Hier kommt die Sonne

      Я не чувствую землю под ногами, не ощущаю пространство вокруг себя. Да и думать не хочется, не выходит. Город словно раскололся на тысячу, миллионы осколков и каждый из них — зеркало в прошлое. В каждом зеркале воспоминание, а я утопаю в этом омуте, не в силах изменить нашу участь. Где он сейчас? Как выглядит место, в которое попадают люди после того, как. . . Да нет. Он не умер, все. Я, не могу произнести это даже в мыслях. Облака за окном плыли, как флотилия бога, гордые и непокорные. Хочу быть дождевой тучей, зависнуть над домом Варди и плакать, разрываться дождем. Я очень сильно скучаю, Варди. Одно из облаков напомнило мне его силуэт, подсвеченное солнцем, как тогда его кудри сияли, пока он рисовал. Напротив сидела психолог и что-то обсуждала с полицейским.       — Привет, друг, — сказала я тому облаку, но окно было закрыто, — Вы не могли бы открыть окно, а то он меня не слышит.       Оба ошарашенно уставились на меня. Чего вы смотрите, я здесь, и после всего имею право говорить хоть с потолком.       — Госпожа, вы в порядке?       — По мне не видно? В полном, в абсолютном, блять! Отпустите меня, я хочу посмотреть на облака!       Сойти с ума я не могла, наверное, это чувствуется, когда крыша едет. Значит, мне просто плохо. Еще бы. Полицейский отвел меня на крышу по приказу психологини. Больница пятиэтажная, с ее крыши многое видно, в том числе и наш район, правда дом не видать. Самое главное, что видно небо во все стороны, от горизонта до горизонта. Тяжелые тучи с одного края и воздушные облака с другого, будто я и мои проблемы, разделённые. . . Мной? Я стою на крыше, прямо между темно той и светом, схожу с ума — прямо как в жизни, теряешь рассудок, разделяя в себе добро и зло.       — Вас зовут, фрау Кальтенбруннер. Пришла мать Варди Фенцеля.       Я развернулась и вышла, сказала по пути полицейскому, чтобы называл меня Джосейн, а не фрау и уж точно не по фамилии. Использовать ее могут только в очень редких случаях и только я сама.       — Привет, Джосейн, — сын похож на маму, что сказать, я всегда это замечала, но теперь даже как-то ощутила.       Она повязала черный платок на короткие русые волосы, в глазах была уже не та пелена, что рано утром, а другая. Она поняла, что происходит.       — Здравствуйте. Мне очень жаль, — это и правда все, что я смогла сказать сейчас. Больше слов и не надо было.       — Мне тоже жаль, Джосейн, что не смогла сберечь сына.       Она протянула мне такой же черный платок, как у себя, я завязала его на голове и полицейский с психологом сопроводили нас до морга. Дальше с мамой Варди была та же история, что и первый раз со мной. Весь мой жизненный опыт оказался вдруг совсем бесполезен, все, что я испытываю сейчас — ненависть. Я ненавижу себя за то, что не смогла помочь Варди, а теперь и его маме. Я ненавижу Отто за то, что послал киллера. Я хочу отомстить, но самой себе еще успею, а вот они пожалеют обо всем. Но сначала я хочу отправиться к брату. Все таки странно, когда единственный близкий тебе человек тот, о котором ты узнал несколько часов назад.

***

      Плечи обжигает горячее дыхание солнца, медовый свет размывает очертания домов. Жара, почти адское пекло на улице. Если я и правда попала туда, в преисподнюю, то я не против. Мне и до этого не лучше было. Своими собственными мыслями я успела достать себя саму, пока шла до вокзала, чтобы сесть на поезд. Я не представляю маршрут из Германии в Италию даже примерно, по пути разберусь. От желания пойти домой остался лишь пепел, его так же спалило пламя солнца, а меня после истерики и напряженных раздумий размарило. Казалось, каждая секунда может стать последней для сознания, которое тащит меня во мрак. Я не упаду в обморок, пока не доберусь туда, где будут люди.       — Сначала вам лучше ехать в Берлин, — заверила меня девушка в кассе и выдала билет до столицы.       — А долго оттуда добираться?       — Смотря как. Между столицами полторы тысячи километров, есть возможность добраться за сутки.       Всего лишь сутки. До Берлина ехать около пяти часов с остановками. Сейчас я сяду в поезд и, наверное, попробую поспать. Надо держать себя в руках при любых обстоятельствах. Да, судьба забрала у меня жизнь лучшего друга, но ведь я теперь знаю, что у меня есть брат. Судьба она такая, забирает одно — дает другое. Но в своих рассуждениях на твердой и горячей скамейке вокзала я дошла до того, что брат был дан мне судьбой с рождения и забирать Варди ради него просто нет смысла. С этого момента я решила думать о чем-то хорошем. Например, как зовут моего брата? Наверное, у него очень красивое имя, потому что мое — да, а близнецов обычно называют похожими именами. Еще интереснее — а как он выглядит? Похож ли он на меня? Он может быть похожим на маму, с русыми, но не блондинистыми волосами и, наверное, цвет глаз у него такой же, как мой. Однако, вопрос, который больше всего меня волновал, это наши родители. Он живет с ними или в приемной семье? Может быть, у нас есть еще родственники, вроде бабушек и дедушек, или тетя какая-нибудь. Кто-то же должен брать на себя ответственность за детей. Так много вопросов, а ответа нет ни одного. И почему-то ничего итальянского в своей внешности я никогда не находила, хотя и не понимала значительных национальных отличий одного европейца от другого.       