Дотянуться до тебя

Мой самолет не взлетит, Моя квартира не станет домом. Мой Бог меня не простит - Это чувство ему не знакомо. (с)

Он садится в такси, откидывается на спинку сиденья, подтверждает адрес водителю и, наконец, прикрывает глаза. — Тяжелое утро? — с ухмылкой спрашивает водитель, поправляя зеркало заднего вида. — Слишком шумный вечер, — едва слышно смеется, на красивом лице отражается болезненная ухмылка. Да, у Арсения так болит голова, что даже напряжение мышц лица отдается глухими ударами где-то под коркой. Все время, что он едет в такси, он себе торжественно клянется, что вот ТАК пить больше не будет. Никогда. Но уже через сорок минут ключ поворачивается в замочной скважине и отворяется дверь в квартиру Матвиенко. — Серег? – вопрошающе окрикивает квартиру, тут же пожалев о таком действии, так как по голове разошлась новая порция боли, — да твою ж. Не вернулся еще. Ну ладно, так даже проще будет собрать вещи перед отъездом. В тишине, без шуток о том, что Попов за тридцать с лишним лет так и не научился пить. Арсений скидывает с плеч пальто, которое давило сегодня каким-то особо неподъёмным грузом, и направляется проверить спальню: может, Матвиенко всё-таки тут, просто дрыхнет после вчерашней попойки. Но и в комнате его не оказывается, так что Попов проходит на кухню. — Ох, да неужели… Тянет руку к коробке на холодильнике, которая выполняла роль аптечки. Внутри, конечно, не было ничего, кроме активированного угля, цитрамона и таблеток от похмелья. Впрочем, только последнее его и интересовало. Вытаскивает нужную упаковку, кидает ее на кухонный стол, а сам направляется к фильтру с водой, наливает пол кружки и возвращается назад. Только подходит к столу, когда белое стекло предательски выскальзывает из ослабленных пальцев. Падает на пол, разлетаясь на десяток осколков, заливает водой поверхность под собой. Арсений нечитаемым взглядом смотрит на пол. Устало вздохнув, садится на стул, стоявший там же. Голубые глаза все так же упрямо цепляются за острые края осколков, но лица не касается ни одна эмоция. Пока тонкие губы не искажает кривая ухмылка. — Я все ломаю, да? Взгляд все еще прикован к тому же месту, но он, кажется, уже ничего не видит. Какая разница. Осколки нужно убирать. С ними уже ничего не сделать. Обессилено скрывает лицо за собственными ладонями. Если бы только это помогало. Если бы он только мог вот так же скрыть все свои эмоции и переживания. Оградить их от внешнего мира, оставить незамеченными, чтобы они так и растворились, будто их и не было вовсе. Хотя раньше Арсений искренне верил, что у него получается осуществлять весь этот спектакль. Он в нем был умелым актером, который всегда ходит по краю, но точно знает: не переигрывает. И его в этом сложившимся мире никто не переиграет. Но сейчас все отчетливее понимает: ему казалось. Может, он просто зашел слишком далеко. А может, у него не было и шанса с самого начала. С первого дня, когда заглянул в зеленые глаза, встретившись с каким-то еще тогда непонятным ему светом. С первой мысли «интересный». С первой ненароком оброненной фразы «ты мне понравился сразу». Но ведь и правда понравился. Ему нравятся такие люди. Солнечные, громкие, забавные. С целями, с мечтами, с харизмой. Искренне смеется с шуток Воли и других коллег об его романтических чувствах к парнишке. Ему ведь просто интересно. Куда приведет этот свет? Вся эта энергия, заполняющая худое тело? Кажется, Шастун даже бывает таким неуклюжим из-за этой самой энергии, бьющей через край. Арсению просто хочется быть рядом, наблюдать, ведь он и сам от этого света меняется: уверенность в своих творческих силах, как и профессионализм, растет, и теперь он действительно занимается тем, что доставляет удовольствие. Столько новых людей, знакомств, проектов, возможностей. И