Жизнь после

      Джеймс хорошо помнил, как он умер. Это случилось давно, очень, очень давно — в тысяча девятьсот пятнадцатом году от Рождества христова во время «Атаки мертвецов» под крепостью Осовец. Тогда он носил другое имя, и был не врачом, а самым обычным солдатом, попавший в самое пекло; желторотым юнцом, совсем еще не повидавшего жизни, но уже успевшего вдоволь нанюхаться пороху. Джеймс помнил, как разрывало легкие от боли, когда он вдыхал ядовитый воздух; как горела огнем обожженная хлором кожа; как слезились постепенно теряющие возможность видеть глаза…       Но лучше всего Джеймс запомнил свой последний вздох. То самое мгновенье, когда он с кристальной ясностью осознал до самого конца, что умирает. Удивительно, но перед его глазами не пронеслась вся его недолгая, но богатая событиями жизнь, он не успел пожалеть о том, что сделал и что сделать не успел, не видел света в конце тоннеля. Честно говоря, не было вообще ничего кроме тупого, бессмысленного осознания: это — конец; и серого, затянутого тучами летнего неба. Это небо и стало последним, что Джеймс увидел в своей жизни. Вернее, в своей изначальной жизни, потому что вопреки всем его домыслам и ожиданиям, посмертие оказалось совсем не таким, как он себе представлял: вот он вглядывался в медленно плывущие над его головой тучи, а в следующую секунду уже стоял над собственным трупом, и смотрел уже на самого себя. Вернее, на свое брошенное на жухлой, вытоптанной траве, пустое тело, пустую оболочку, которая теперь не представляла из себя ничего, кроме костей, волос и мяса — то, что было Джеймсом, в ней больше не жило. Аттебери медленно огляделся вокруг: здесь все еще кипел бой, и его обезображенные соратники шли в свою последнюю битву, храбро глядя прямо в глаза смерти. Еще несколько мгновений назад, эта отчаянная контратака казалась ему самым важным на этом свете… Теперь же все это виделось не больше, чем копошением неразумных насекомых.       А потом он вдруг почувствовал, ощутил всем своим странным, новым существом, что ему следует уйти отсюда. Это было так естественно, так невыносимо правильно, что Джеймс не колебался ни секунды. И уйти было так просто, будто он всю свою жизнь знал, как именно это нужно делать — просто расслабиться, прикрыть несуществующие больше глаза, и позволить благодатной темноте полностью поглотить себя, принимая в свои объятия.       А когда зрение вернулось, Джеймс с удивлением обнаружил себя на том же самом поле боя, с той лишь разницей, что все люди, которые мгновение назад неслись в атаку с криками, горящим в глазах безумием и оружием наготове замерли, как статуи в музее восковых фигур. Из плотного воздуха исчезли все запахи, из мира — все краски, делая окружение гротескно-темным и мрачным. Джеймс протянул вперед руку, прозрачную, совсем невесомую, и коснулся лица одного из солдат — совсем молодого паренька с грязными светлыми волосами и обожженным лицом, но не почувствовал под пальцами тепла чужого тела: кисть свободно прошла сквозь чужую плоть, не встречая никакого сопротивления. Это не пугало, но все равно казалось странным и противоестественным, даже несмотря на его странное же нынешнее состояние.       Джеймс приблизил свое лицо к лицу солдата, вглядываясь в обезображенные болью и хлором черты, а потом несколько раз провел раскрытой ладонью прямо перед его глазами.       -Он тебя не увидит.       Джеймс повернулся на голос и увидел высокого, хорошо сложенного мужчину с длинными белыми волосами, струящимися по его обнаженным плечам. Он стоял, прислонившись спиной к невесть откуда взявшемуся на поле боя дереву и безразлично смотрел на Аттебери.       Незнакомец был абсолютно спокоен и не проявлял никаких признаков агрессии, однако Джеймс знал, чувствовал всем своим существом, что незнакомец этот опасен. Что его лучше не злить.       -Он тебя не увидит, — повторил мужчина, — А вот он — напротив.       Блондин слегка качнул головой в сторону, и Джеймс повернулся туда, едва успевая увернуться от щелкнувших в нескольких сантиметрах от его лица зубов.       Тварь, бросившаяся на Джеймса, упала на землю, вспахивая ее своими острыми, как бритва, когтями и зарычала, выгибая спину. С ее клыков капала густая, чуть синеватая слюна, редкая, плешивая шерсть была мокрой и грязной, прилипая к истощенному, угловатому телу.       Джеймс замер. Ему не было страшно — казалось, он вообще не мог больше испытывать хоть какие-то чувства; но вот инстинкты остались и сейчас обострились до предела. Аттебери никогда раньше не видел подобной твари, не знал, на что она способна. Но его тело (если у него вообще еще было тело) знало, и действовало быстро и уверенно.       Оно подождало, пока странное существо снова бросится на него снова, ловко уходя в сторону. Рука Джеймса быстрым, отточенным движением перехватила тварь за горло, а потом сжала его, так крепко, что шейные позвонки под пальцами громко хрустнули, ломаясь.       Джеймс расслабил пальцы, и тварь упала на землю безжизненным куском мяса. Несколько секунд ее останки так и лежали в грязи, а потом растаяли, распадаясь на мелкие, невесомые, словно пепел, куски.       -Что это было? — спросил Джеймс.       Светловолосый мужчина безразлично повел плечом:       -Мясожор, — сказал он, — Слабая, глупая душа…       -Душа?       -Да.       -То есть это когда-то было человеком?       Блондин не ответил — он все так же спокойно и неотрывно смотрел на Джеймса своими совершенно черными, лишенными белков и радужек глазами, а потом вдруг исчез, чтобы через мгновение оказаться прямо напротив Аттебери.       Джеймс попытался отступить на шаг, но не смог: странный человек перед ним не пускал. Его совершенные, как ночь, антрацитовые глаза не мигая смотрели на Джеймса, и прочитать в них хоть что-то было совершенно невозможно.       -Забавно… — тихо протянул мужчина, — А ведь я ставил не на тебя…       Он отступил на шаг назад, и Аттебери с облегчением почувствовал, как невидимая хватка отпускает.       -Добро пожаловать в Межь, — сказал блондин прежде, чем исчезнуть, — Ты здесь приживешься.       Джеймс провел в Межи целую вечность — во всяком случае, так ему показалось. Время здесь текло иначе и неравномерно, иногда замедляясь, иногда разгоняясь до невероятных пределов, а иногда и вовсе останавливаясь. Возможно, он ошибался, но складывалось именно такое впечатление, ведь единственным способом ощутить течение времени хотя бы как-то здесь можно было лишь наблюдая за живыми, чему Джеймс и посвящал каждую свободную секунду.       Большую часть остального времени он занимался тем, что либо прятался от тех, кто сильнее, либо искал тех, кто слабее — чтобы сожрать их.       Таковым было его новое существование. Таковой была его нынешняя суть. И к первому и ко второму Джеймс привык мгновенно.       Он быстро понял, чем именно стал. Впрочем, догадаться было несложно, учитывая то, как сильно привлекал его запах свежей голубой крови, сочащейся из ран еще живой, бьющейся в агонии жертвы. Добыча должна была быть живой (если такое слово вообще было употребимо по отношению к этому месту и этим существам), ведь стоило ей умереть здесь, как она тут же обращалась в пепел и прах.       Джеймс не понимал многого в этом странном, лишенном цветов и красок мире, но одну вещь знал точно: нужно полагаться на чутье. Чутье стало его единственной опорой здесь — оно подсказывало ему, где искать добычу, оно же кричало так громко, что закладывало уши, стоило только в опасной близости появиться кому-то сильнее, чем он сам. Чутье всегда было рядом. И оно никогда не ошибалось.       