, это фильм — развлечение, которое можно сравнить с глотком чистого кислорода в море углекислого газа, и этот факт уже многого стоит. На премьеру всегда приходит большое количество народу: прямо сейчас в кинотеатре можно по пальцам пересчитать свободные места. Да и те за считанные мгновения оказываются занятыми, вынуждая прислониться к оштукатуренной стене, а затем сползти по ней на прохладный пол, находя опору в коленях. Билеты здесь продаются исходя из вместимости помещения, а не количества мягких сидений, поэтому никого не заботят удобства всех и каждого. Брюнету бы за свои штаны волноваться, но он только бросает на них короткий взгляд, тут же забивая на такую мизерную проблему. Проходит еще пару минут, прежде чем свет в зале окончательно затухает, а скрип старых сидений перестает раздаваться. Наступает безмолвная тишина.       Прожектор светит ярким белым светом, пока в начале показа черными буквами демонстрируются просьбы о тишине и взаимоуважении. Призыв к соблюдению безмолвия всегда казался парню излишним, ведь никто и так не испытывает особого желания поговорить и что-то обсудить во время просмотра. В большинстве своём потому, что тем самым человек выказывает непочтение всем тем, кто работал над картиной, а также самому сюжету. А учитывая, что в сюжете неизменно присутствовали моменты прославления социализма, в глазах запуганных граждан это выглядело чуть ли не изменой. Глупо? Отнюдь. Живя всю жизнь в Чосоне, не имея ни малейшего понятия о том, как может быть по-другому, не приходится требовать чего-то большего. Возможно, мечтателями являются очень многие северяне, но каждый твёрдо умеет разграничивать пределы полёта своей фантазии и границы реального мира. Хотя бы ради своей безопасности и, более того, свободы.       Чонгук смотрит на проецируемое изображение не моргая, целиком и полностью отдавшись во власть сюжета. Его начало иллюстрирует жизнь типичной северной кореянки: показываются кадры с её работы на швейной фабрике, её домашний быт, её активная просветительская деятельность. Девушка по имени Хван Йеджи не имеет семьи и возлюбленного, но, как и в основах любых фильмов отечественного производителя, она искренне предана своей стране, тем самым направляя всю свою неиспользованную любовь на прославление государства. Показываются кадры того, как Йеджи активно выкрикивает агитационные лозунги, пропагандирует идеализацию социализма. Она подпевает народным песням, постоянно слушает радиоприёмник исключительно, как твердит томный закадровый голос, ради духовного просвещения.       «Одинокие включают радио, чтобы не чувствовать пустоты», — парень поджимает губы, чувствуя неприятную тоску где-то в области груди. Он всегда умел хорошо понимать чужие эмоции, на подсознательном уровне улавливая моральную боль других почти как свою собственную. Актриса на экране либо настолько искусно владеет собой, что проживает вместе со своей героиней каждое мгновение, либо и сама, как бы ни пыталась отрицать очевидного, находится в такой же ситуации. Её глаза, по форме чем-то напоминающие лисьи, выглядят непомерно усталыми, хотя относительный баланс, так любимый чосонскими режиссерами, соблюден: щёки у девушки пускай и небольшие, но совершенно точно имеются. Она живёт обычной жизнью среднестатистического северного корейца, ничем не ущемлённого и имеющего равные возможности вместе со всеми. Иронично, что в кино люди и правда все равны, то есть имеют одинаковые возможности для обучения, для совершения покупок, да и много чего ещё. Темноволосый не может убрать хмурое выражение лица, когда эти сцены выглядят такими реальными, но и такими далёкими одновременно.       