за тобой я

Эдик разговаривает, и Ефиму очень страшно. Он ко всему уже привык, вроде. И к редкой похвале, и к нередким комментариям, и к бесконечному пацанскому гону (на который даже Ефим не способен, ну одно дело парой едких фраз человека засрать, а другое — часами разгонять на пару с Никитой, насколько другой этот человек ущербный, как Эдик может), и к угрюмому молчанию, и к сосредоточенному молчанию, и к вдохновлённому молчанию, и к Ефим-ты-заебал молчанию. И к Ефим-охренеть-ты-крутой молчанию тоже привык. Ну, Ефиму нравится считать, что такое у Эдика в запасе есть. Дело вот в чём: Эдик, когда напивается, более разговорчивым не становится обычно. Ефим тоже, и на них дивятся все вокруг: мол, Фима, вот ты по жизни какой пиздливый, чего тебя коньячок так затыкает накрепко? А с Эдиком ещё удивительнее. Считается же, что бухло язык развязывает тем, кто молчит обычно в тряпочку, но Канарян — ну наверняка назло — все стереотипы ломает. Ломает, да. Обычно. Не сегодня. — …ну и он ржал надо мной. Тоже штрих мелкий ещё был, а уже покатывался, ну, как меня в леса тянет. А я что, я молчал, мне какая разница? Меня зато из училища не выперли, а его выперли. И до свидания. — Оревуар, — поддакивает Ефим, которому очень страшно. Потому что, видимо, дело в том, что это не коньяк и не водка, а винишко, и Ефим даже не знал, к чему приведут его случайные эксперименты. По бутылке на каждого — и Канарян готов пиздеть как миленький, даже когда его никто не спрашивал. Никто — это Ефим. Нет тут больше никого, кроме них двоих (да и хер там кто пройдёт в их комнату, Ефим коршуном налетит, если надо, пошли они все подальше, мудаки двуличные); Ефим вино притащил, четыре бутылки на всякий случай, а Эдик из магазинной полуготовой еды сварганил что-то вдохновляюще крутое. Ефим не особо следил, что именно там получилось, кроме того, что было дико вкусно; ну то есть, нет, в начале вечера он даже помнил рецепт, — Эдик его не зря трижды повторил, — а сейчас в сознании и на языке осталось только что-то про свежие овощи и безглютеновую пасту, — «заебал ты со своим веганством, крашеный». Заебал — а еду соответствующую получает исправно; Ефим доволен. Ещё Ефиму страшно, потому что: — Я это чё к чему, дядь. Идти надо своим путём и всё, — потому что Эдика не остановить. — Вот на тебя гонят, и гонят, и пошли они нахуй все. Согласен? Потому что им стрёмно, что зелёная сопля девятнадцати лет, или сколько тебе, их всех одной левой уделает. — Мне столько, — оторопело соглашается Ефим; он заслугой своей до сих пор считал то, что Эдик его имя выучил быстрее других, а тут аж возраст. Шокирующая сенсация. — Да я знаю, — отмахивается Эдик. — Это тебе кажется, что я не слушаю. Я всё слышу. Мотаю… — На ус! — ржёт Ефим, не выдерживая, и Эдик смеётся вместе с ним, ещё одна редкостная сенсация. Не потому, что слишком редко случается, а потому, что Ефиму нравится очень. Ну вот ничего нет в Канаряне такого; Ефим — эстет классический, и привлекает его чаще классика, а Эдик — с какой стороны ни глянь — ни под какие каноны не ложится со своей лысиной, и усами, и осанкой отсутствующей, и господи (как сказал бы Толик, не к ночи будь помянут), взяти і пошкодувати тебе хочеться. А потом — как слушать начнёт. Как готовить начнёт. Как думать начнёт. Как улыбаться… Ефим всё ещё не понял, за что ему наказание такое; но, в принципе, смирился. — На ус, да, на ус, на усы. Ну ты понял? Не слушай их никого. Они ни черта про тебя не поняли. — Вот заявочки, — бормочет Ефим; Эдик сидит рядом с ним на кровати невозмутимо, откупоривает так же невозмутимо третью бутылку сухого красного. Ефим темпранильо выбрал, вот чего их, небось, так уносит. — А ты понял? — А я тоже ни черта не понял, — легко пожимает плечами Эдик; разливает вино по бокалам, которые Ефим вчера спёр с павильона, потому что лежали плохо, никому не нужные, бедняжки; Настюха полчаса над ним ржала. — Но побольше, чем эти все. И всё? — Ты вот ровно сейчас опять дар речи потерял? — по-честному охреневает Ефим, молча принимая от Эдика свой бокал. — Собака усатая. — Да похвалю я тебя, — Эдик смотрит проницательно вдруг совсем, у него это всегда неожиданно включается, Ефим всегда безоружен и оттого зол немного. — Похвалю, дядь, не гони. — Ага, я ж сопля зелёная. Мне как ребёнку, только по голове погладь и я поплыл, — кисло отзывается Ефим, вино тоже кажется ему кислым; собственный голос — кажется в нужной степени едким, вот это достижение. Эдик смотрит на него хмельным, но всё таким же проницательным взглядом, — и добрым ещё, — смесь убойная, Ефиму даже не страшно уже от всех этих разговоров внезапных, он просто, ну, плывёт реально, вопреки всем своим возмущениям, а хвалить-то ещё и не начали. — Ну ты дурной? — Неа, — Ефим расплывается в улыбке; ещё глоток. — Просто… — Просто если к словам не приебёшься, то день зря прожил, я ж говорю, понял я тебя хоть чуть-чуть, — Эдик усмехается в усы, придвигается ближе, то ли вплотную, то ли на миллиметр. — Чуть-чуть. Я в кухне шарю, в природе шарю. В людях не особо. Кто б мне рассказал, чего ты вообще хочешь, Ефим. Ладно. Ефим смотрит на него, и Эдик смотрит в ответ; воротник футболки у него съехал, усы причесал бы кто, и глаза пьяные-пьяные, внимательные. Не злые. Как будто вот прям ему надо. Ладно, ладно, ладно; Ефим чокается односторонне, чуть не выбив у Эдика бокал из рук, улыбается шире. — Да я сам и расскажу.