Not With Haste

      Устроиться на работу с надписью на руке оказалось куда труднее, чем думал Матиас. Конечно, уже ходили слухи о тех, у кого есть слова, ведь работодатели могут посмотреть на шестнадцатилетнего парня и могут отказать, основываясь только на этих сплетнях. Но если и будут те, кто согласятся, то они попросят его зарегистрироваться. Однако он не может этого сделать, потому что это сразу поставит его на первое место в списке подозреваемых по нарушению закона о грамотности. И если он собирается научиться читать, то никто не должен посметь написать новые слова на руке какого-то его знатного человека.       Бервальд всё-таки поговорил с Тино, после того как целый год наблюдал, как он бегает по рынкам с поручениями. Дело дошло то того, что он стал работать помощником в одном из ларьков, только чтобы посмотреть на него. По его словам, Тино смотрел в его сторону пару дней, прежде чем украсил его палатку своим присутствием и отказался принимать помощь от кого-либо, кроме него. Бервальду было шестнадцать, а Тино — пятнадцать, и они навещали друг друга каждый день. Матиас не мог отрицать, что они счастливы. Также, ему нравилось, что Тино был болтливый, и он хотел бы не чувствовать себя неловко и третьим лишним.       В контраст этой паре, у Матиаса с чтением всё шло не очень хорошо. Сначала он подумал, что действительно опередил Бервальда, когда нашёл потерянную в канаве пропись. Он смог увидеть эти буквенные узоры с соответствующими картинками, но оказалось, что в языке много исключений, которые детские прописи не могут раскрыть, поэтому документы, которые Матиас всё ещё мучает, не приносят никакого толку. Он уже понимает некоторые буквы: и «d», и «t», и «c», и «f», ну и ещё парочку других. Но порой «h» портит всё, потому что изменяет звуки, и это ужасно, потому что в его словах есть аж целых две «h».       Ситуацию усложняет и то, что его слова написаны каким-то зацикленным, связанный почерком, а в детской прописи всё разделено. Ведь так их легче читать и копировать. Но Матиас знал, что любая такая «блочная» буква на руке его второй половинки сразу выдаст его социальное положение. Если эту руку ещё не нататуировали, конечно. У курсивного почерка его слов есть одно преимущество: они написаны тонко и легко, так что он может с полным основанием отрицать, что у него вообще что-то есть. В результате, после пяти недель поисков, Матиас, наконец, получает работу под руководством Артура Кёркленда — начальника порта их города. Артур был родом с какого-то острова в море, с того острова, где слова воспринимают как нечто личное, поэтому он поймал Матиаса на разглагольствовании об этом, отказавшись вглядываться сквозь рубашку и отмахнувшись ото всех слухов.       В знак благодарности, Матиас усердно трудился, пытался запомнить все действия и правила Артура и делал всё с энтузиазмом. Он работал с Гилбертом, который не очень хорошо к нему относился ещё с семилетнего возраста. Гил, однако, помалкивал насчёт слов Матиаса, и они почти дошли до того, что могут подшутить друг над другом в их общем помещении у гавани.       Только однажды вечером, когда Артур вручает ему ключи, чтобы отправиться домой и повидаться с женой, Матиас понимает: у него есть книги. Как начальник порта, он должен быть грамотным, чтобы вести учёт судов, которые приходят и уходят и с каким грузом. Матиас солгал бы, если бы сказал, что это не была часть причины, по который он устроился сюда работать. Но чтение для удовольствия — это признак либо высоко положения, либо богатства.       Матиас встал в кабинете Артура и посмотрел, споря с собой, на единственный ряд книг, освещённый заходящим солнцем. Он нерешительно протянул руку, коснувшись переплёта, и отдёрнул её. Потянулся снова. Выхватил книгу, открыл и-       Это ещё одна пропись. Что-то это Матиаса не удивило; Артур — человек сентиментальный, и, конечно же, он сохранил такую вещь. Страницы были исписаны аккуратным почерком, вероятно, Артура, когда он был ещё мальчиком. Дальше пошли курсивные надписи, а сверху были изображения, и Матиас подумал, что это, должно быть, предложения. На одной странице был кот с мячиком, а на другой — улыбающаяся звезда. И в конце каждой страницы оставалось немного свободного места. Артур явно был доволен своим почерком или же ему уже просто надоели эти уроки.       Матиас знал, что не должен был так делать, но он ведь уже был так близко. И если он только сможет понять слова на странице и скопировать буквы, возможно, ему удастся достичь того уровня грамотности, чтобы его почерк появился на руке его второй половинки. И потом, поскольку он, вероятно, никогда не будет настолько продвинутым, он всегда сможет отрицать, что не умеет читать. Потому что, конечно, он и так не может, — просто знает, как выглядит пара букв и как они звучат.       