Большая часть фильма повествует именно об истории молодой чосонской швеи, пока в какой-то момент не появляется и другой главный герой. Хван Хёнджин и Хван Йеджи, как и родители самого Чонгука, по чистой случайности оказываются однофамильцами*, знакомясь друг с другом на праздновании Дня Солнца*. Им не требуется много времени, чтобы осознать свои расцветающие чувства, подобные распускающимся бутонам. Спустя несколько пропущенных сцен, они уже держатся за руки и бросают один на одного заинтересованные взгляды, которые можно назвать почти влюблённостью. Чонгук, наблюдая за этим, с удовольствием отмечает, что они действительно красивая пара, которая сумела скрасить одиночество своей половинки, помочь найти недостающий кусочек пазла и вернуть его на законное место. Однако их счастье было недолгим.       — Йеджи, я устал, — Хёнджин истощённо прикрывает веки, складывая руки на груди. Он запрокидывает голову назад, подставляя лицо мелким солнечным бликам, пока всё внутри стенает, грудную клетку сдавливают невидимые тиски, будто бы раненная птица бьется в попытке улететь.       — О чём ты? — удивляется девушка, не сдерживая усталого вздоха. В последние дни на швейной фабрике приходится отрабатывать двойную норму в попытке накопить достаточно премий для покупки нового шифоньера. Старый уже абсолютно непригоден: доски заплесневели от сырости вблизи водоёма, да и внешний вид значительно ухудшился в силу сколов и треснутых досок. Но даже несмотря на увеличившийся объём работы, героиня не жалуется и не возмущается, покорно принимая свою судьбу.       — Обо всём. Так нельзя жить, понимаешь? — голос парня срывается, звучит почти безнадёжно, будто бы в одно мгновенье его жизнь перестала иметь всякий смысл. — Мы работаем как проклятые шесть дней в неделю по двенадцать часов. Ради чего всё это? Неужели я, чтобы позволить своим детям новые башмаки, буду вынужден горбатиться неделями? Почему моя омма, проработавшая десятки лет учителем, за все заслуги вынуждена едва ли наедаться несчастной кашей изо дня в день?       — Омо! — Хван Йеджи прикладывает руку ко рту, в искреннем шоке глядя на своего негласного молодого человека. Она не может вымолвить ни слова, надеясь, что ей действительно послышалось, а Хёнджин никогда не смел даже думать о таких вещах. Но, как говорят в народе, рассыпанный рис соберёшь, а сказанное слово не вернёшь. Юница отшатывается от возлюбленного, делая пару шагов назад, мешкает, не знает, как поступить. Через секунды она, легко разворачиваясь на носках, трусливо сбегает, пугаясь обсуждения таких тем. Если скажет хоть что-нибудь, поддерживая беседу, то её сразу сошлют в лагерь. Лишь бы соседи в этот раз были заняты действительно полезным делом.       Когда показываются кадры с пребыванием Йеджи в Министерстве государственной безопасности, где она сидит в кабинете инминбанджана, Чонгук также не может вымолвить ни слова. Его сердце колотится в сумасшедшем ритме, пока он неверящими глазами смотрит за происходящим. Не нужно быть гением, чтобы понять, что девушка там делала. В подтверждение всех догадок — финальная сцена, которая показывает, как сопротивляющегося испуганного Хёнджина уводят двое мужчин в форме, пока полный начальник инминбана жмёт руку нахмуренной агащщи. Закадровый голос нравоучительно и сурово напоминает о главной мысли всей кинокартины, а сразу после по залу проносится серия восторженных выдохов, которые можно трактовать только в одном свете. Очевидно, что зрители на все сто согласны с позицией главной героини, ведь она вбивается в голову каждому ребёнку без исключения, начиная с самого раннего возраста.       В первую очередь твоя страна, а потом всё остальное.       Отказаться от целой Родины в пользу одного человека? Безумство.       Только патриотизм делает нас сплочённее.       