Аттебери полагался на него настолько, что однажды осознал, как становится все больше и больше похожим на животное, растеряв то немногое человеческое, что сохранилось в нем после той, первой своей смерти. И осознание это стало, пожалуй, первой вещью здесь, действительно его напугавшей.       Джеймс вспомнил тот вопрос, который он задал странному черноглазому мужчине в свои первые мгновенья в Межи. Он спросил тогда о твой твари, похожей на кошмар какого-то безумца: «ЭТО когда-то было человеком?». Теперь он знал ответ и сам — да, так оно и было, все те уродливые, недалекие и кровожадные создания, на которых сам Джеймс охотился и кровью которых питался, действительно были людьми когда-то.       Знал это потому, что чувствовал, как и сам постепенно превращается во что-то подобное. Все дело было в этом проклятом месте, где не существовало ничего, кроме голода, который никак не получалось утолить, и отчаяния, такого густого и плотного, что его, казалось, можно коснуться рукой.       Но тот мужчина с белыми волосами… Он выглядел так обычно, если не считать абсолютно черных глаз. А, значит, он знал способ, с помощью которого можно было остаться хотя бы отдаленной, весьма сомнительной копией себя самого.       И Джеймс решил найти его.       Аттебери хорошо помнил ощущения, которые испытывал, когда тот человек находился рядом — пробирающее до самого нутра, дрожащее где-то в районе легких, холодной волной расходящееся по позвоночнику.       Время от времени, Джеймс ощущал что-то отдаленно похожее, и всегда, стоило только этому чувству появиться, тут же спешил убраться подальше от его источника: чутье тут же начинало биться и кричать об нависшей над ним опасности. Когда оно пронизало все его существо в следующий раз, Джеймс, вопреки здравому смыслу, направился прямо навстречу невидимой пока угрозе.       Он не знал, сколько часов, дней, месяцев или лет шел на это ощущение, но хорошо помнил, как пересек море, или океан, ступая по его застывшим в пространстве и времени волнам, как по пустынным барханам.       И нашел черноглазого мужчину сидящем на берегу, прямо на песке возле крупного морского порта.       -Я тебя помню, — безразлично сказал мужчина, глядя прямо перед собой, на водную гладь, — Ты все еще жив… Значит, ты сильнее, чем я предполагал. Или удачливее…       -Кто ты такой? — перебил его Джеймс.       -Меня называют Самаэлем, — отозвался блондин, — Но что тебе с того, кто я такой? Я — всего лишь попутчик. Случайная встреча в случайном месте. Тот, кто не поможет тебе и не останется рядом. Куда важнее узнать, кто ТЫ такой, не находишь?       -Я… — Аттебери замялся, — Я был солдатом. Я воевал за свой народ… Я… Я не помню… Не помню своего имени…       -Можешь выбрать любое — здесь это неважно. Имя — всего лишь набор букв и звуков, оно не является отражением твоей сути.       -Моей сути?       -Ты — тварь, что хочет крови, — пожал плечами Самаэль, — И останешься ей, как ни назовись.       -Почему? — спросил Джеймс хмурясь, — Почему я стал этим?       -Боль тянется к боли. Кровь ищет крови, — ответил черноглазый, — Подобное всегда притягивается к подобному.       Он медленно и как-то лениво поднялся с песка и посмотрел на Джеймса, от чего все нутро последнего стянулось в крепкий, дрожащий узел.       -Ты искал меня, — сказал Самаэль, — Я чувствовал это — то, как ты приближаешься. И ждал… Мне было любопытно — чего ты хочешь?       -Хочу, чтобы ты рассказал мне, как тебе это удалось.       -Как мне удалось что?       -Остаться собой.       Мужчина расхохотался, и смех его был сухим и хрустящим, как трескающийся снежный наст.       -Остаться собой? — он снова посмотрел на Джеймса, но на этот раз в его черных глазах не было угрозы — только искреннее, но какое-то надменное веселье, — Никто из нас не остается собой здесь. Мы все — звери, которые живут по одному единственному закону: убей, или будешь убит. Неужели ты до сих пор этого не понял?       -Но… Ты совсем не похож на тех, других…       -Как и ты, — заметил Самаэль, — Впрочем, это легко исправить…       Он снова исчез, чтобы, как и тогда, в самый первый раз, оказаться лицом к лицу с Джеймсом и, склонив голову набок, насмешливо спросил:       -Ты знаешь, где мы находимся? Знаешь, почему я здесь?       Джеймс как зачарованный глядел в ответ, оцепенев.       Ухмылка Самаэля стала шире.       -Тебе понравится то, что ты увидишь, — прошептал он, наклоняясь к самому уху Джеймса, — Тебе очень, очень понравится…

***

      Ричард пришел в себя в душной, темной комнате, чувствуя на задней части языка мерзкий, горьковатый привкус клонидина. Головной боли, впрочем, не было, как не было и слабости во всем теле, характерной для передозировки этим препаратом, которая и вызвала временную потерю сознания. В запястья больно врезалась веревка, которую кто-то очень и очень умелый протянул сквозь спинку добротного деревянного стула, на котором сидел Найнс, максимально сковывая его движения. Щиколотки так же были привязаны — только не к спинке стула, а к его ножкам.       Узлы были хороши. То есть действительно хороши — выбраться из них не представлялось возможным в принципе. Ричард, впрочем, с легкостью мог бы избавиться от этих пут, но не торопился этого делать. Просто потому, что не ощущал никакой реальной угрозы — если бы его хотели убить, уже давно попытались бы это сделать. Ему даже навредить не старались: да, веревки давили на кожу, но они были гладкими, и не оставили бы ссадин, даже если бы Найнс попытался освободиться грубой силой. Максимум — синяки, да и те совсем не глубокие. Исходя из этого, Ричард пришел к выводу, что его собираются использовать в качестве рычага давления на Гэвина. Разменную монету, которую ни в коем случае нельзя портить раньше времени.       Найнс поднял голову, размял шею, подтянув подбородок сперва к одному плечу, затем к другому, и осмотрелся.       Помещение было маленьким и явно подвальным — на стенах не было краски, на полу не лежало никакого покрытия, из-за чего в окружающей темноте они сливались в единое, монолитное полотно. Мебели тоже не было, если не считать того самого стула, к которому был привязан Ричард, да винтажного комода на искривленных ножках, две из которых были сломаны. Комод привалился к обшарпанной стене в противоположном Найнсу углу комнаты.       Ричарду вдруг вспомнился точно такой же подвал в старом бабушкином доме в Баттл-Крике. Она хранила в нем соленья и джемы собственного приготовления и частенько просила внука спуститься вниз и принести маринованные болгарские перцы, или соленые помидоры, или повидло из яблок, что маленький Найнс с удовольствием и выполнял.       Тогда, в детстве, Ричард совершенно не боялся темного бабушкиного подвала. Когда он спускался туда, это означало только одно: через полчаса, максимум — час его будет ожидать невероятно вкусный ужин, или сытный обед. Не боялся он и сейчас, хотя и сам подвал, и причины присутствия здесь Найнса были совершенно другими.       За спиной Ричарда что-то глухо скрипнуло, а потом щелкнуло. Звуки были далекими и сильно приглушенными, как и последовавшие за ним шаги, уверенные, но легкие, которые медленно приближались.       Найнс выпрямился, откидываясь на спинку стула. Он, не моргая, смотрел прямо перед собой, и ни один мускул на его лице не дрогнул, когда в замочной скважине повернулся ключ, а после громко хлопнула дверь, впуская в подвал еще одного человека.

