От жизни к смерти

      — Это ненормально...       Люди ужасны по своей природе. Они жестоки, лживы, изменчивы. И Аластор не был исключением - истинный маньяк, безнаказанно шагающий по улицам города. За широкой улыбкой скрывалась ненависть к самому человеческому существу. Красивые речи роняли капли яда проклятий. Образом радиоведущего прикрывался больной на голову ублюдок. Он пугал до чёртиков. Бесил до скрипа в зубах. Но только для одного человека он вызывал жалость и сочувствие.       — Ты не железный, дружище, так что, будь уверен, твоё состояние более чем нормальное.       — Нет...       Ал никого и никогда к себе не подпускал, ибо верил, что нет хуже врага, чем друг. Никому ни в чём нельзя доверять, да что уж там, парень не доверял самому себе. Людям не было и нет веры. Но, сам того не понимая, он всё же подпустил к себе странного работника старого бара, что был в шаговой доступности от его работы. Он не отличался подвешенным языком или острым умом, но потому-то противоположности и притягиваются. Болтливый и молчаливый, сложный в своих мыслительных процессах и простой, но не глупый, вечная гримаса безразличия и жуткая улыбка. Вот только оба странные в своих взглядах на мир. И оба сломленные чем-то личным.       Ведущий знал историю своего собеседника: бывший солдат, убивавший невинных людей, алкоголик с долгим стажем, человек, потерявшей семью из-за того, что он просто перестал быть тем, кем он был до войны. Этот ад мог сломать любого, и бармен стал жертвой этого ужаса. Боль - ещё один момент, притягивающий внимание Аластора.       — Нет, Хаск, это ненормально... я... не знаю, что мне делать теперь...       Этот разговор мог бы быть обычным, но не для них. Не для двух мужчин, сидящих на кухне, стены которой были окрашены чужой кровью. Вся картина в целом была бы дикой для любого. Но, как Ал знал историю своего друга, так и Хаск, пусть и не с помощью собеседника, однако же сам догадался и выудил информацию о человеке, что каждый вечер среды приходил в бар, заказывал стакан скотча и, осушив его одним глотком, удобнее закидывал странный чехол для гитары на плечо и уходил.       Да, Хаск очень быстро понял, что его постоянный клиент был убийцей. Знал о его сомнительной любви несколько часов или дней держать девушек в плену, а после того, как даст им ложную надежду на спасение, загонял их в лес и отстреливал, словно различное зверьё. Осознавал, что этот улыбчивый парнишка пытал своих жертв, возможно, даже, насиловал их. Правда последняя мысль давно уже улетучилась, когда между ними завязался разговор о девушках - “груди на ножках” не будоражили Аластора, как любого другого мужчину. Лишь их звонкие голоса, когда они кричат, вытягивали ещё больше и без того стремную улыбку.       Так почему же бармен не упёк того в психушку или тюрьму? К сожалению, но притяжение подействовало в обе стороны. Только если первого тянула их разница почти во всех аспектах жизни, то второго притягивала боль, которая долго копилась и тщательно пряталась ото всех.       — Она сделала это опять... и я сломался... что мне делать?       — Я не знаю. Но мы обязательно что-нибудь придумаем. Обещаю.       Их руки, лежащие на окровавленном столе, соединились замком, позволяя пальцам слабо переплестись. Тонкая кисть нервно подрагивала. Шершавый палец аккуратно поглаживал мягкую ладонь. Они смотрели друг на друга и искали ответы.       Знал, что рано или поздно, но что-то подобное произойдёт, правда надеялся, что не так скоро. Но, пусть он и понимал весь ужас от этих мыслей, мужчина был рад тому, что всё так случилось. Если бы этот кошмар продолжался и дальше, он бы сделал всё сам.       Хаск с удовольствием бы вынес ружьём мозги полоумной старухе, этой гребаной ведьме, причинявшей парню такую боль, которую вряд ли когда-либо могла бы познать жертва радиоведущего.       Да, он испытывал некое трепетное чувство к парню, что в редкие ночи тревожил его телефонным звонком и, дрожащим голосом, просил у него помощи. Молил, чтобы он пришёл и спас его, заглушил жуткую боль. А сердце срывалось в бездну, когда на следующий день видел Ала со свежей улыбкой и новой красной накидкой, что в этот раз была темнее предыдущей.       Но никогда он не испытывал столь сильного гнева по отношению к человеку, тем более к пожилой женщине. Никогда в своей жизни он не желал смерти кому-либо. И Хаск мог бы простить жёсткое отношение родителей к своим детям, всё же, это личное дело каждого, как воспитывать своих детей. Да он сам часто получал от своей родительницы таких хлёстких ударов ремнём по детским ягодицам, что тот неделю сидеть не мог. Только пускать на волю случая самое натуральное насилие над личностью бывший солдат не желал.       — Она опять это сделала? — Однажды всё же поинтересовался бармен, замечая проявляющееся темное пятнышко на спине молодого посетителя заведения.       — О чём ты, мой дорогой друг?       — Она опять тебя била?       Подобные разговоры будто раздевали юношу. Обнажали ту самую хрупкую хрустальную натуру, что в действительности скрывалась за всем этим обликом жуткого радиоведущего. Они заставляли Аластора дрожать, стирали с его лица улыбку, вынуждали прозрачные слёзы скопиться на карих глазах.       — Что за глупости ты говоришь! - Отшучивался Ал, потирая глаза руками. - Меня никто не бил, с чего ты это взял?       Хаск резко повернул его к себе и прижал ладонь к неширокой спине. Юноша невольно завыл от боли и тут же прикрыл рот ладонью. Развернувшись, бросил испуганный взгляд и, с трудом сдерживая слёзы, рванул к выходу. Но попытка побега не увенчалась успехом, так как бармен схватил его за руку, вытягивая очередной болезненный выкрик.       — Так вот почему ты не закатал сегодня рукава.       Мужчина, захватив с собой пакет со сменной рубашкой, быстро повел юношу в уборную. С трудом и не без боя, ему удалось стянуть верхнюю одежду с Аластора, только потом быстро пожалел о содеянном. Тощее тело было усыпано различными рубцами и шрамами, на некоторых участках кожа будто была содрана. Но раньше эта бешенная старуха никогда не задевала тех мест, что могли быть открыты чужому взору, а в этот раз она ударила по запястьям, да еще и с такой силой, что на них остались тонкие, но кровоточащие полосы.       — Я знаю, что с тобой всё это творит твоя мать. Но не могу понять, какого чёрта ты не уйдешь от неё?       — Куда мне идти?!       — Да куда угодно! Ты же работаешь и получаешь деньги, так почему бы...       — У меня нет денег! Они уходят матери на лечение.       — Прости, но какое-то херовое лечение у твоей мамаши.       — Не смей. Не смей что-либо говорить о моей матери!       Хаск мог бы найти и произнести тысячу фраз, хотел бы вправить покосившееся серое вещество в дурной голове, но понимал, что мог бы сделать только хуже. Тяжело вздохнув, он достал аптечку и, смочив вату спиртом, обработал свежие раны, что так не вовремя решили вновь закровоточить. Они провели десять минут в полной тишине, и лишь болезненные всхлипы нарушали гнетущее молчание.       — Однажды ты не сдержишься и сбежишь от нее. Или же, не сдержится она и сломает тебя, — произнёс мужчина, забинтовывая друга.       — Этого не произойдет.       Увы. Как бы не хотел радиоведущий этого признавать, но бармен оказался прав. Эта чёртова полоумная бабка сломала его. Разбила, словно ненужную посуду, а потом сплясала на осколках, превращая их в пыль. Она заставила его поверить в то, что он пустое место, жалкое ничтожество, не способное стать нормальным человеком. Прокляла его и тот день, когда он посмел вылезти из её промежности живым. Поведала, что молила Бога убить сранного мальчишку, которого так не хотела называть своим ребёнком. А после, хлёстко ударила по лицу, а потом ещё и ещё, пока парень не попытался сказать ей хоть слово.       — Ах ты мерзкий щенок! - Вскрикнула женщина, выдергивая руку и хватаясь за кожаную плетку, что уже долгие годы была покрыта старыми пятнами крови. — Я тебе сейчас покажу!       Стоило ей лишь замахнуться, как Аластор повалил её на пол и, вытащив нож, который он постоянно носил при себе, всадил его женщине в живот.       — Ненавижу! Ненавижу! НЕ! НА! ВИ! ЖУ!       Он кричал во всю глотку, ударяя ножом всё глубже и глубже в живот, пока остриём не ударил по полу. Когда же нож застрял меж деревянных дощечек, Ал понял, что совершил, как думал он сам, величайшую ошибку в своей жизни. Женщина уже давно умерла, пока он всаживал лезвие. Крики жертв всегда были протяжными и сладкими, в то время как его мать лишь кряхтела и пыталась в очередной раз его оскорбить.       Ужас и паника накрыли с головой, из-за чего парень тут же подбежал к телефону. Он хотел вызвать полицию, но быстро передумал, поскольку понял, что тогда его посадят, а если выяснится его причастность к десятку других убийств, то его однозначно станет дожидаться электрический стул. Оттого-то он и позвонил единственному человеку, что, как думал сам радиоведущий, не бросит его.       — Х...Хаскар! Прошу... приезжай... ты мне очень нужен...       