за тобой я

— Банановое пюре, — бормочет Ефим; строчит в потрёпанном блокноте быстро-быстро, с такой скоростью венчиком даже не работают. — Коричневый сахар, белый сахар, грецкий орех… — Дядь, — зовёт Эдик, но Ефим не откликается, продолжает только бормотать и продолжает записывать. — Дядь, ты чего? — Подожди… Масло грецкого ореха — может, лучше пятьдесят? Нет, сорок пусть будет, как было… — Ефим. — А? — он вскидывается наконец, резко и дёргано; смотрит на Эдика непонимающе. Похудевший, усталый, по-новому выкрашенный, спасибо гримёрам; Эдик замечает всё это, потому что он замечает детали, что бы там кто ни говорил. Он замечает, он всё замечает. Просто не хранит обычно в памяти, потому что его башка — не склад для ненужных вещей, и ему не жизненно важно помнить, какая у кого фамилия, сколько дома ждёт детей и всё вот такое. Ну не нужно. Детали Ефима — отправляются к Эдику на склад; он хранит их бережно, потому что — и это бывает редко — знает, что вот эти штуки ему когда-нибудь пригодятся. Фима успел четыре раза возненавидеть и полюбить свой нынешний цвет волос, нудит как сука на ранних подъёмах перед съёмками, смеётся громче всех в качестве защитной реакции и обнимает себя руками, когда нервничает; Фима мечтает однажды создать такой десерт, который все будут знать как «Кравченко», и вообще насчёт этого не шутит; Фима делает вид, что не умеет работать в команде, но работает в ней лучше всех. Фима ненавидит всех гримёров и костюмеров на МастерШефе и собирается после шоу сделать ещё пару-тройку пирсингов. Фима агрессивно уверен в своих знаниях и — иногда — панически не уверен в себе. — Ефим. — Что? — Что ты делаешь? — Выписываю всё, что может пригодиться, — Ефим хмурится, привычным жестом зачёсывает назад встрёпанные волосы, движения аккуратные, будто выточенные, так бережно держат в руках пинцет и Ефим — себя в пространстве. — Ну понял, мало ли, что там будет. Мало ли. — На битве?.. — Эдик! — Ефим почти орёт, дёргано, возмущённо, Эдик почти пробивает лоб ладонью, потому что — ну, реально, зачем зря предполагать? — Не сглазь, а, какая битва. Мне прошлой хватило, — он смотрит серьёзно и всё ещё немного виновато; Эдик не знает, как объяснить, что всё, забыли, проехали, последнюю битву чёрных он сам оставил уже позади. Потому что, в сущности, ну что ему тот Никита? Каждому по возможностям, каждому по заслугам; Эдик не вылетел в итоге и Ефим не вылетел тоже. Эдик оставил прошлые съёмки за плечами, и только теперь понимает, что Ефим — нет. — Да забей, дядь, ну реально, хорош. — Хватило, — упрямо повторяет Ефим; вздыхает, отбрасывает на тумбочку блокнот. — Не на битве, короче, просто с этими, — улыбается едко, почти хищно, — с моими любимыми. Вдруг будет свободная форма, скажут — мутите что хотите? Про то, что придут участники первых сезонов, им рассказали заранее; не предупредили, правда, кто это будет, ну Эдику и не сильно интересно, не то чтобы он вообще себе наверняка представлял, кто участвовал в «Профессионалах» в прошлом году. Ефим вот участвовал: очередная деталь на ментальный склад. — Да вряд ли скажут. Чё думаешь? — Про гостей наших завтрашних? — Ефим всё скалится; Эдик в глубине души рад, что это выражение лица больше на него самого не направляется. — Да, а чё, они в том году про меня забыли раньше, чем шоу началось. В этом… В этом пускай не забывают. Эдик хмыкает, подбадривая: — Корону поправь, щас слетит. — Помоги лучше. У меня этот рецепт бананового хлеба, что поменять? Чувствую, надо поменять, — Ефим уже подбирает свой блокнот, подскакивает, тычет им Эдику назойливо в грудь, куда деваться — приходится взять. Руки у Ефима дрожат немного. *** Эдик уже на съёмках понимает: не показалось ему. Детали он хорошо умеет замечать, хуже — хранить, а ещё хуже — анализировать. Но тут уже никуда не деться; он смотрит на Ефима и понимает, что тот боится. Переживает, как