***

      Доктор Марк Фридман накрыл тело Донны Такеда белой плотной тканью, еще раз проверил бирку, привязанную к большому пальцу на ноге, а после задвинул ее в холодильную камеру и закрыл серую лакированную дверцу с номером, который предварительно аккуратно записал в журнал. Доктор Аттебери стоял у противоположной стены, глядя себе под ноги, обхватив руками собственные плечи. Его пальцы чуть заметно дрожали.       -Подпишите результаты аутопсии? — спросил Фридман, поворачиваясь к главному врачу, — Или сперва хотите все сами проверить?       Джеймс отрицательно качнул головой:       -Нет, не хочу. Я подпишу.       -Спасибо, — Фридман взял со стола бумаги, закрепленные на планшете и передал их Аттебери, — Вот, пожалуйста.       Джеймс бегло пробежался глазами по документу.       -Опись личных вещей? — нахмурился он, — Полицейские что-то упустили?       Марк кивнул:       -Да. И, честно говоря, я их понимаю — тело Донны выглядело… Не лучшим образом.       Губы Аттебери дрогнули.       -И что там? Что ты нашел?       -Ничего особенного, на самом деле, — пожал плечами Марк, — В кармане платья был ключ-карта и мелочь. В сумочке косметика, бумажные платочки, часы на цепочке…       Джеймс так резко вскинул глаза на Фридмана, что тот испуганно отступил на шаг назад.       -Какие часы?       Марк метнулся к коробке на тумбе возле операционного стола и протянул ее главному врачу:       -Вот эти.       Аттебери взглянул на содержимое ящика, чувствуя, как сжимается в его груди сердце, которое не билось вот уже несколько десятков лет. Внутри действительно лежали часы — старинного вида, с резной крышкой и цепочкой, прикрепленной к крошечной стальное петле в виде извивающейся змеи.       Часы, которые когда-то давно принадлежали ему.       Джеймс как зачарованный забрал коробку из рук Фридмана, не сводя глаз с потемневшей от времени позолоты. Это казалось дурным сном, чьей-то глупой, жестокой шуткой, вот только Аттебери не спал уже почти век, и, соответственно, не видел ни снов, ни видений. Но откуда взялись эти часы? Кто мог подкинуть их несчастной Донне? Ее убийца? Но зачем?       Фридман многозначительно покряхтел:       -Доктор Аттебери, с вами все хорошо?       -Да. Да, все в порядке… Можете быть свободны на сегодня. Спасибо.       Марк смерил старшего коллегу недоверчивым, подозрительным взглядом, но все же послушно поплелся в свой кабинет, где, судя по звукам, принялся прибираться и переодеваться. Джеймс же все так же глядел на часы. Чертовы часы, которые он снял с трупа в Хиросиме шестого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, поддавшись странному, секундному порыву.       Те самые часы, которые стали для Аттебери символом его новой жизни в совершенно новом качестве на незнакомой, повзрослевшей, но все такой же жестокой Земле.       Те самые часы, которые Джеймс ни на мгновенье не снимал, храня память о человеке, которого он видел тогда в первый и в последний раз в жизни, и которые стали для него моральным компасом и ориентиром, что позволяли чудовищу из Межи сохранять человеческий облик.       Те самые часы, которые он подарил человеку, который был Джеймсу невероятно дорог.       И которого он, в конечном итоге, потерял.

