Сталь и стекло

Незнакомец пытается казаться вежливым. Несмотря на свои противоправные, захватнические манипуляции за его спиной. - Отвалите от меня! Отпустите! «Если мы будем сотрудничать, процедура пройдёт быстро и безболезненно. Только прекратите, пожалуйста, сопротивляться», - дребезжащий голос расплывается, разлетается, звучит то близко, то отдалённо, словно в комнате, где он находится, что-то не так со звукоизоляцией. Что-то монотонно пищит над ухом. Горло дерёт изнутри. Будто он много и сильно кричал. Беллами хмурится: он не помнит, как оказался здесь. Просто знает: надо выбираться. Надо вытащить отсюда О. Беллами не отступает. Дёргает запястья, туго стянутые железными обручами, извивается сам, мешая настроить систему, скидывает чужие влажные руки и даже умудряется перевернуть металлический столик со стеклянными склянками. Те разбиваются вдребезги, вызывая чужое негодование, выраженное в несдержанном рыке. Затем звучит приказ, адресованный людям в шлемах, стоящих у белых матовых дверей. «Придержите его», - подчёркнуто гневно выносит голос. Битое стекло ловит его, Блейка, взгляд. Гневный и яростный. Беллами не может заглянуть в лицо этого человека, потому что не видит его. Этот кто-то стоит за спиной и только отдаёт приказы, утратив веру в то, что Блейк безвольно сдастся и пойдёт на попятную. Беллами злобно рычит, когда его руки в локте перехватывают и насильно прижимают к креслу. Рвётся вперёд. Нужно выбраться. Голос, как заведенный, повторяет одно-единственное. Прекратите сопротивляться. прекратитесопротивлятьсяпрекратитесопротивлятьсяпрекратитесопротивляться - Что ж, вы сделали свой выбор. Игла входит в шею. И мышцы расслабляются, тело повисает безвольной куклой - он хочет сделать взмах рукой, чтобы ударить, чтобы они отошли, наконец, от него, но не может даже пошевелить пальцем. Есть только усталость, накатывающая сбивающими волнами, атакующая сонливость и крутящаяся белая комната, но Беллами не может закрыть глаз. Попросту не имеет права. Нужно продолжать бороться. Недавно он молил об этом Кларк. Теперь молит себя. Надо вытащить отсюда О. Вспышка боли ослепляет, он жмурится. И вдруг видит всё: всех, кого знает, всё, что видел прежде, только в ускоренной темпе - кто-то перематывает его воспоминания, словно это видеокассета прямиком с погибшего Ковчега. Мать смотрит на него завороженно и впервые за долгое время ласково касается волос. Октавия просит его продолжить играть в кувшинки, которые он ненавидит. Лицо Джахи искажает боль от выпущенной пули. Мерфи угловато усмехается. Сотня скандирует «всё, что мы, черт возьми, захотим». Рейвен грозно шипит. Кларк впервые улыбается ему искренне. Эхо целует в щеку на Кольце. Монти и Харпер смотрят с записи и говорят, что выбрали жизнь и знакомят с Джорданом. Он едва не убивает Мерфи под действием токсина красного солнца. Очнувшаяся Кларк дрожит в его объятьях. Санктум падает. Октавия исчезает из окровавленных рук. Голоса - глухие, звонкие, испуганные, радостные, задыхающиеся. Лица потом теряются, становятся смазанными, нечёткими, плывущими в циркулирующем круге безумия. Круге из его жизни. Что-то осыпается. Кто-то кричит. Что-то рушится. Кто-то зовёт его. Что-то падает. Боль в каждой клеточке тела. Взмокшая от холодного пота [холодный пот, кстати, тоже оксюморон, - двоится чей-то смутно знакомый голос] спина. Стянутая раскаленным обручем голова, и тело, которое не слушается. Беллами издаёт мучительный стон, когда боль не исчезает, а приходит с утроенной силой. Крик вырывается сам собой. А потом - ещё и ещё. Почему-то не отпускает странное ощущение, что что-то рвётся в клочья. - Я предупреждал вас, - огорченно произносит голос незнакомца. - Да пошёл ты, - едва хватает сил вымолвить, когда очередной поток жидкой боли, въедающейся в кости, мышцы и кожу, даёт о себе знать, становится им, его сутью и телом. Им. И его жизнью. В следующий миг, когда Беллами, едва не потерявший сознание, уже не пытается ухватиться за нить реальности [которой здесь, кажется, и в помине нет] и чувствует только собственную, по ощущениям, поджарившуюся плоть, система перестаёт гудеть. - Поздравляю, мой новый друг. Боль это всё, что у тебя осталось. Добро пожаловать на Бардо. Беллами проваливается в утешающую бездну.