никогда не переживал, даже на прошлой неделе. Эта самая неделя как будто в упадок его какой-то ввела, что ли, ёбаная битва чёрных; и если Эдик после неё всех порвать готов, чтоб никогда больше в такой позиции не оказаться, то Ефим… Ну, не сник, нет. Просто устал, как и говорил. Просто — у Эдика ощущение такое — резко стал тем, кто видит стакан наполовину пустым, и в целом, типа, готов к тому, что пустым он будет сразу полностью; у Эдика хуёво с метафорами и ещё более хуёво с какой-то человеческой демонстрацией поддержки. Вчера он до потери пульса Ефима обнимал — но, бля, счастье, что крашеный сам попросил. Что напрямую посмотрел, что напрямую сказал — обними меня, — почти приказным тоном, почти взвинченным, и Эдик не мог не послушаться, и они пролежали так часа два, пока не заснули оба. Сегодня Ефим на взводе, на тихой, выдержанной истерике почти с самого начала; Эдик помнит тихое и требовательное «обними меня» и трогает его так часто, как только может, вопреки всем, — вообще, блядь, всем, — своим собственным привычкам. Вопреки старым договорённостям — становится за поверхность первым и сам зовёт Ефима туда, не позволяя ему куда-то там бежать, чтобы что-то там занять. Вопреки необходимости быть полностью сосредоточенным — позволяет себе переживать, и это та ещё трясина ебучая. Засасывает. Стоит себе позволить — и он уже не может остановиться; даже к Сашке ходит раньше, чем тот попросит, его блюдо попробовать, и, ну, — вот поэтому нет у него обычно желания отвлекаться. Потому что Сашка его волновать не должен ни первым, ни вторым, ни третьим; потому что Ефим почти трясётся, глядя на свою хреновую презентацию, а Эдик в душе не ебёт и сам, что делать с этим соевым мясом. Чем мог — помог. Эдик даже не представляет, что ещё сделать, разве что из Абрамова душу вытрясти нахуй, но они на работе, — это работа, это работа, Эдик это знает, как ещё Ефиму бы объяснить, — ситуация дерьмо. Он трогает Ефима каждый раз, как только случается встать рядом или пройти мимо; хлопает по плечу, кулаком несильно стучит по спине, незаметно для остальных (бля, он надеется) пальцами проезжается по шее, и Фима бормочет: — Осмелел, дядь? — и в его голосе слышна тень улыбки, а Эдик умеет подмечать детали. Вроде — нормально. Так лучше. *** Красные победили, говорят; Эдик не чувствует вкуса победы — совсем. Он всё сделал правильно, он всё сделал круто; Юля ступила на разносе десертов — ну, про это они позже поговорят. Их похвалили. Всё как и должно быть, вообще ничего удивительного, толку радоваться тому, чего Эдик ожидал? Ефим рядом сникает совсем; красные победили, и чёрных по-прежнему остаётся три, нехитрая математика. Ребята из команды рядом с ними — не математики, а повара на конкурсе; орут, чуть не пляшут, Эдика раздражало это всегда и раздражает ещё больше сегодня. Он ловит напряжённый взгляд Саши и напряжённые плечи Ефима, кладёт руку ему на спину, — она как камень, — Ефим весь как натянутая струна, Эдик в жизни своей не помнит случая, когда так сильно хотел бы кого-то обнять. Их снимают. — А Фима не в красном! — орёт Юля, радостная настолько, что Эдик жалеет, что она женщина, иначе бы он… — Ефим в чёрном, ему похуй. — Я в чёрном, — подтверждает Ефим; бормочет себе под нос затем, слегка голову повернув к Эдику, еле слышно: — Чтоб они сдохли все. *** — Спасибо, — говорит Ефим в ночь накануне; сам же заявил два часа назад, что им лучше выспаться и вообще полежать на отдельных кроватях, сам же себе противоречит. Эдик понимает — ему тоже заснуть сложно. Как вести себя — он не знает. — За что? — О, — неискренне и кисло удивляется Ефим, — не спишь. Эдик, за всё. — Дядь, у нас похороны какие-то? Ефим фыркает; ворочается. — Похороны моих мечт. — Очень пафосно. — Да к гадалке не ходи. — Чё, кстати, карты говорят? — Не раскладывал, — голос тихий и хмурый; перед битвой Ефим уже не