Он тайком притаскивает эту книгу домой, засунув её за пояс брюк, и проводит ночь, упражняясь в письме на обороте обрывка, найденного две недели назад, и слушая, как дышит во сне его мать. Она не знала о его плане научиться писать, только о плане дождаться свою родственную душу, несмотря на её беспокойство, что его сердце будет разбито богатенькой девочкой. Она настояла на том, чтобы он пошёл искать работу и смог накопить денег, чтобы обеспечить хоть кого-то, будет это соулмейт или нет.       На следующий день Матиас приходит с тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами и улыбкой, которая исчезает, как только Артур поприветствовал его. — Как всегда ни свет ни заря, Матиас. Почему бы тебе не зайти ко мне в кабинет и не выпить чаю? Матиас гадал, знал ли о его проделке Артур, но когда он вошёл в кабинет, то увидел зияющую пустоту на том месте, где раньше была книга. Конечно, он всё знает. Дурак, дурак, дурак. — Сливки и сахар? — вопросил Артур, наливай чай в две чашки. — Конечно, — сказал Матиас. Он не был готов к этому. — Тогда садись, парень, — сказал Артур, и хотя он сказал это беззлобно, Матиас уже был готов взорваться, как только Артур займёт место перед ним за столом. — Я не имел в виду никого неуважения, сэр, — выпалил Матиас, — Клянусь, я всё верну. Я даже ничего там не писал. Артур приподнял бровь. — Ты умеешь писать? — Ну… нет. — Пока нет, ты хотел сказать. Матиас поджал губы, пытаясь заставить себя промолчать. Артур не выглядел так, будто собрался убить его, но ведь все самые беспощадные так и выглядят. — Матиас, — начал Артур, — Ты знаешь, кто моя жена? Матиас ожидал чего-то вроде «дочь стража порядка, дай мне только одну минуту, и я его позову». Вместо этого он получил: — Франсин Бонфуа. — …Бонфуа? — Тебе следует серьёзно подтянуть знания в области высших слоёв этого города, Матиас, если собираешься встретить родственную душу. Бонфуа — не дворяне, но- — Нет, я знаю. Они ведь самая большая купеческая семья, верно? — И одна из самых могущественных, да, — Артур откинулся на спинку стула, — Я не поверил своим глазам, когда увидел её слова на своей руке. Моя семья была не то чтобы бедная, но и не зажиточная. Регистрационная служба нашла меня, когда я подал заявление на получение звания моряка, и они отвезли меня в их поместье. — И? — Они научили меня писать. Всё это, конечно, было проверкой, но я провёл в поместье несколько недель в маленькой комнатке изучая письмо с той книжкой, которую ты взял, и расспрашивая обо всём, что я знал о деле их семьи. — … Это удивительно, сэр, — это даже не выражало и половины того, что он чувствовал. Он никогда не слышал о таком, и у него захватило дух от шанса, который дала чужаку эта семья. — О, это было лучшее, они могли сделать. Франсин сейчас довольно спокойная, но тогда она просто рвала и метала, не соглашалась ни на что, кроме своего соулмейта, поэтому, когда я уже пришёл в себя, они сделали всё возможное. И они, конечно, следили за ней. Когда на её руке начали появляться мои буквы, то они подумали, что я прошёл их испытания. Нам разрешили встретиться, — Артур бессознательно потёр запястье, — А дальше уже другая история. — Так значит ваша работа как начальника порта- — Из-за моего происхождения и для изучения их семейного дела. Они попросили меня сделать себе имя, чтобы я мог заботиться о Бонфуа должным образом, — Артур слегка улыбнулся, — Но они позволили жениться на ней, как только я нашёл работу. — … Сэр, это обычное дело?... — Всё чаще это происходит среди купцов. У дворян престиж, а ещё деньги, чтобы защититься, так как они всё же предпочитают себе подобных, редко торговцев, простолюдинам. Вот, чего я и боюсь, — он облокотился на стол, — Что ты столкнулся именно с этим. Матиас начал закатывать рукава, чтобы спросить совета, но Артур отвернулся. — Нет-нет-нет, там, откуда я родом, слова предназначены только для близких друзей и членов семьи. Я знаю, что они у тебя есть, и этого достаточно. Матиас спустил рукава. — Ты вы… злитесь? — Насчёт прописи? Немного. Я хотел бы сохранить их по своим сентиментальным причинам, но я помню, как в свои годы задавался вопросом о своей второй половинке, и том, как она без меня. Ты глуп, Матиас, но храбр, чтобы взять дело в свои руки. — За риск ареста, сэр, я бы сказал, что больше, чем глуп. Но он должен знать. Артур приподнял бровь. — Действительно, — он откинулся назад, — Так что мне нужно будет вернуть их обратно. Конечно. Всё правильно. Матиасу так не везёт. — Конечно, сэр. Ещё раз прошу прощения. — Ты ещё успеешь пожалеть об этом, Матиас. У тебя теперь ещё один обязательный час работы. И неоплачиваемый. В моём кабинете, со мной и с книгами. Начиная с сегодняшнего вечера и до тех пор, пока не усвоишь свой урок. Понятно объясняю? Матиас моргнул. А потом, несмотря на недосып, хорошо запечатлённый на лице, его улыбка стала ярче, что он сам весь засиял. — Думаю, да, сэр.