почему-то каждый раз центром этой новой вселенной становится силуэт высокого парня с пшеничными волосами. Арсений не замечает, когда это происходит. От него ускользает тот момент, когда собственный взгляд стал задерживается на чужом лице чуть дольше обычного. Когда прикосновения длятся чуть дольше, чем необходимо. Когда в ответ на очередную шутку он получает смущенную улыбку, которая вызывает какую-то детскую радость и азарт в сердце. Арсений не знает, когда именно это началось. Знает лишь одно: он начал осознавать это гораздо позже. Позже, чем вся страна посмотрела десяток выпусков импровизации с порой чрезмерно откровенными шутками. Позже, чем фанаты сделали сотни коллажей с их совместными фотографиями. Позже, чем сердце в тысячный раз пропустило удар под пристальным взором зеленых глаз. Но, и осознав, не может до конца себе признаться: выкручивается, придумывает оправдания. Просто интересный человек, близость и связь с которым становится все сильнее. Ведь так и происходит у друзей, разве нет? А даже если не просто. Когда он, наконец, разрешает этой мысли прозвучать в своей голове, ему кажется, что силы к нему вернулись. Контроль над ситуацией, спокойствие, возможность остановится в любой момент. Он смотрит в глаза, в которых, кажется, видно бескрайнее поле, которое переливается на солнце всеми оттенками зеленого: от самого светлого и мягкого, до цвета темного изумруда, утягивающего, словно омут. Смотрит и делает первый шаг. Трава тихим шелестом окутывает по пояс, и он знает: где-то там обрыв. Где-то в этом чарующем поле есть обрыв, с которого, непременно, упадет каждый, кто подойдет слишком близко. Арсению не страшно. По краю ходить он не собирался, а падать – тем более. Ему достаточно быть здесь. Слышать легкий шелест травы от поднимающегося ветра, касаться ее пальцами. Вдыхать запах, жмуриться и греться на солнце. Ничего из того, от чего бы он не смог отказаться в случае необходимости. Поэтому он уверенно делает шаг за шагом. Но постепенно теряется. Растворяется. Становится частью этого места. Становится страшно, ведь он вспоминает: где-то там обрыв. А он давно потерял исходную точку, место, где безопасно. Потерял ее и теперь не может вернуться. Потерялся в нем. Оглядывается, но не видит ничего, кроме бескрайних зеленых просторов, кричит, но в ответ слышит только все тот же тихий шелест травы. Устав сопротивляться, сознается сам себе: проиграл. Не выбраться, не вырваться. Он остается теперь здесь. И, кажется, привыкает так жить. Привыкает бродить, уже не ища выхода, только удивляясь: есть ли конец у этих просторов? Попов будто и сам становится частью нового мира. Привычная детская радость от смеха теперь такого близкого человека сменяется чем-то более всепоглощающим: от каждой его улыбки, взгляда, прикосновения в грудной клетке будто расцветает цветок. Поднимается, раскрывается пышными бутонами, упираясь в самые ребра, душит сладким ароматом, наполняющим каждую клетку его тела. Но, когда он остается один, лепестки начинают опадать. Скапливаются неприятной тяжестью в груди, давят, гниют, прожигая его изнутри. Бутоны вновь цветут, вновь беспощадно заполняя грудь, лепестки вновь падают, сдавливают сердце, отравляют организм. Наконец, сознается себе. Хочет смотреть в зеленые глаза дольше, чем длится фраза очередной шутки. Хочет прикасаться откровеннее, чем этого может потребовать игра на сцене. Хочет сжать тонкую кисть, увешанную браслетами, зарыться пальцами в светлые волосы, коснуться его губ своими. И с этим признанием приходит отчаянный страх: они могут узнать. Тысячи глаз, что постоянно наблюдают с экранов телевизоров и социальных сетей. Они могут увидеть, понять, разрушить все, что выстраивалось годами. Он может узнать. Он может отвернуться