Эчеверия

После отношений с Барашем у Нюши появились некоторые «триггеры» — темы, от упоминания которых хотелось орать от боли, разбить голову упомянувшему, потом — себе, и за это она тоже не могла его простить. Глупо очень получалось: многим девушкам, например, Тигре, нравится когда их придушивают во время секса — и они открыто об этом говорят, потому что если о чём-то не упоминать, то ты этого никогда и не получишь — Нюша отлично понимала стратегию и сама любила шокировать новых знакомых неожиданными откровениями. Вот только от чужой руки на шее, даже случайного касания, её начинало трясти в паническом приступе и животное внутри в ужасе рвалось на волю. --- Тигра сейчас встречается с Пином — он приехал аж из Германии на страшно секретную и прибыльную инженерную работу, но его прошлая девушка тоже была русская, поэтому он немного знает язык, и при нём нельзя говорить слова типа «подкаблучник» — почему-то бывшей сучке хотелось именно такой великий и могучий распространять, и на каждое унижающее чьё-то достоинство слово он вспыхивает интерлингвистической речью на тему равенства и братства и сестринства. Когда Пин нервничает, он начинает говорить очень быстро, мешает английский с немецким и русским, но Тигра каким-то образом всё равно его понимает, наверное. Нюша с Борей и Тигра с Пином завтракают в кафе. Нюша совершает роковую ошибку: высказывается о местной пост-советской архитектуре в глобально негативном ключе, и Пин взрывается речью примерно следующего содержания: — Знаешь, что я ненавижу очень сильно, больше всего? Пустые разговоры. Пустые не в плане «ой, девочки только о парнях и шмотках болтают» — обмен опытом интересен сам по себе, даже на не затрагивающую тебя напрямую тему. Я ненавижу переливания из пустого в порожнее, я недавно по недосмотру попал в тупейший разговор с коллегой на тему «был Союз плохим или хорошим?» — блять, человек, три докторских на соседние темы защитивший, мог бы аккуратно, намёком суммировать своё мнение в конце жизни по этому вопросу, но почему придурки с девятью классами образования и источником формата «одна бабка сказала» вдруг начинают считать себя экспертами блять по таким вопросам? И ладно бы ещё это было бы что-то действительно значимое, влияющее на их жизнь, так нет же, просто языки почесать хочется за гордость свою какую-то, за музыку и политику, и всё про историческую справедливость чешут, какая к чертям может быть тут справедливость? Она валидна только до тех пор, пока непосредственно живы субьекты, по отношению к которым её можно теоретически применить, депортировали тебя в Сибирь — получи квартирку в городе родителей и распишись, что претензий не имеешь, как только умер последний гулаговец — хотя есть ещё, наверное — всё, и ГУЛАГ вместе с ним умер в тот же день, нет у классов людей коллективных бессознательных на тему «вот этот народ двести лет назад притеснили, теперь вернём их земли» — та боль свернулась и ушла в землю с гробами, как молния, её уже не починишь, а привилегии получат люди, не имеющие к ней никакого отношения, в общем. Не может быть исторической справедливости для Сталина, например, всё — мы можем только статистическими глазами наблюдать применявшиеся практики, искать среди них позитивные, применимые и сегодня, обсуждать практики, вводить практики, в конце концов! Но понятия «плохо» и «хорошо» в глобальном смысле больше не возможны в принципе. Я так считаю. Тигра понимает Пина синхронизировавшимся с ним ментальным каналом и осуждает, Бараш в школе учил немецкий, Нюша теряет половину слов и додумывает им альтернативное значение в ожидании приватных объяснений подруги; Пин замечает, что на него давно все смотрят слишком внимательно и тушуется, не желая продолжать больную тему. — Извините. --- У Кроша в приложении каршеринга борины права, он хватает под окнами кабрик — только бы не тормознули, но кого в субботу тормозят. Он забирает одноклассницу чулочки-стрелочки от дома — она чуть не повизгивает от счастья, снимает обувь и фоткает ноги из окна, пока прохожие заглядывают ей под юбку. Отработала смену «на клубнике», не спала и не отошла ещё от колёс, как-то странно пахнет; Крош кормит её в фастфуде и даже почти не домогается, она не вызывает особенных эмоций, кроме, разве, жалости. Девочка снимает звенящий оберег с драконом и вешает ему на шею, успев помацать волосы и размять плечи; и, даже если она ему отсосёт, приятнее уже не будет. Проливает кофе на себя, но едва обращает внимание, отряхивается, как утка или собака, начинает пахнуть понятнее. Крошу приятно, что