***

      Лукас стремительно поднимался по лестнице после четвёртой попытки его отца поднять тему тату. Ему семнадцать, у его отца есть наследство, которое он должен поддерживать, а поскольку Эмиль однажды жениться на иностранке, то он должен поддерживать доброе имя Бондевиков с женой и ребёнком. Лукас продолжал отклоняться от темы, хотя и не понимал, почему продолжает упираться.       Может, его соулмейт мёртв. Это бы всё объяснило, и, возможно, было бы даже лучше, чем все эти сложные альтернативы. Может быть, Лукас просто создан для того, чтобы быть в одиночестве и не втягивать родственную душу в свою чрезмерно контролируемую жизнь. Это означало, что он не будет заниматься представлением своей второй половинки другой знати или искать роль для неё в поместье своей семьи. Может, ему просто суждено любить Эмиля, каким бы упрямым ни был этот подросток в последнее время. Может, это всё, что он получит. Лукас знал, что сможет прожить всю жизнь в одиночку. Во всяком случае, это, наверное, к лучшему.       Вздохнув, он закрыл дверь, прислонился к ней и ещё раз ощупал свои запястья. Его отец настаивал, чтобы он носил светлое, на случай, если Лукас от него что-то скрывает, что было бы смешно. Лукас знал, что его отец предпочитает манипулировать им, шантажируя его пустой рукой, но он хотел бы, чтобы тот предпочёл это по правильным причинам. Некоторые родители пытаются сводить детей или делать тату, потому что хотят, чтобы они были счастливы со своим партнёром, сохраняя при этом статус семьи. Отец Лукаса, с другой стороны, принадлежал к тем людям, которые хотели, чтобы у их детей были свои слова, и чтобы они шли в ногу с модой, как будто противоестественные узы были лучше, чем потерять честь семьи из-за простолюдина в качестве родственной души. Обе идеи, в конечном счете, удерживают власть семьи, но одна, по крайней мере, подразумевает, что дети лишены своего первого соулмейта. Он потёр запястья, глядя на них и гадая, рад ли он, что там пусто. Он так устал ждать, что ему уже всё равно, что там у него. Кроме того, там всё же что-то есть. Прищурившись, Лукас откинул рукав, чтобы обличить самые неуверенные буквы. Неуклюжие, каракулистые, просто неряшливые в некоторых местах, они как будто куда-то торопились. Но всё же это были пять слов. Я полагаю, ты не Лукас?       Его идиотский соулмейт собирается искать его. Лукас внезапно почувствовал жар внутри, как будто что-то загорелось и пламя распространилось слишком быстро. Он должен кому-нибудь сказать, он должен бежать, он должен найти этого человека, который, очевидно, делает всё неправильно и всё же более, чем правильно, только для Лукаса, но всё, что он действительно может сделать — так это просто ждать, пока его отец не увидит и не взорвётся.       Огонь внутри Лукаса потушили ледяной водой. Его отец всё увидит сквозь бледную рубашку. О тату теперь не может быть и речи, если только он не сможет найти какого-нибудь хитроумного художника, чтобы всё переделать и соответствовать какому-нибудь дворянину, но теперь, как он говорит, постановка — более жизнеспособный вариант. Лукас отскочил от двери, о которую упирался, и встал посреди комнаты, водя пальцем по надписи на предплечье. Кажется, он так давно научился писать. Так давно, что кто-то всё это время знал, что он где-то там, ждёт. И только сейчас до него дошло ответное сообщение. — Ваша светлость? — Тино постучал в дверь.       Лукас вернулся в реальность. Тино обычно приходит после особенно трудных обедов с чаем, чтобы дать Лукасу выговориться. Последний почти никогда этого не делает, но болтливое присутствие Тино успокаивает его после напряжённых разговоров с отцом о выборе, который он делать не хочет. Тино, должно быть, слышал, что сегодня разговор был не из простых. Лукас разрывался. Как поступить? Утаить эти слова для собственного удовольствия или поделиться ими со своим давним наперсником? Он выбрал первое. Эмиль уехал на неделю, чтобы встретиться с семьёй купца-иностранца, и Лукас хотел, чтобы Эмиль узнал об этом первый. Впрочем, это всё потом. А пока эти слова будут только для него. — Входи.