××××

Все зовут его Томас. Охрана, стоящая по постам. Мимо проходящие люди. Каждый. А он почему-то не чувствует ничего к этому имени. И в голове так тихо и пусто, что он сначала теряется, встав посреди белого коридора, прямиком за мужчиной, который встретил его первым после пробуждения. Он внимательно изучал его, лежащего на койке в лазарете, наблюдал за реакцией зрачков на свет, помогал подняться. Левитт, то самый молодой парень, оборачивается, планируя разузнать, в чём дело. - Я ничего не помню. (совсем ничего) - Это обычная практика, - улыбается тот как-то странно, подходя ближе, - после того, что ты пережил. Томас непонимающе хмурится. Левитт, вздрогнув, договаривает. Оглядывается как-то воровато. - У тебя было сильное сотрясение после одного из боев. Вы, Последователи, сражаетесь не на жизнь, а на смерть. Ты долго восстанавливался, а лёгкая амнезия это результат лекарств. На каждого они действуют по-разному. Это пройдёт. Это место - твой дом, Томас. (но почему же тогда он не помнит этот дом?) Он кивает. И пытается принять. Но эта странная монолитная реальность, точно кость в горле. Встаёт поперёк. И от неё не избавиться. Он рассматривает помещение, в котором в целом нет ничего, за что можно было бы зацепиться, что могло бы отвлечь. Всё либо белое, либо серое. Нет мебели, нет картин и нет окон. «Место под землёй, - напоминает его спутник, - планета же необитаема». Они оказываются в просторном зале, где уже тренируется пара человек. Чуть поодаль стоит седовласый мужчина, он замечает его и движется в их с Левиттом сторону. - Ах, Томас, - по-отечески тепло произносит он, сжав ободряюще плечо, - вижу ты, наконец, очнулся. Я Андерс, помнишь? Левитт сказал, что у тебя небольшие проблемы с памятью. Не волнуйся, это пройдёт. Проходи, с возвращением домой, мой мальчик. Одежда, удобная и без каких-либо знаков отличия, сидит на нём, как вторая кожа. Не липнет, даёт свободу. В этом просто и легко повторять всё, чему их учат. Андерс занимает свое место. И говорит. Остальные не отнимают от него благоговейного взгляда. - Добрый Пастырь спас свое стадо. Но он он не относится к нам, как к овцам. Вот почему мы делаем здесь то, что делаем. Мы, Ученики Великой Правды. Повторяет это каждый божий день. И заставляет их делать то же самое. Дни становятся похожими друг на друга. Они встают, когда по полупустынным коридорам разносится звук, оповещающий об утре; завтракают какой-то серой жижей, тольком не общаясь: ни окликая и не спрашивая; сбивают руки в кровь, тренируются и забывают, что такое время. Здесь, в стенах их дома, нет такого понятия как «время». Левитт как-то говорит, когда приходит его проведать. Он не снимает своего белого одеяния, на ткани прослеживаются пятна крови. Том не заостряет внимания. Парень ведь в лазарете сутками может пропадать: изучает, лечит, что-то записывает. - Мы видим то, что они хотят, чтобы мы видели. - Что ты имеешь в виду? Левитт, единственный его собеседник за пределами тренировочного зала, отмахивается. «Не бери в голову. Нам нужно идти на процедуру, помнишь, да?» - Помню. Снова мониторить мой мозг. - Да. Снова. В его движениях Томас замечает что-то странное: он то и дело оборачивается, что-то выискивает своими всегда остающимися спокойными глазами. Томас решается разбавить тишину разговором. - У меня есть семья? Почему-то эта назойливая мысль не отпускает, он возвращается к ней раз за разом. Но не находит ответов. А вопросы грызут изнутри. Левитт не торопится отвечать. Но, тяжело вздохнув, всё-таки делает это. Как-то искусственно, будто заученно. Томас впервые чувствует ложь. - Мы твоя семья. Лаборатория встречает их запахом спирта и чужими криками. Том вопросительно оглядывается. В этом отделе никого. Наверное, за стеной. И снова крик. Его друга эта ситуация не трогает, он будто не слышит ничего. Подняв взгляд, поясняет, развенчая таинственность и всплывшие вопросы. - Кому-то что-то вправляют. Обычная практика. - Обычная практика? Про мою потерю памяти ты тоже так сказал. Том садится в кресло и позволяет надеть на себя аппаратуру. Система начинает гудеть. И разносится тоненький писк. Том закрывает глаза. Открывает. На мониторе появляется фотография молодой девушки. Заплетенные, белые волосы, вьющиеся местами. Глаза-льдинки, серовато голубые, спокойны и тихи. Лёгкая улыбка, с надеждой какой-то необъяснимой. Небольшая родинка над верхней губой. Царапина под левым глазом. - Она твой враг. Она угроза всему, что ты знаешь. Её зовут Кларк Гриффин. И ты будешь должен доставить её на Бардо, когда тебе скажут. Как только она перестанет быть нам нужной, ты убьешь её. Она твой враг. Она угроза всему, что ты... Томас повторяет. Впитывает. Запоминает. - Она мой враг. Она угроза всему, что я знаю. Её зовут Кларк...

