за тобой я

— Твоя проблема, — провозглашает Ефим, чуть не срываясь на истеричный какой-то хохот, — это глупость. Эдик напрягается автоматически: не время и не место Ефиму встревать в тупые перепалки, на которые он и так горазд на площадке. Они-то не на площадке сейчас. Спасибо дядь Жене и его стремлению всех в мире помирить, поженить и подружить, — торчат в комнате у них с Никитой всем их недобитым составом. Этого, шапочного, — Макса, точно, — не хватает отчётливо; как будто рядом с сидящим на кровати дяди Жени Владом зияет такое огромное, высоченное пустое место. В него б как раз вписался молчаливый чувак в красной шапке; Эдик вдруг понимает, что гораздо проще ему вспоминать имена тех, кто ушёл, а не тех, кто остался. Ну хотя не со всеми так. Вот Ефима — забудь, попробуй; Ефим сидит на полу, скрестив ноги в какой-то неимоверной складке, — поза лотоса это называется, что ли? — и залечивает хмурому Никите за свои карты Таро. — Чего ты скис? Перевёрнутый Шут, понял? — Ефим чуть ли не в нос Никите тычет картой, но стоит тому протянуть руку, тут же отшатывается. — Не, не трогай, нельзя. Моя колода — это моя колода. — Ты меня глупым только что назвал. Ефим вздыхает так тяжко, будто на его плечах все грехи мира; Эдик непроизвольно залипает на яркую мимику, — глаза Ефим закатывает, словно он на кастинге каком-то актёрском, и вот глаза правильно закатить — единственная задача, не меньше, — Эдику вообще сложно воспринимать Ефима шефом вне кухни. Ну, не похож он на шефа. То есть, да, опыт (ага, в его, бля, великом девятнадцатилетнем возрасте), поездки там какие-то, стажировки, кондитерка, необычный взгляд, все дела. МастерШеф, в конце концов. Но стоит Ефиму снять форму — и нихрена он не кондитер, как там это, пастри шеф? Не пастри шеф он. Ему б в актёры, реально, ну или как-то публику развлекать. Или просто по миру ездить — путешествовать. Или в блогеры. Или в поэты. Короче, Эдику кажется, что Ефим себя ужимает; ну зачем ему съёмки эти? Десертики его — зачем, когда пацан может всё и даже больше? — Да что ж с тобой, ну смотри, не называл никто. Перевёрнутый Шут, алё. Обозначает, какая у тебя проблема сейчас. Вот он обозначает, что ты будешь глупым, неосторожным и всё такое. Что безответственность тебе помешает, ну там, дойти до успеха. — Вот, — фыркает Никита, — опять глупым назвал. — Я тебе помочь пытаюсь, — серьёзно абсолютно говорит Ефим; Эдик ему верит, как ни странно. То есть, он понимает — теперь уже понимает прекрасно, — что, будь случай, Ефим Никиту сольёт и не поморщится, и глазом не моргнёт, и ничего ради этого особо не пожалеет. Но эти его расклады карточные… У Ефима на них не то что глаз горит, но в лице что-то там меняется. Как будто он с этими делами не шутит, и Эдику — глядя на такое — шутить тоже вдруг не хочется; у всех свои отдушины и своя вера. — Дальше давай, — командует Юля, и Ефим смеётся. — Я тоже хочу, у нас тут очередь на гадания. — Не гадания это, — отмахивается Ефим, переворачивает следующую карту; вечная его прядь волос лезет ему в глаза, гримёров-то нет, чтобы доебаться, и Эдик слишком далеко сидит, чтобы протянуть руку и поправить. Хочется; так хочется, что аж жутко с себя самого. Лучшая защита, говорят, нападение, но Эдик прямо сейчас напасть не может. Потому что это не съёмки, где у него чисто случайно Ефима получается задавить рабочими моментами и особо не замечать, пока не укажут; это не тишина их комнаты, где Ефим примолкает и обнажается во всех смыслах, кроме в последнее время прямого. Это компания людей, которые Эдику слабо интересны, и Ефим среди них — со своими картами, почему-то свой, его не задавишь, авторитетом не задвинешь и не обидишь, пока он такой, — нажравшийся вина своего в противовес всеобщему пиву, расхристанный немного, щёки покраснели двумя неровными пятнами. Такой Ефим готов всерьёз сделать кудрявому расклад на своих блядских Таро; такому Ефиму на желания и страхи Эдика наплевать, и Эдик его понимает. Понимает молча. — Так, Колесница… Дядь, да у тебя всё об одном. — Тупость какая, — бормочет Никита, и дядя Женя несильно стучит ему в плечо кулаком. — И что это значит? — Ну что влияет на проблему. Всё то же. Перевёрнутая опять. Типа ты перестанешь себя контролировать. Эдик не верит в магию в том тупом, расшаренном на публику смысле; в бога не верит и в эти побочные каналы от гадалок и ясновидящих — тоже. Но он слушает Ефима и думает вдруг: Никита уйдёт, может. Возьмёт и уйдёт, правдоподобно звучит же. Ефим, блядь, сирена сладкоголосая; ему веришь, даже когда дичь порет. — А эта вот… Про последствия… О! — Ефим ржёт над чем-то своим, Влад щурится на него слишком дружелюбно: — Чего это? Там ангелок нарисован? — Умеренность! — Ефим всё проржаться не может. — Моя любимая! Короче, понял, совет в том, чтобы быть спокойным и в гармонии. И не конфликтовать ни с кем. Никита, — Ефим демонстративно первым приподнимает свою бутылку, забросив давно бокалы, замирает, пока все остальные не сделают то же самое, и первым же пьёт из горла; случайные капли