Невнятный голос объявил о прибытии поезда и вместе со мной в вагон зашли еще три человека. Я их не рассматривала, знала только, что это две женщины и мужчина в странном для лета одеянии — красном шарфе. Этот же мужчина подсел ко мне в купе, даже не дожидаясь, когда поезд отойдет от станции. Я бы подумала, что он мой сосед, но нет, судя по номеру купе в билете, лежащему на столе, я должна ехать одна.       — Не желаете ли вы, мадам, провести поездку в приятной компании?       — Ни малейшего желания не имею, — правду незачем скрывать.       — У вас лицо ну очень грустное и усталое. И юное. Сбежали из дома?       — Вроде того.       Мужчина замолчал и поник. Не понимаю, в чем причина болтать именно со мной, если с нами зашли еще две женщины. Я демонстративно пялилась в окно, в котором не видно ничего, кроме желтовато-белой стены станции.       — Расскажите, в чем дело? Нам ехать пять часов с остановками, успеем породниться.       — Я не хочу ни с кем родниться. Я хочу смотреть в окно.       — Но ведь там стена! А дальше лишь степь и леса, мадам, разве выжженные поля интереснее приятного собеседника?       Я не стала отвечать, только повернулась оценить, насколько собеседник, как он сказал, приятный. Красный мелко вязаный шарф до пояса, нелепый зеленый пиджак, телесного цвета штаны с серебряными узорами и красные ботинки на шнуровке. Даже смотреть на это одеяние жарко. Для полного промаха в сезонном стиле — черная густая борода, переходящая в завязанные волосы. Хотя бы завязал, хоть что-то. Но этот хвост, которому позавидовала бы любая девушка, до середины лопаток, только добавлял странности.       — Вы местный?       — Нет, что вы, я возвращаюсь на родину. В свою прекрасную Венецию, — мужчина мечтательно развел руками и прикрыл глаза. А я отметила, что моя судьба хоть и сука та еще, но что-то еще может.       — Я тоже в Италию еду, — я просто почувствовала отличный шанс.       — Как это великолепно! Так вы в гости? На учебу? Или. . .       — Я ищу одного человека.       — Ясно-ясно, не уходите, прошу. Я скоро вернусь!       Самопровозглашенный сосед по купе вышел, я разложилась на сидении, закинув сюда ноги и поезд тронулся. Через несколько минут я услышала чьи-то шаги позади.       — Рада, что здесь есть люди, — высокая и стройная девушка прошла вперед и села напротив меня, сложив руки на столе в замок.       — А я не очень рада такому обстоятельству.       — Знаю, мне говорили о твоем характере. Что ж поделать, Джосейн, в поезде есть люди, но из него ты не убежишь.       — Называть меня по имени даже не представившись — это как-то некультурно.       — Меня зовут Артемида. Хотя тебе это вряд ли надо знать.       — Да, да, не надо видимо, раз ты кличкой представилась. Зато я теперь знаю, с кем имею честь говорить. Да, подстилка мафиозная?       Артемида, уж не знаю, кто додумался так ее называть, это младшая сестричка Панкраца. Не то чтобы мне хотелось ее обидеть, но дикое желание побыть в одиночестве прервала именно она и если ни в чем неповинного итальянца я готова терпеть, то эту мафиозную ускоглазую рожу — нет.       — Почему подстилка-то?! Это только слухи, да и вообще, не зли меня, дорогуша! Братец сказал кому-то, что тебя даже пальцем нельзя трогать, но я, знаешь ли, непослушный ребенок!       — Потому тебя наказал весь отряд твоего братика?       Меньше всего мне сейчас хотелось ссор и ругани, потому что на это нужны силы, но с каждым словом я чувствовала, как разгорается адское пламя моей злости и теперь очень хотелось выпустить наружу все, что накопилось не только за этот день, но и за все годы до этого.       — Джосейн! Еще хоть одно слово и даже мой брат тебя не найдет! А не ищет он только тех, кого уже нашла смертушка!       — Какой противный голос, заткнись, а то я раньше времени помру от кровотечения из ушей.       Артемида надулась, как рыба фугу, отчего ее азиатские глаза стали еще уже. Я бы удивилась, как легко можно довести некоторых людей, если бы сама не разгорелась, как сухое поле от брошенной спички.       — Ах ты стерва! Никогда ты не станешь моей родственницей!       — Ну хоть что-то хорошее я от тебя услышала.       — Поппи тебе этого не простит.       — Кто? — звучит, как плохое произношение слова кукла, но это, похоже, чье-то имя.       — Поппи, иди сюда, — Артемида прожигала меня взглядом, а за ее спиной я увидела нечто, похожее на сделанную в песочнице и говна и палок куклу. Стало быть, я не одна, кто имеет воображаемого друга. Но я решила, что дурно будет сообщить об этом.       — И что дальше? — Надо просто строить из себя дурочку, — ты сама себе плакаться решила? Просто никого, кроме тебя, я здесь не вижу.       — Врешь, Джосейн. Нехорошо это — врать. Чего тогда смотришь мимо, или ты у нас косоглазая?!       Неужели усталость сделала меня такой рассеянной.       — С глазами у меня все в порядке, просто думаю, в какой из углов ты сейчас забьешься. Раммштайн послушаешь?       — Ах ты тварь! Ну да ладно, с моей Паппи ничего не сравнится! — Это Артемида увидела сущность.       Только я хотела отдать приказ Раммштайн, как эта грязная куколка налетела на нее с невнятным бормотанием и схватила за шею. Я ощутила, как на моей собственной шее смыкаются пальцы, но тут же Раммштайн самовольно ударила куклу по лицу кулаком.       — Сучка, в лицо бить нельзя!       — Было бы, что беречь, тварина!       Артемида нависла надо мной и махала своими граблями, они же руки, но никак не могла попасть. Совместное проживание с отчимом дало мне преимущества в бою.       — Раммштайн, врубай!       «Что именно?» послышалось в наушниках и я поняла, зачем эта азиаточка ко мне лезет — она хочет сдернуть с меня наушники.       — Врубай что-нибудь уже, не знаю, соточку децибел ей! Любой звук! Нет-нет! Взлет самолета ей в уши! Секунд пять ей хватит. Сможешь? — «да»       Артемида заорала как ненормальная, наверное, когда у тебя в ушах такая громкость — это неприятно.       — Тварь! Ебаная Джосейн!       — Даже это, наверное, было приятнее твоего голоса.       — Паппи, ты знаешь, что делать!       В глазах потемнело, а потом все резко стало красным. Я имею ввиду освещение. Но на эти спецэффекты пофиг. . . Я не понимаю, где Раммштайн. Я вообще ничего вокруг не понимаю, вагон превратился в душное пространство, освещенное красным.       — Думаешь, что мне весело стало от того, кого мой братец выбрал невестой? У тебя полный дом шлюх, а называешь меня одной из них?! — я не вижу Артемиду, но слышу ее, с каждым ее словом воздух будто становился тяжелее, — Джосейн, в детстве у нас жила девушка, вроде как наша двоюродная сестра, так вот. Брат домой почти не приходил, а эта шалава водила мужиков и пока я на полу играла в куклы, слушала, что они делают в соседней комнате! Мне противен сам факт существования таких девушек и, знаешь, я не верю, что если ты живешь в борделе, то вся такая невинная и чистая! Если интересно, я сама пришла сюда. Пришла, чтобы ты никогда не стала нашей первой леди!       — Я и не собиралась, знаешь. Даже мысли о твоем братишке вызывают у меня тошноту, — по правде говоря, меня и правда дико тошнит, воздуха становится все меньше, а свет не только режет глаза, я будто ощущаю его всем телом, меня от него ломит.       — Не собиралась она, как же! Наверное, едешь в Берлин платье свадебное покупать, а, Джосейн?!       — Непрошибаемая дура. У меня, вообще-то, есть жених. И я никому не собиралась говорить, куда еду.       — В любом случае, ты меня выбесила! Танцуй на улице красных фонарей!       Передо мной появилась Паппи и двинула руками вверх, я тоже задрала руки. Так это что, веревки? Это же нити. . . Я марионетка?! Меня будто заперли в душной бане, с каждым вздохом становится все тяжелее сохранять сознание. Тогда же в моей голове раздался голос, будто что-то напевающий и я не могла разобрать за этим даже собственные мысли.       «Когда сестрёнке нужно поработать, она запирает меня в комнате. Подарила мне куклу — с ней не так одиноко»*       Единственное, что я выловила из мыслей, это фраза — за что мне все это. Пение не прекращалось, я не могла регулировать свои конвульсии на этих нитях и уже думала, что проще сойти с ума, пока не услышала голос, будто снаружи:       — А ты еще кто такой?!       — Простите, мадам, будет больно.       В тот же миг в глаза резко ударило солнце и я оказалась на полу, рядом с Артемидой. Она была без сознания.       — Не беспокойтесь, я о ней позабочусь. А вы пока отзовите станд, не надо тратить силы понапрасну.       — Что. . . Что сделать? — немного придя в себя, я все еще не улавливала суть.       — О, моя хорошая, вы либо хорошо головой ударились, либо не в теме. Я приду и все расскажу.       Итальянец закинул Артемиду себе на плечо и ушел из вагона, а я посмотрела на Раммштайн, кивнула ей — исчезла. Кое-как добравшись до сидений, я рухнула на свое, подложила под голову рюкзак и поняла, что сию же секунду засну.