строчил в своём блокноте коронные рецепты десертов, не ходил с остальными пить пиво и не поддавался на провокации. Он сегодня вообще, если подумать, практически не разговаривал; Эдик думает — и поднимается уже со своей кровати, чтобы подойти к соседней. — Почему? — Потому что, — Ефим вздыхает; глаза Эдика привыкают к полумраку, он видит, как Ефим смотрит на него снизу вверх, потерянно и с надеждой. — Спасибо. — Да перестань. — За эту неделю, — Ефим уже двигается, освобождая ему место, и Эдик забирается рядом, полулёжа, затылком упирается в шершавую стену. — За твою… За твою эмпатию. Я не знал. — Что она у меня есть? — на смешке интересуется Эдик; Ефим дёргает плечом: — Нет. Что ты знаешь, что она у тебя есть. Он не развивает и Эдик не переспрашивает; смотрит только, — так смотрят на бомбу, которая взорвётся вот-вот, а Эдик правда боится, что Ефим взорвётся, — потому что они оба вообще не представляют, что ждёт их на кухне завтра. Что ждёт Ефима. Эдика ждёт балкон и старое-доброе соглашение больше никому нихуя не подсказывать; он всерьёз уже сегодня пытался прокрутить в голове варианты, как бы это правило обойти и ни с кем при этом не посраться. А вообще — пусть бы и посраться, пошли они все. Вряд ли чёрным фартукам предложат завтра приготовить любимый десерт, — единственная ситуация, в которой Эдик был бы спокоен на сто процентов, — и это плохо, ему бы быть спокойным всегда, потому что у него всё отлично. Соперников в конкурсе всё меньше, в последний раз они выиграли под его капитанством, он не в чёрном, финал уже близко. Что ему надо? Ефим шмыгает носом; вздыхает судорожно и болезненно, двигается к нему, поворачивается на бок, голову укладывает на плечо; Эдик обхватывает его руками так крепко, как только может, и слушает чужое нервное молчание. Вот это ему надо. Кто бы, сука, знал; вот это ему надо, вот прямо это, Ефима ему надо. Не здесь даже, не в шоу, — хотя было бы неплохо, но шоу — херня собачья, — это про амбиции только и про мифические возможности, у Фимы уже двадцать тысяч подписчиков в инстаграме, хули ещё ему надо, не признания же всемирного, это вряд ли, на самом деле; по жизни — надо. Но если завтрашняя битва закончится уходом Ефима, Эдик малодушно не представляет, как перейти от гипотетического сбора Ефимом вещей к… К чему-то. Он сам хочет победить — потому что, сука, хочет; он хочет, чтобы Ефим был в финале — потому что это будет круто, и потому что довольны будут тогда все, и потому что Ефим перепишет свою историю, — от малого, который даже в состав первого сезона не попал, до полноправного финалиста, и похуй, кто с ними будет третьим. Потому что, если они выйдут отсюда вместе, они и дальше смогут вместе; Эдик цепляется за эту мысль отчего-то, пытается Ефима за неё же уцепить. — Помогу как смогу, — обещает он, и Ефим смеётся коротко, невесело, перекидывает руку ему через торс и жмётся ближе. — Только голову не теряй. Что б там ни было. Ефим молчит минут пять. — Мне приснилось вчера, — говорит он, когда Эдик уже почти проваливается в сон; голос тихий и убаюкивающий, спокойный вдруг, — что у тебя рестик свой. И я там шеф-кондитер. И половина меню — лесная твоя история, — он поворачивает голову у Эдика на груди, слегка прихватывает губами кожу через футболку; то ли играется, то ли успокаивается. — Будет? — Будет. — Когда? — тут же спрашивает Ефим, по-ребячески требовательный; Эдик улыбается: — Года через два. Панна-коту до совершенства надо довести. Подождёшь? — Я её быстрее, — бормочет Ефим, ворочается опять, сбивает в ноги одеяло и ложится на Эдика совсем, почти накрывая его собой, — быстрее доведу. Жмурится, замирает; Эдик разглядывает его в полумраке быстро светлеющей комнаты, вставать им часа через три, синяки под глазами Ефима будут замазывать этой косметической хернёй полчаса, не меньше. Эдик себе обещает, что никто никуда не уйдёт.