***

      Когда телефон зазвонил, Рид бросился к нему так, будто на том конце провода был как минимум президент Соединенных Штатов, который собирался наградить полудушника Медалью Почета.       Гэвин надеялся на то, что ему позвонил Ричард, вот только…       -Да! Кто это? — рявкнул в трубку Рид. Номер звонившего не определился.       -Мистер Рид? — голос в трубке был знакомым, однако Гэвину потребовалось некоторое время, чтобы понять, кем является звонивший, — Это доктор Аттебери. Простите за беспокойство — я узнал ваш номер у капитана Конрада, и…       Рид разочарованно выдохнул.       -Что тебе нужно, док? — спросил он, и в его голосе явно слышались раздосадованные нотки.       И Джеймс их услышал.       -Простите, что отвлекаю вас… — явно смутился врач.       -Надеюсь, у тебя что-то важное.       Доктор замялся.       -Я… Я должен рассказать вам кое-что, мистер Рид, — пробормотал он.       -Я сейчас немного занят, док, и…       -Это по-поводу Донны… Миссис Такеда.       Гэвин нахмурился.       -Я разговаривал с доктором Фридманом, — сказал он, — Ничего полезного ему обнаружить не удалось. А ты смог что-то найти?       -Да. Часы.       -Часы? — Рид почувствовал, как у него внутри закипает злость: Ричард шляется черт знает где, а гребанный кровосос решил похвастаться бесполезной находкой?       -Я понимаю, как это звучит, но поверьте мне, это очень важно, — поведал Джеймс, — Прошу вас, приезжайте — мне нужно кое-что вам рассказать.       -Ладно. Диктуй адрес.       Аттебери продиктовал, и Рид положил трубку. Он не представлял себе, что такого важного может рассказать ему тварь, но не мог пренебрегать никакой, пусть даже сомнительной информацией — у самого полудушника зацепок не было в принципе.       Второй звонок застал Гэвина уже в дверях. Рид чертыхнулся, думая, что это снова врач-кровосос, достал телефон из внутреннего кармана куртки и замер, глядя на горящий в темноте прихожей монитор. «Жестянка» — высветилось на экране новенького «Панасоника», и сердце Гэвина радостно подпрыгнуло в грудине.       Он принял вызов и поднес трубку к уху.       -Ну и где тебя носит, мать твою? — рявкнул Рид.       -Простите, но ваш помощник сейчас не может говорить, — из динамика прозвучал низкий, программно измененный голос.       К горлу Гэвина подступил комок.       -Кто ты такой? — дрогнувшим голосом спросил он.       В голову Рида лезли самые разные мысли — одна страшнее другой. И все они выворачивали нутро полудушника наизнанку — Ричарда взяли в заложники; Ричарда пытали; Ричарда убили и теперь будут присылать Гэвину по кускам до тех пор, пока он не выполнит условия похитивших его людей… И все это — в лучшем случае, потому что буйная фантазия Рида во всю рисовала ему куда более пугающие и мерзкие картины. Гэвин всеми силами старался держать себя в руках, но он прекрасно понимал, осознал это прямо здесь и сейчас, что ситуация переросла из разряда «какая-то херня» в разряд «полный пиздец». И этот самый пиздец накрепко вцепился в глотку полудушника, заставляя того жадно хватать ртом воздух, которого внезапно стало фатально не хватать.       -Кто я — неважно, — поведал голос, — Важно то, что от ваших дальнейших действий зависит жизнь вашего приятеля.       -Ричард в порядке?       Рид даже не заметил того, что пропустил мимо ушей то, что незнакомец назвал Найнса его «приятелем», хотя в любой другой момент сожрал бы того живьем. Сейчас же, однако, он готов был спустить на тормозах все, что угодно, лишь бы эта мразь не навредила Ричарду.       -Да, мистер Рид. Он в порядке. Пока что… — голос незнакомца зловеще затих на последней фразе.       -Чего ты хочешь? — спросил Гэвин.       -Принесите мне прах доктора Аттебери. На заброшенное ранчо на юге города, в полночь. Придете раньше — ваш приятель умрет. Не привезете прах — ваш приятель умрет. Пойдете в полицию… Думаю, вы понимаете. У вас есть четыре часа, мистер Рид. Не подведите своего дружка.       В трубке глухо пиликнуло, оповещая о том, что собеседник отключился, и Гэвин медленно отнял аппарат от виска.       Рид не понимал, какого черта происходит, но твердо знал одно: человек на том конце провода не шутил. Он действительно убьет Найнса, если не получит желаемого — Гэвину был отлично знаком этот тон, который, даже несмотря на измененный голос, был решительным, отчаянным и, самое главное, безразличным к судьбе своего пленника.       А, значит, время Ричарда стремительно истекало.       Гэвин быстро вышел из дома, сел в Шеви и поехал по названному доктором Аттебери адресу.