Чон Чонгук с детства рос, морально находясь будто бы в стороне от всей агитации. Его всегда гораздо больше волновало то, как бы помочь родителям, как позаботиться сначала об одной младшей сестре, а потом и о второй, где бы достать побольше еды и научиться высыпаться за ничтожное малое количество часов сна. Парень не выказывал активную гражданскую позицию банально потому, что не видел в этом смысла. Тем не менее, да, он пожизненно благодарен лидеру и всей его семье, благодарен режиму и порядку, благодарен даже такому низкому социальному статусу, ведь это уже хотя бы что-то. Невозможно не быть благодарным, когда слушаешь истории о том, какова на самом деле жизнь за границей. И в голову не приходит ни малейшей мысли о том, что это может быть приукрашенными реалиями или вовсе абсолютной выдумкой. Обычно никто не возвращался оттуда, чтобы рассказать правду. И людям невдомёк, что там, за колючей проволокой, жизнь настолько лучше, что в родной край и под дулом пистолета не хочется воротиться.       «Это жестоко», — набатом крутится в голове одна мысль. Чонгук понимает, что сценаристы таким образом пытались донести до граждан. Он нервозно кусает губы, его глаза по-особенному блестят, пока зрачки отражают свет от прожектора в виде маленьких звёзд. Суровые и строгие законы гласят, что даже вопреки любви ты должен доложить о неверности и измене, иначе тем самым становишься таким же носителем угрозы для страны. Юноша не может сглотнуть комок обиды в горле, хотя в такой момент должен активно соглашаться, как это делают все вокруг него. Неужели во мраке и леденящей дымке, что сопровождают каждого северокорейца на протяжении всей жизни в Чосоне, не может быть места такому светлому и мягкому чувству как любовь? Неужели обычные слова, сказанные на эмоциях, которые с большой вероятностью не повлекут за собой никаких действий, а лишь помогут выпустить пар и сбросить напряжение, способны повлечь за собой такое? Чон, может, и любит подурачиться и выставить себя бестолочью рядом с сёстрами, но совершенно точно не глупый, слышал о подобных случаях. Впрочем, знать понаслышке и видеть все перед глазами, даже если это часть сюжета, — колоссально разные вещи.       Есть ли в мире что-то хуже чем предательство близкого человека? Того самого, которому ты доверял, обнажая каждый миллиметр своего тела? Того самого, которого ты считал самым надёжным и самым верным, своей опорой и поддержкой в любой жизненной ситуации, какой бы тяжелой она ни была? Может ли патриотизм быть оправданием для такого бесчеловечного поступка? Кареглазый не может посмотреть на Йеджи без видимого презрения взгляде, просто не может. Он вслушивается в голос актёра озвучивания, внезапно ставший до ужаса противным, но не понимает ни слова, будучи все еще не в состоянии отойти от ступора. Насколько же всё зашло далеко, что на севере никому нельзя доверять? Какова вероятность, что твоя родная мать не отправит тебя на профилактику, не взирая на родство? А возлюбленная, даже если считанные минуты назад вы миловались и клялись друг другу в вечности?       В Чосоне уничтожается человечность.       — Человек, который действительно любит, так бы ни за что не поступил, — от смешения всех эмоций вместе, напоминающего какой-то коктейль Молотова в самом настоящем его воплощении, Чонгук даже не замечает, как переходит на едва различимый шепот. Его тихий голос дрожит от волнения и злости, а руки то и дело заправляют отросшие волосы за ухо в попытке унять мандраж по телу. В нём говорит отчаянная жажда справедливости, желание попытаться сделать хоть что-нибудь, оправдать Хёнджина. И когда он находит этому причину, то испуганно сжимается, отрешённо смотря в пол перед собой. В висках начинает пульсировать, а уши закладывает ускоренный ритм собственного сердца. «Мог ли я оказаться на его месте?»       — Забудь о любви.       