Children of the River (Дети реки)

***

Цзян Ваньинь повёл Сичэня в гостевой дом возле самого дворца. Это была часть, обычно предназначенная для высокопоставленных не клановых членов ордена Ланьлин Цзинь или важных частных гостей главы ордена. В таком случае, Цзян Ваньинь, вероятно, всегда мог остаться в этих комнатах, и они были подготовлены для него, так как он был дядей по материнской линии главы ордена. Они также были близко к тому месту, где когда-то находились апартаменты Сичэня в Башне Кои. В то время, когда он еще не знал предательства настолько глубоко, что оно до сих пор причиняло ему боль, заставляя его сердце кровить. Сичэнь позволил своему взгляду блуждать, пока он ждал, как Цзян Ваньинь зажжет несколько ламп и принесет вино, которое он намеревался выпить, вместе с водой для Сичэня. Комната выглядела более жилой, чем комнаты, в которых он остановился, что поддерживало уверенность в том, что они не только подготовлены для главы ордена Юньмэн Цзян, но и то, что посещал он их довольно часто. Достаточно часто, по крайней мере, чтобы оставить здесь некоторые личные вещи. Слабый запах лотоса. Безделушки и небольшое состояние беспорядка, на которое Сичэнь обратил внимание ещё во время последних двух посещений кабинета Цзяна Ваньиня в Пристани Лотоса. Цзян Ваньинь вернулся, босые ноги мягко подошли к коврикам, расстеленным на полу, и он налил Сичэню немного воды, а себе мелкую чашу вина. Затем он опустился со скрещенными ногами и глубоко вздохнул. - За бессонницу, - сказал он и поднял чашу в знак приветствия, прежде чем осушить ее за один раз. Он сразу же наполнил еще одну. - Хм, это да. - Почему ты не можешь уснуть? Кошмары? - О, ничего серьезного, - вздохнул Сичэнь, слегка потягивая воду. - Просто… мысли. Беспокойство. Страхи. Я лежу в кровати и сон не идёт ко мне. Я пробовал медитацию, пробовал травы, чай, упражнения. Ничто из этого не помогло. - Хм, понимаю. - Цзян Ваньинь посмотрел на чашу в руке, таким взглядом, словно она может дать ответ на все вопросы. Затем он тихо признался: - Я всегда плохо сплю, когда вдали от Пристани Лотоса. Сичэнь не должен спрашивать, почему. Он предположил, что существуют разные причины, по которым Цзян Ваньиню может не нравиться быть вдали от дома. Прежде всего, воспоминания об сожжении Пристани Лотоса, которые все еще преследуют его, и Сичэнь не хотел напоминать ему об этом неуместным вопросом. Однако оказалось, что ему даже не нужно спрашивать. Цзян Ваньинь поморщился, делая еще один глоток вина, прежде чем сказать: - Я просто скучаю по своим детям. Я стараюсь, чтобы они не были слишком зависимыми от меня, но кажется, это я нуждаюсь в них. Меня беспокоят мелочи. Что я не сказал им спокойной ночи. Что я не позаботился о том, чтобы они правильно поужинали. Что, если Минь-эр плачет и никто не может ее утешить? Я знаю, что Фэй Фэй проводит с ней больше времени, чем с кем либо, и она точно знает, что делать в любой ситуации, которая может возникнуть. Но я полагаю, что я так же, как и ты, - переживаю, беспокоюсь. - Это нормально, - заверил Сичэнь. - Ты - их отец, и ты их любишь. Скучаешь по ним и беспокоишся - это то, что родители чувствуют, когда они не рядом со своими детьми. - Ты знаешь, я думал, что готов стать отцом, ведь будучи упёртым и совершенно невежественным мне удалось вырастить своего осиротевшего племянника. - Он невесело усмехнулся. - Но Цзинь Лин был один. Я мог привязать его к груди и прилететь в Цинхэ, если бы мне пришлось. Я брал его с собой