××××

На этот раз победа остаётся за ним. Люк, оказавшись в крепком захвате, стучит по полу ослабшей рукой и просит отпустить. Томас тяжело дышит. И откидывает отросшие, вьющиеся волосы назад. Отпускает. Андерс просит всех удалиться, а ему и его спарринг-партнеру - остаться. Андерс протягивает ему пистолет. У Томаса десять из десяти всегда, но сейчас он чувствует растерянность. Зачем? Сталь оружия холодит вспотевшие ладони. - Выстрели, Томас. Убей Люка. Он смотрит на наставника в поисках хотя бы намёка на шутку. Но лицо остаётся непроницаемым, решительным. Отдавшим приказ. - Вы шутите? Люк, в отличие от него, не выглядит испуганным. Он покорно продолжает стоять на коленях. И смотрит вперёд стеклянным взглядом. Том думает: однажды и он станет таким. Машиной, исполняющей чужие приказы. И делает выстрел. - Поздравляю тебя с четвёртым уровнем, мой мальчик. Томас кивает, продолжая смотреть на лежащего на полу парня. Кровь на белом выглядит так ярко. И острый металлический запах бьёт в нос. - Мои следующие действия? - на выдохе. - Отдохни. Завтра начнутся очередные усиленные тренировки. Он вновь кивает и идёт уже знакомой дорогой, зазубриной в голове, в комнату. На автомате. Как всегда. Ложится и прикрывает глаза. На столе всё те же бумажки, листы, окропленные чернилами, разбросанные в беспорядке, расписанные его размашистым почерком, имеющие одно и то же послание в никуда, клятву, данную себе. «Меня зовут Томас. Я Ученик и Последователь Великой Правды. Моя цель - спасти моих людей. Я должен убить Кларк Гриффин».