Когда прямо над ухом раздается чей-то низкий баритон, Чонгук забывает о том, как нужно дышать. Черт возьми, он действительно сказал свои мысли вслух, озвучил то, что должно было навсегда остаться в его голове. Как опрометчиво. Вся кровь вмиг отливает от лица, делая его мертвенно-бледным, совсем как белое полотно. Парень видит перед собой только чёрную пустоту, как будто ему посреди ночи вдруг приспичило открыть глаза и ещё разок обвести взглядом комнату. Он не может пошевелиться, словно этот самый голос заставил всё тело превратиться в камень одной только короткой фразой. Ему кажется, что уже вот-вот в зал кинотеатра ворвутся люди в служебной форме, подхватят его под руки, совсем как Хван Хёнджина из фильма, и он больше никогда не увидит свою семью. Чон в деталях воплощает в мыслях образ младших сестёр, матери и отца, чувствуя накатывающую влагу в глазах, как вдруг находит в себе силы сначала пошевелить рукой, а затем рывком развернуться, натыкаясь на пронзительный взор карих глаз из-под пушистых ресниц.       Мужчине, сидящему перед ним, можно было бы дать не больше тридцати. Его чёрный костюм, который даже с виду производит впечатление купленного за приличную сумму, идеально выглажен и вычищен, — тут и дневной свет не нужен, чтобы заметить очевидное. Тонкие руки, украшенные переплетением выпирающих вен, деликатно сжимают небольшую по размеру сумку без каких-либо нашивок и дизайнерских узоров, ограничиваясь лишь сдержанной надписью какой-то популярной фирмы на застёжке. Волосы, на макушке длину которых вряд ли можно было бы назвать официально допустимой, аккуратно уложены, за исключением слегка укороченных висков. Чонгук позволяет себе рассмотреть сначала внешний вид незнакомца, только после этого отмечая запоминающиеся привлекательные черты лица. Он скользит глазами по острому подбородку и такой же линии челюсти, по пухловатым губам и завидной форме носа. Несколько заметные скулы скорее указывают на генетическую особенность, чем на нехватку средств для покупки продуктов питания. Цепляют чужие глаза. Один из них, правый, украшен двойным веком, в то время как второй выглядит совершенно обычным и весьма распространённым.       — Ты пялишься, — юноша прерывается, после стороннего заявления действительно ловя себя на том, что только что беспардонно вглядывался практически во все мелкие детали. Неизвестный проводит кончиком языка по губам, в ответ глядя на расширенные чонгуковы зрачки, невольно сравнивая их с оленьими. Парень смущённо опускает голову, как положено выказывать извинение старшим, а затем с пару секунд опасливо смотрит на экран. До окончания фильма осталось совсем мало, ведь основной смысл уже был донесён и стал понятен даже тем, кто поначалу не мог разобраться в происходящем. Можно прикинуть ещё минут десять до финальных титров, дабы перед ними успеть сделать трагический, но совершенно справедливый и патриотичный финал.       — Извините, — робко выдавливает из себя темноволосый, стараясь больше не ловить чужой взгляд, дабы не выглядеть ещё трусливее, чем сейчас. Незнакомый мужчина говорил с ним на панмале*, не выказывая хотя бы толики уважения или намёка на него, в то время как Чонгук не смел разговаривать на панмале ни с кем, кроме Чонхи и Чонён, как с самыми близкими людьми. Даже к младшим школьникам он всегда относился как и ко всем посторонним детям, используя неофициально-вежливый стиль и не рискуя показаться невоспитанным грубияном. Конфуцианство, по правилам которого воспитывают в Чосоне всех без исключения, буквально обязывает почитать старших вне зависимости от обстоятельств, а еще лучше — почитать всех и каждого.       Они оба молчат, будто бы потеряв нить разговора, за которую можно было бы зацепиться в самом начале. Динамики шумят от голоса актёра озвучивания, пока тот активно распинается на какую-то непременно позиционную тему: что-то в роде агитации, как всегда. Люди, сидящие в зале, безмолвно впитывают в себя всю информацию, подобно губкам, не пускаясь в обсуждения или дискуссии. В помещении жарко то ли оттого, сколько зрителей одновременно сидят в нём, то ли оттого, что температура на улице достигла действительно высокой отметки термометра. Чону нестерпимо хочется дождаться следующего воскресенья, чтобы сходить к берегу Восточного моря, насладиться лёгким бризом и шумом волн, перестать думать обо всём хотя бы на пару часов. Сейчас он не даёт себе расслабиться, сидя на месте, будто на раскалённых углях или рассыпанных иголках, в ожидании подвоха.       