везде, куда бы я ни пошел. Но с двумя, а теперь с тремя из них? Это невозможно. В первый раз когда мне надо было оставить Чунь-эра и Юн-эра дома, я плакал сильнее, чем они. Я был так напуган, мне казалось если сейчас я уйду, то больше никогда их не увижу. Удивление Сичэня погрузило их в молчание, и Цзян Ваньинь снова начал пить. Услышав не только о том, что на плечи другого человека легли тяжелые заботы, но и о том, что его волновало, и тем не менее, он раскрылся перед Сичэнем. Это было удивительно. И он полагал, что доверие, проявленное так уверенно, должно быть оплачено той же монетой. - Я любил его. Слова, тем не менее, вырвались из него прежде чем он подумал их сказать. Просто упали в тишину, словно тяжелый камень, в тихие воды пруда. Голова Цзян Ваньиня оторвалась от того положения, где он опирался на нее одной рукой, и в его глазах было что-то резкое. - Ты- … - Я любил его, - повторил Сичэнь, сжимая пальцами толстую ткань одеяла, все еще лежавшего на его плечах. - Я любил его, и я убил его. Затем на лице Цзян Ваньиня прошла тень, вещь настолько темная и опасная, что Сичэнь вынужден был отвести взгляд. Было достаточно сложно говорить об этом и рассказывать о боли, зажатой между ребер Сичэня, как отравленный осколок, и обречённости сталкиваться с отвращением и обвинениями других. Особенно того, кто ранее проявил к нему доброту и доверие. - Вот о чем я думаю, когда лежу без сна, не в силах успокоить свои мысли. То, что он умер по моей вине. Я дал в руки убийцы оружие, которым он был убит, и разве это не делает меня тоже виновным? - Он сделал паузу, разжимая руки и глядя на свои открытые ладони. Представляя на них кровь. - Интересно, значит ли это, что я действительно любил его, ведь мы не хотим причинять боль, тем кого любим, не так ли? Но я так и сделал. - Хотя это даже не самое худшее. Хуже всего то, что я задаю себе вопрос… если бы ничего из этого никогда не открылось, разве я не узнал бы…? Нет. Я знаю, что никогда не узнал бы, что я это сделал. И это пугает меня. Что еще я сделал, не зная? Кого еще я случайно обидел? Кого ещё лишил чего-то моим неправильным выбором? Мог ли я это увидеть и остановить? Смог бы я спасти его? - Ты не можешь так думать, - прервал его Цзян Ваньинь. - Ты сойдешь с ума, если будешь задавать себе эти вопросы. - А потом, мрачно: - Я знаю. Сичэнь продолжил, сделав вид, что не услышал его слова - он не мог слышать их, не мог пропустить их сквозь толстую стену ненависти к себе, которую он возвел вокруг. Он выплюнул слова, заставив их преодолеть ком в горле и слезы, которые, скатились по щеке: - И как только я забываю об этом… Я начинаю ненавидеть себя за убийство единственного человека, который мог бы когда-нибудь дать мне ответы. Я ненавижу себя за то, что убил его, потому, что у меня никогда не будет возможности спросить, почему? Почему ? Почему ты сделал это, почему ты должен был выбрать нас, почему ты не мог быть просто человеком, в которого я верил? Он был моим другом. Моим братом. Я доверял ему. Я доверял ему жизнь человека, которого я любил. Он предал меня, и я никогда не узнаю почему. Он сделал паузу, затаив дыхание, вытирая лицо рукавами, не переживая, что испачкается белая ткань. - И как только я отпускаю это, - повторил Сичэнь более тихо. - Как только я отпускаю это, я нахожу часть в себе, которая наслаждается его убийством. Она думает, что это было мое право - отомстить и сделать с ним то, что он сделал… И я знаю, что это неправильно. У меня не должно быть