По дрожащему голосу мужчина понял, что страшное всё же свершилось и, недолго думая, выбежал из квартиры, молясь и надеясь, что парень не натворит ещё больше глупостей. Входная дверь была открыта, в доме царила тишина и тьма. Бармен всячески отгонял от себя дурные мысли, но вскоре, пусть натянуто и неуместно, облегченно выдохнул - Аластор сидел на кухне рядом с убитой матерью и, не выпуская из окровавленных рук нож, задыхался от слёз.       Хаск, тряся парня за плечи, пытался заставить его заговорить, но слышал лишь невнятное бормотание в сочетании с всхлипываниями и короткими смешками. Если раньше ведущий пытался скрыть свою нездоровую голову, то в этот момент прятавшийся псих начал вырываться наружу. Благо это пресеклось насильно запиханной в рот таблеткой успокоительного. Ал быстро размяк в грубых руках, а дрожь сошла на нет. Его с трудом усадили за стол.       — Разрубим её тело и закопаем где-нибудь в лесу, - спокойно заговорил Хаскар.       — А если найдут? Лесничих и обычных охотников здесь полно.       — В реку сбросим?       — Тело может всплыть.       — Парень, меня напрягает, что я предлагаю способы упрятать труп твоей матери, но ещё больше меня пугают твои познания в неудачных сокрытиях тел.       Аластор ничего не ответил, лишь натянуто улыбнулся, а после тяжело вздохнул, закрывая лицо руками. Его вновь начало трясти, а дыхание сбилось.       — Пойми, ты сделал это не из желания убить, ты просто не захотел терпеть.       — Можно было найти другой выход... надо было уйти, как ты и предлагал...       — Сделанного не воротишь.       — Гореть мне в аду за это...       — Не переживай, я буду гореть рядом, - неуверенно отшутился Хаск. Но эта сомнительная и неуместная шутка заставила парня успокоиться.       — В подвале есть печь. Мы разделим тело на части и сожжём их.       На этом они и порешили. Пусть и с диким ужасом в глазах, но бармен одним мощным ударом тесака отрубил дряблые руки и ноги, но застыл, когда дело дошло до головы. Выхватив у него орудие, Аластор, не мешкая ни секунды, нанёс тяжелый удар по шее, отсекая седовласую голову.       Пока мужчина собирал отрубленные конечности, радиоведущий спустился в подвал и растопил старую поржавевшую печь. Под треск дерева, они, омыв обрубки спиртом, закинули их в огонь, позволяя оранжевым язычкам быстрее схватиться за старую плоть.       А мужчины молчали и наблюдали, как ошибка одного из них обращалась в пепел; вдыхали запах горящих волос и мяса; тряслись в ужасе и странном экстазе. Аластор перевел взгляд на друга и одарил его жуткой улыбкой, аккуратно переплетая свои пальцы с чужими. Но Хаска его оскал не пугал, а даже успокаивал - парень был в состоянии натянуть на себя привычную маску, позволяя лишь рукам проявить свою слабость.       — Спасибо, - вымолвил Ал, скрывая лёгкую дрожь в голосе.       — Тут не за что меня благодарить.       — Любой другой отправил бы меня за решётку. Так что... Есть за что.       Хаскар неуверенно пожал плечами. Да, он сам не понимал, почему не сделал этого, почему не позвонил в полицию, не рассказал об убийствах, совершенных этим чокнутым радиоведущим.       Ответ пришёл с легким поцелуем, что в такой момент мог бы показаться неуместным и странным. Ал, что на две головы был ниже Хаска, тянулся к тонким губам на носках. Обнимал худощавыми руками за шею и прижимался к широкой груди своей, позволяя мужчине почувствовать, как неумолимо билось молодое сердце. Но стоило парню на секунду прервать поцелуй, как его тут же, оторвав от земли, прижали к телу с непривычной силой. Слёзы в очередной раз оставили за собой влажные дорожки, но широкая ладонь, прижатая к опухшей щеке, поймала их.       — Почему... - Всё же оторвался от чужих губ Аластор, тяжело дыша. - Почему, когда я так долго ждал этого поцелуя, он ощущается так горько и больно?       — Ощущается, будто ходишь по стеклу? - Так же тяжело глотая воздух и облизывая губы, спросил Хаск.       — Да...       — Не то время, не то место.       — Но я так...       — Хотел этого? - Ответом послужил неуверенный кивок. - И ты хочешь продолжить?       — Да...       — Тогда не ходи, а танцуй по стеклу. И позволь мне повести в этом танце.       Хаскар не дал парню что-либо ответить, позволив эмоциям взять вверх и спиться в кривую улыбку очередным поцелуем. Разрешил себе повалить юношу на пол, наслаждаясь тем, как отблеск огня играл на смугловатом молодом лице. Стянуть окровавленную рубашку и коснуться каждого шрама коротким поцелуем. С упоением вытягивать с припухших уст тихие вздохи и стоны. А после, с ноткой стыда и пугающей похотью, взглянуть в карие глаза, накрытые томной дымкой.       — Чёрт подери, я стал таким же психом, как и ты.       — Добро пожаловать в мой мир...