от него. Попов уверен, что он отвернется от него. Арсению кажется, что теперь он сам состоит из опавших лепестков, сбившихся в один большой комок, отдающих болью при каждом вздохе. Старается держать дистанцию. Старается не поднимать на него взгляда, когда этого не требуют обстоятельства. Избегать прикосновений, обжигающих кожу. Не выходит. Смотрит. Касается. Вдыхает знакомый запах. А после зализывает раны, словно побитый пес. И снова привыкает так жить. Сколько месяцев проходит в этом замкнутом круге? Или лет? Он не знает. Давно перестал считать. Не следит и не задумывается, ведь понимает: ничего не изменится. Он будет самым близким другом, с которым Шастун делится абсолютно всеми переживаниями: от головной боли из-за похмелья до очередных неудачных отношений. Наверное, Попов своего рода мазохист: сблизиться с недостижимым человеком настолько, чтобы он рассказывал, в чьей постели он провел очередную ночь. В такие моменты лепестки внутри будто становятся стеклянными: опадая, попутно раздирают внутренние органы, превращая все в кровавую кашу. Арсений смеется: это его плата за возможность быть ближе к солнцу, до которого все равно не сможет дотянуться. Но в какой-то момент что-то поменялось. Когда он несет хрупкое тело во время очередной игры Импровизации. Когда Шастун начинает ерзать на его плече и он едва успевает подхватить его, спасая от падения. «Тише, Шаст, чуть-чуть осталось» — шепчет едва слышно. А после видит лицо Антона, который явно не в себе, и на любой вопрос отмахивается. Впрочем, Арсений с вопросами не напирает. Арсений боится услышать, что дело в нем. Арсений пытается переключить свое внимание на общение с Позовым и Матвиенко, краем глаза видя, как Шастун уходит из студии. У Попова все внутри сжимается от страха. Он необдуманно что-то сказал? Сделал? Или Антону вдруг стали так неприятны его прикосновения? Или всегда были? Мечется как зверь, загнанный в угол. А после выхода отснятой ранее серии Импры ему вовсе сносит крышу: в сети снова поднимается шум, неизбежно повлекший за собой новую порцию слухов, смонтированных видео, фотографий. Они видят. Они знают. Злость, смешанная с отчаянием, наконец, вырывается. — Они же отбитые, — обращается уже к Сереже во время эфира. «Нам срать, ребят, вот нам пофиг» Через боль, копившуюся так долго. «Нам вообще не важно, что у вас там в голове происходит. Мы знаем, что это болезнь и вот живите с этим.» Лишь бы он не узнал. Не отвернулся. Обессилено откидывается на спинку кресла после эфира. Дышит тяжело, пытается не пересекаться взглядом с Матвиенко. Но что-то ему подсказывает, что и он уже обо всем догадался. Но Арсению сейчас слишком душно, давяще и пусто, чтобы думать еще и об этом. Сережа ничего не спрашивает. Ничего не говорит. Оставшуюся поездку они едут молча. После выздоровления Антона все становится только хуже. Тот всеми правдами и неправдами пытается избегать контакта с Поповым. Импровизатору даже кажется, что он просто себя накручивает, но после очередной попытки заговорить, когда они остались одни в гримерке, сдается. Шастун от его прикосновения буквально отпрыгивает, как от огня. «Ого, и правда чувствительная» Все, что он смог из себя выдавить в ответ на такую реакцию. Практически сбежал оттуда, оглушенный собственным пульсом. Чувствовал, как вместо коридора бежал по чертовому зеленому полю, трава которого становилась все выше и темнее, скрыла лицо, ограничивая доступ кислорода. Бежал, не оглядываясь. Смог остановится лишь возле самого края обрыва, который, как он когда-то был уверен, никогда не должен был увидеть. Больше прикоснуться к Антону не пытался. Даже свыкается с новой реальностью, в которой образ солнца для него стал еще более недосягаемым. Как будто у него был выбор. Но и это все превращается