она его «валидирует» в глаза окружающих, как будто обычный ребёнок взял Буратино под руку и стал всем показывать: «смотрите, я думаю, что это прямо совсем настоящий мальчик, и так к нему и отношусь!», и Крош как будто сам тоже становится нормальнее рядом с ней, тянется корнями в общество, и общество не тошнит. Они паркуются во дворах — и ничего, и прокатило! — пьют энергетики, она крадёт в магазине пачку конфет. Крош не думает о Ёжике. Как бы тот обосрался ехать на тачке без прав. Как никогда даже не знал, сколько денег у него на счёте — просто тратил. Как ложился спать в час ночи по расписанию и психовал, если не выходило. Какой грязью Ёжик поливал эту девочку в личных беседах, а — вы посмотрите только! — она оказалось совсем ничего, какая неожиданность. Какой грязью Ёжик поливал Бараша и Нюшу - вот только они всё ещё в городе, а Ёжик, получается, — кидала. Какой грязью он поливал Кроша — об этом Крош не думает тем более. У неё в пачке — счастливая сигарета перевёрнута, суеверия и магическое мышление, стреляет ему охотно, но предупреждает: — Только не особенную. И Кроша разбирает жёсткий смех — девиз по жизни, девочки, мне, пожалуйста, шестьдесят кило базы, по госту и христианству, только не особенную, я затрахался; manic pixie dream girl, кем ты станешь через два года, кем он станет, ненавижу рандом, сюрпризы; чтобы "всё как у людей", прилично, только не особенную, пожалуйста! Она сама достаёт сигарету и протягивает, руки дрожат. Крош недавно выучил слово эглет и теперь очень хочет его использовать, Ёжик бы знал, Еже бы незаметно загугил бы под столом, а она неловко улыбается — что это такое? — косо подстриженные волосы чёрными пятнами тоники, у неё корейские айдолы на обоях в телефоне; Крош спрашивает: — Как ты думаешь, у меня синий на голове не очень тупо выглядит? — Вовсе нет! Это здорово. Мне очень нравятся неформальные, творческие люди — они такие интересные, с вами всегда есть, о чём поговорить. А ещё я чувствую, что меня понимают, да? Как будто можно просто быть собой, и это никому не проблема, вот. Не срезай их, пожалуйста. Ну, или срезай, если хочешь. Еже внутри корчится от счастья — такую открытую уязвимую чушь при нём люди боялись высказывать, а Крош располагает к себе, мелькает мысль: «снять с ней интервью и ему скинуть — обоссытся», высокомерный урод, Тигра вечером делится наблюдениями: — Ты не видел? Он же слово боялся сказать, чтобы случайно свои высокие идеалы не опровергнуть. В его мировоззрении все люди — жесточайшие придурки, кроме него и его родителей; а самый большой страх — это случайно тем, придуркам, уподобиться. Только вот невозможно жить так, чтобы избегать стада и руководить им одновременно. Нельзя направо и налево, и в коммунизм, и на виллу; все, Крош, кроме тебя, смотрят и думают: «что за зажатый долбоёб?», даже он сам про себя так думает. Поэтому и других чмырит — когда вокруг одни уёбки, он сам уже вроде как и цветочек такой себе. Все люди делятся на два типа — сколько раз это слышал? И только я знаю, какие типы на самом деле, вот прикол. Первые — отстой, тупят, плохо одеваются и странно шутят. Вторые пытаются подражать первым. Ты бы на какую сторону тьмы предпочёл встать? Крош задумывается, честно взвешивая оба варианта. — Быть отстоем или подражать отстою? Наверно, «быть» всё-таки. Моду, получается, задаёшь. Отстаиваешь моду. — Вот именно. А Еже так боится затупить или плохо одеться, что превращается во вторичку, от которой сам так плюётся бесконечно. Это потому, что он придаёт смысл вещам, смысла в которых нет. В это время Тигра лежит на диване вниз головой, страшно воняя токсичнейшей жидкостью для завивки ресниц. Это несколько портит эффект пользы наплевательства на мнение окружающих, но она хотя бы без розовых очков на Еже смотрит. Она говорит о нём то в прошлом, то в настоящем времени, как о вчерашнем покойнике, и это очень согласуется с мыслями самого Кроша. — Знаешь, — продолжает Тигра, — мне сегодня приснилось, что меня кто-то очень сильно любит. Какой-то проактивный, очень хороший человек меня выбрал себе — и навсегда. И теперь всё будет хорошо-хорошо, никаких новостей я больше уже не получу, и каждый день будет только лучше становиться. Потом я проснулась, поплакала, и мы поехали с Пином завтракать. И, честно, говоря не так уж плохо получилось в итоге. Я бы даже сказала, приятно получилось. Мне кажется, он бы детей хорошо растил. Это я к тому, что лучшее — враг хорошего. Девочка чулочки-стрелочки берёт телефон Кроша и добавляет сердечко к своему имени в телеграме: «Лили».