таких мыслей: кровожадных, мстительных, обиженных. Но они есть, и это пугает меня еще больше. Что, если это делает меня не лучше, чем он? Или что, если это делает его не хуже меня? Наконец, шмыгая носом, он опустил голову на грудь. Побежденный. Измученный. Несмотря на боль, стискивающую его грудь, и слезы на его щеках, Сичэнь думал, что, возможно, он сможет спать сегодня вечером. Позволив себе выговориться ... Но потом он вспомнил, что был не один. И вдруг он испугался мысли о том, что ему придется выслушать осуждение Цзян Ваньиня. Прежде чем он успел собраться с мыслями, краем глаза он увидел руку. Руку, держащую неглубокую чашу, наполненную вином. - Возьми. По какой-то причине это испугало Сичэня, и он осторожно оттолкнул чашу от себя. - Спасибо, но я думаю, что сегодня принёс тебе уже достаточно хлопот. - Ты уверен? Если кто-нибудь заслужил эту чашу, то это ты. - Я уверен. - Он слабо улыбнулся, касаясь рукой опухших уголков глаз. - Я не хочу терять контроль. В глазах Цзяна Ваньиня царило понимание, и он безмолвно убрал руку. - Тогда за нас, - сказал он, подняв чашу. - И за все дерьмовые заботы и страхи в наших сердцах. Затем он выпил.

***

Сичэнь открыл глаза, чувствуя, как солнечный лучик попал на лицо. Мягкий утренний свет просачивался сквозь бумажный экран, украшенный красивыми птицами и цветочными мотивами с пионами "сияние средь снегов". Память медленно возвращалась. Он был в Башне Кои. И он провел последнюю ночь в комнате главы ордена Цз.. в комнате Цзян Ваньиня. Видимо, он, заснул в какой-то момент. ...Они продолжали говорить о своих разбитых, израненных серцах. Потом о более простых вещах - на нейтральные темы, темы, которые не разрывали бы их души на куски, чтобы с утра снова пытаться собрать себя заново. Со временем Цзян Ваньинь опьянел, что было естественно при употреблении такого количества вина, хотя это заняло гораздо больше времени, чем предполагал Сичэнь. - Я собираюсь лечь,- сказал Цзян Ваньинь, довольно четко и ясно, несмотря на то, что он был пьян. - Чувствуй себя как дома. Таким образом, Сичэнь поступил именно так. В то время как Цзян Ваньинь, естественно лег на свою кровать, Сичэнь удобно устроился на подушках на диване. Там, где он, и провел всю ночь.... Со стоном, он размял плечи и шею, чувствуя стреляющую боль от того, что спал в неудобном положении. Несмотря на это и сухость его глаз, он чувствовал себя удивительно хорошо. Отдохнувшим. Словно он ранил своё сердце, но вместе со всей кровью и отчаянием он выпустил от туда немного яда, который отравлял его. Было еще рано, лучи солнца падали на окна под небольшим углом и растягивали длинные, бледные тени на полу. Было очень тихо, дул прохладный ветерок, и пение нескольких птиц было единственным звуком, который Сичэнь мог слышать. Очевидно, Цзян Ваньинь еще не проснулся. Никто, вероятно, не проснулся, за исключением Ванцзи внизу в чужих гостевых кварталах, пунктуально поднимаясь, как любой член клана Лань. Сичэнь осторожно встал с дивана, плотно накрыв плечи одеялом, обмотав его по бокам, и вышел из боковой двери ведущей на небольшое крыльцо, и осторожно прикрыл ее. Он глубоко вдохнул свежий утренний воздух, закрывая глаза от восхода солнца, ласкающего его лицо. Здесь было уютно. Почти так же уютно, как в Облачных Глубинах. Пахло не так как обычно, зеленью и цветами вместо дождя. Но он мог позволить себе представить, что он дома. Не хватало только одной вещи. Сичэнь потянулся к поясу, мимо нефритовой подвески к месту, где