в стеклянную крошку, когда декабрьским вечером, тем самым, который являлся символом того, что импрокрю – семья, Шастун появляется с девушкой. «Красивая» мелькает в голове, а рука тянется к бокалу. Горько ухмыляется сам себе. «А чего ты ждал». Алкоголь приятным теплом разливается по телу. Ждал, что будет тяжело пережить этот вечер. Не ожидал, что настолько. Попов думает, что если будет пьян, то сможет отвлечься на что-нибудь. Но вместо этого голубые глаза жадно цепляются за парня в белой рубашке и девушку в зеленом платье. Следит за каждым взором, прикосновением, истязая себя. Внутри что-то обрывается, когда видит, как она касается его губ. Шепчет что-то, а он смотрит на нее с такой нежностью, на которую Арсений не мог позволить себе даже надеяться. Но, вместо ожидаемой боли, он чувствует знакомое тепло. Родную ладонь, увешанную десятком браслетов и колец, которая мягко легла между лопаток. Мягкий толчков в спину, и он падает в ту самую пропасть где-то на просторах бескрайнего зеленого поля. Наконец, наступает время боли. Он лежит там, на дне, разбитый, чувствуя, как собственные сломанные ребра протыкают сердце насквозь, а оно, в свою очередь, рваными ударами разгоняет по организму вязкий яд. Пальцы рук сковывает холодом, в легких, кажется, больше не осталось воздуха, и он делает последние вдохи, захлебываясь собственной кровью. Попов наливает в бокал очередную порцию алкоголя, теперь уже крепкого. Какая теперь разница, если он уже умер? Краски картины смешиваются, один час вечера сливается с другим, и для него все плывет: музыка, разговоры, люди. Он приходит в себя только когда его рука оказывается на плече у Шастуна, собирающегося отвести его к себе домой. Нетнетнет. Мозг панически пытается придумать отговорки, лишь бы не оставаться с этим человеком наедине, но тело, обессилевшее от изрядной порции алкоголя, его не слушается. И он сдается. Оказывается у него дома и понимает, что если он сейчас же не напьется и не отрубится, то не сможет сдержать горечь, которая душила его весь вечер. Проходит на кухню, где со знакомой полки достает полупустую бутылку. Устраивает театр пьяной сцены Шастуну. Почти ненавидит себя. «Ты уже спал с ней в этой постели?» Ответ знать не хочет. Не знает, зачем спрашивает. Накрывается одеялом. «Хочешь, я на ночь уберу этого клоуна куда-нибудь?» От этой заботы болезненно щемит в груди. В который раз за эту долгую ночь. А перед глазами встает картина сегодняшнего поцелуя. Как она касается его губ. Так, как он сам никогда не сможет. Арсения вдруг поглощает волна отчаяния, и он хватается за руку Шастуна. Припадает к чужим губам, обещая себе подумать о последствиях позже. Сейчас у него есть всего пара секунд, чтобы насладиться этим теплом. Пара секунд, пока его не оттолкнут, и жизнь не расколется на «до» и «после». Но Антон не отталкивает. Робко отвечает на поцелуй, и у Арсения сносит крышу. Уже не важно, что будет после, есть только «сейчас»: момент, в котором Шастун в его руках, в котором его тело так отзывчиво откликается на каждое прикосновение, а от тяжелого дыхания и сдавленных стонов закипает кровь. А после Антон молча уходит и в постель больше не возвращается. Он слышит Его голос с кухни. Слышит их разговор. Арсений прекрасно знает, кому Он звонил. Арсений не понимает, почему Он провел с ним эту ночь. Арсению кажется, что сделать вид, будто ничего не было – единственный вариант, при котором ему не придется выйти в окно. Арсений ведь актер, и нет роли, с которой он не справится. Справляется. Только теперь сидит на кухне перед белоснежным разбитым стеклом, чувствуя, что вместо личности, которой он был, сейчас такой же набор расколотых частей с острыми краями. Встает, наконец, со стула. Ведь осколки нужно убирать. С ними уже ничего не сделать.