красного вырываются из горлышка и падают на горло; Эдик прослеживает их недолгий путь, забивая пивом собственные дикие мысли, — давай не конфликтовать? — Давай, — у Никиты максимально неестественный голос; это шутки всё, это должно быть смешно, и все смеются, кроме Эдика. Эдика грузит, а от осознания этого — грузит ещё больше; тут сегодня все на лайте, а ему в башку лезут мысли как раз об этих конфликтах, потому что слишком редко он об этом задумывается. И о Ефиме мысли лезут — потому что всегда лезут, и никуда не деться, Эдик по-всякому уже пробовал. — Я пошутил, дядь, — грубо смеётся Ефим. — А зато карты не шутят. Щас посмотрим, что тебе со всем этим делать, — он переворачивает последнюю карту и ржёт пуще прежнего; Эдик подаётся вперёд, чтобы высмотреть, что там. Луна, вроде. — Надо преодолеть страхи. Не бойся, Никит. Дядь Жень, скажи ему, чтоб не боялся. — Не бойся, Никита, — смешливо повторяет дядя Женя, добродушный как Дед Мороз и такой же невозмутимый. — Как скажете, — опять фыркает Никита; смех у него не очень естественный, и тишина в комнате повисает примерно такая же. Напряжённая. Не свои они друг другу всё-таки, совсем не свои; Эдик вдруг очень хочет свалить и непроизвольно смотрит на Ефима. Тот успел вытянуть ноги так, что пятками почти упирается в носки Эдика; складывает свои бесчисленные карты обратно в ровную колоду, спокойный и пьяный — ну осталось только насвистывать начать. — Предлагаю тему сменить, — тянет вдруг Давид, и все неловко смеются; Юля громче нужного заводит какую-то свою тему про кейтеринг, и все подключаются, только Эдику не интересно ни хрена. Кейтеринг, ага, целая компания в одном лице; нет, Юлька молодец и всё такое, но не впечатляет. Мало что уже впечатляет, а Эдику хочется. У него без этого взгляд даже не фокусируется… Вот и сейчас еле-еле; да и то — на Ефиме, который легко подскакивает, секундой дольше нужного ловит равновесие, оглядывает всех, открывает уже рот. Попрощаться, наверное, хочет. Эдик ловит его взгляд, поднимает брови; Ефим слабо улыбается в ответ, пожимает плечами, глаза у него усталые, а лицо мальчишечье, Эдику смотреть — и не насмотреться, и пусть, к хренам ко всем, на следующей неделе Никита свалит или кто угодно ещё; с Ефимом хочется до финала. Посмотреть на него подольше. Ефим делает шаг вперёд и снова как будто бы запоздало удерживает сам себя ровно в пространстве; Эдик поднимается тоже: — Пойду малого дотащу. — Перебрал, — смеётся Влад, — к гадалке не ходи! — А иди ты, — смешливо отмахивается Ефим; не сопротивляется, когда Эдик встаёт рядом, сам ухватывает его за локоть. — Идите все! — ухватывает и тащит, на пороге оборачивается только. — Спокойной ночи, ребят. — Ночи, — бурчит Эдик следом; ответов не выслушивает, потому что они уже захлопывают за собой дверь. Идти — три шага почти буквально, с этим они справляются, но Ефим отпускает его локоть у самой двери их номера, сползает по стенке картинно так, — ну актёр, блядь, актриса погорелого театра, — руки складывает на коленях, снизу вверх смотрит. Как щенок чисто. Эдика эта хуйня не должна трогать; а она трогает. — Я устал, — сообщает Ефим; он не ноет, как мог бы, а именно сообщает, и от этого не отмахнуться. — Ну чё ты завис, Канарян, или сядь, или уйди? Эдик тормозит две секунды, садится; Ефим роняет голову ему на плечо так неровно, что крашеные пряди лезут Эдику куда-то в лицо и в ухо, но жаловаться не на что. В коридоре — если их двоих не считать — тихо, как в лесу в редкие минуты покоя, и Эдику… спокойно. Жизнь ебанутая. — Я устал, — повторяет Ефим. — Нагадался? — Да пошли они, — Ефим шмыгает носом; в этом снова ни капли нытья, Эдик знает, отличать научился. В какой момент? — Нет. Нас ещё столько народу, столько конкурсов ещё этих, фартуков. Я хочу, чтоб свалили они все. В финал с тобой хочу. Десерт кстати почти придумал, про скачок в будущее. Не додумал, напомни на трезвую? Посоветуюсь. — Напомню, — усмехается Эдик; Ефим жмётся к нему сильнее, обнимает себя руками, два часа ночи и завтра съёмки; Эдик приобнимает его за плечи. — Чё ты, соберись, немного осталось. Щас уже все остальные сольются… — Ага, если ты меня не сольёшь. — Заткнись, — ласково советует Эдик; он уже не знает, как объяснить свою разницу между рабочим и личным, а потому бросает в целом что-то там объяснять. — Щас сольются, финал сыграем. Что там в десерте? — Классика, — бормочет Ефим. — Шоколад… Лесное чё-то хочу. У меня в заметках, потом… Шишки, может? Чё скажешь, лесник? Дурак. — Шишка у тебя на лбу щас будет. — Очень грубо, — Ефим голову поворачивает, тычется ему в шею носом, губами, уставший и совсем не ребёнок; у Эдика что-то щемит там, где, если верить посторонним, должна быть душа. — Гру-у-убо, Канарян. — Я тебя сейчас тут брошу и обратно уйду. — Тусоваться, — тихо ржёт Ефим. — Тусить. Эдик Канарян, тусовщик. Дурак. — Подниматься будем, нет? — Нет, — Ефим вжимается в него вплотную уже совсем; вздыхает удовлетворённо, слабо проезжается по руке Эдика пальцами; дышит спокойнее. Ну, нет — так нет.