он всегда носил с собой Лебин, куда бы ни шел. Прошло довольно много времени с тех пор, как он играл на сяо, но он осмелился сразу же прижать ее к губам, начав играть мелодию, которая плавно звучала, мягко вливаясь в шум лёгкого ветерка и пения птиц. Когда он собрался сделать первое повторение, его губы изогнулись в улыбке, и его глаза снова закрылись в сладком удовольствии, когда к его сяо присоединилось величественное эхо гуцинь. Ванцзи, он звал. Ванцзи, брат. Ты там? Здесь, ответил гуцинь, легко соединяясь с мелодией. Язык запросов, который они использовали для общения с помощью звука, был неточным и неполным. Но Сичэнь преуспел в том, что вплел в музыку интересные маленькие мысли, а не то, что он, вероятно, сказал бы, стоя рядом с Ванцзи. Он построил крошечную историю вопросов и ответов - потому, что именно из этого в основном состоял «Запрос», и большая часть его словарного запаса звуков была сосредоточена вокруг этой структуры - просто чтобы услышать веселье Ванцзи через смягченное движение его пальцев. Он представил, как он сидит на крыльце своих комнат или, возможно, еще дальше, чтобы не разбудить мужа музыкой своего инструмента. Ванцзи играл все четко и понятно, внимательно прислушиваясь к следующей песне Сичэня, которая будет дополнять и поддерживать его собственную мелодию. Они общались между собой какое-то время. Солнце продолжало подниматься, тепло его лучей усиливалось со временем, пока Сичэнь не почувствовал, как его щёки покалывает, а губы стали сухими. Спасибо, сказал он. Я тебя люблю. До скорого. Да. Да. Да, ответил гуцинь. Со счастливым вздохом Сичэнь опустил Лебин и обернулся, почувствовав присутствие незнакомого слушателя. - Доброе утро, Цзян Ваньинь, - сказал он, улыбаясь видя как другой пытается - но ему это не удается - скрыть широкий зевок за ладонью. - Утро, - проворчал он в ответ. - Я слышал, ты играешь. Разве это был не гуцинь? - Да, это был Ванцзи. Я разговаривал с ним. Цзян Ваньинь на мгновение уставился на него, все еще выглядя немного уставшим. Взгляд Сичэня скользнул по нему и он заметил, что Цзян Ваньинь был одет в парадную накидку, но Саньду не было на поясе, а украшение для волос, которое он носил, было более сдержанным, чем те, которые он обычно выбирал. - Пожалуйста, скажи мне, что на самом деле ты имеешь в виду Лань Ванцзи, а не чертову гуцинь, которая имеет то же имя, что и он, - наконец сказал он. Это рассмешило Сичэня. - Нет, я на самом деле имею в виду моего брата. Но я понимаю эту путаницу. Ванцзи был ... не очень творческим ребенком. Умным, но не творческим. - Слава богу, что ты не назвал свое сяо Сичэнем, - пробормотал Цзян Ваньинь, снова зевая. - Ты голоден? Я очень. О, и после завтрака я встречаюсь с Цзинь Лином. Если хочешь, можем пойти вместе. - О, я бы не хотел навязываться… Цзян Ваньинь отмахнулся от него рукой. - Ничего подобного. Мы просто смотрим на щенков. Сичэнь уставился на него. - Щенков? - Да, щенков. В Башне Кои самый лучший питомник, и я хотел выбрать щенка на день рождения Чунь-эра. - Выражение его лица внезапно сменилось улыбкой - такой, которая заставила Сичэня почувствовать мурашки по коже. - Плюс, я слышу, как мой брат будет совершенно напуган кучкой пушистых шариков. Я давно не слышал, как он кричал, и мне пора отомстить за последний раз, когда он меня разыгрывал. - Ну, раз так, то я не должен пропустить это. - Сичэнь улыбнулся. - И я обещал тебе поговорить с твоим братом о чем-то. Глаза Цзян Ваньиня расширились. - Да, ты обещал.