В любой момент этот богатый незнакомец может решить дальнейшую судьбу Чонгука: услышав пускай и такую правдивую фразу, оброненную по глупой случайности, но трактовав её по-своему в негативном свете, он способен чуть ли не по щелчку пальцев обременить парня горой проблем. Власти, выбирая между безымянным бедняком и успешным богачом, не станут долго размышлять над тем, кого же всё-таки выслушать и кому поверить. Бесполезно пытаться отстоять свои права тому, кто изначально едва ли должен их иметь, с таким-то социальным статусом. Максимум — еда, жильё от инминбанджана, зарплата, низкосортная учёба и частичная медицина. Попробуй ещё только помечтать о чём-то большем.       — Ты вроде бы не дурак, раз такие вещи говоришь, но лучше бы тебе следить за языком, малец, — молодой человек не зол, не взбудоражен, да и вроде как абсолютно не воспринял сказанное Чонгуком как что-то незаконное и запретное. Его баритон звучит расслабленно и даже как-то скучающе, будто бы его совсем не впечатлил сюжет кинофильма, на который он купил билет из своего кошелька. «А чего ему, капля в море», — мысленно ворчит юноша, прекрасно зная, что так оно и есть. Этому мужчине бы сейчас дорогущий кофе в ресторане пить, а не по кинотеатрам расхаживать, раз ему не прельщает наблюдать за подобным родом искусства. Или просто премьера не удалась?       — Извините, господин, — подобно попугаю повторяет брюнет, вновь оборачиваясь на странного типа и почтительно склоняя перед ним голову. У него в мгновение отлегает от сердца, испуг в глазах сменяется лишь на менее заметную настороженность и волнение, когда наступает осознание того, что его не собираются сдавать дружинникам. По крайней мере, только если это не какой-то затянувшийся донос. В голове, как назло, всплывает сравнение с лисом и зайцем, когда первый играет со вторым, прежде чем нанести последний удар.       — Господин Ким, — требовательно заявляет лис, расправляя плечи и лёгким движением поправляя смоляной пиджак. Он испускает негромкий смешок, глядя куда-то за спину Чонгука, а затем лениво скользит по лицу младшего, задерживаясь на чуть подрагивающих губах. — Фильм закончился.       — О, — изумлённо ворочается кареглазый, избавляясь от смущающего взгляда. На экране уныло бегают титры, выказывая благодарность актёрскому составу и вообще всем, кто оказывал какое-либо содействие при создании кинокартины. Чон невесело вздыхает, оставаясь в растерянных чувствах касательно данной премьеры: вроде бы и всё понравилось, но в то же время чёткое осознание жгучей несправедливости осело мёртвым грузом.       Как только включается свет, а люди вокруг начинают подниматься со своих мест, парень тут же вскакивает, запуская руки в алый галстук и бесцельно ровняя его. Он чувствует слабый румянец на своих щеках больше от неловкости того, что с ним, зажатым и малоимущим, разговаривал состоятельный мужчина, ещё и без осуждения за то, что услышал. И даже факт наличия невежливой речи в свою сторону не смущал Чона, потому как это целиком и полностью право старшего. Пробираясь медленными шагами к выходу, он нутром чувствовал, как господин Ким идёт за ним следом, будто бы так и не определился, что делать с болтливым мальчишкой. Когда глаза по инерции жмурятся от яркого солнца, темноволосый прячет лицо в ладонях, постепенно раздвигая пальцы и привыкая к смене освещения. Жар неприятно обжигает кожу на руках, издевательски напоминая, что до дома пешком ещё идти и идти.       — Будь осторожнее, малыш, следующего раза не будет, — вслед за будоражащим шепотом следует невесомое касание к плечу, а потом все вмиг исчезает.       Когда Чонгук оборачивается, то странного господина рядом больше не оказывается.