Жизнь Хатидже Турхан-султан.

Прошло почти две недели после того, как Айше поведала тайну о Кёсем Султан, но у Турхан это откровение всë так же вызывало необъяснимую тревогу и переживание за будущность своих детей. Она понимала, что верить на слово Хасеки умершего падишаха, тем более Айше, которая ещё во время первой встречи показала себя как необычайно холодную и бесчувственную женщину, она не может в силу своей мнительности. Что-то, бесспорно, задело её, когда Айше в приступе гнева и, между тем, горькой безнадëжности предупредила о варварской натуре Кёсем, но верить она этим словам не желала. Не желала не потому, что была убеждена в невиновности Валиде султан, но потому, что ради безопасности своих детей она стремилась не подаваться на подначивания того, кому бы это было выгодно. Мысль о том, что Айше непременно ищет пользу, не покидала Турхан, и она, уходя в то утро из парка, начала настраивать саму себя на неправдоподобность и бессовестность слов Айше. Однако же убедительное воодушевление Айше и упоминание собственных шехзаде в этом разговоре ненароком заставило её задуматься над достоверностью сведений. И стало бы ложью слова о том, что она не чувствовала в этом странном деле какой-то скрытой особенности. "Может, Айше намеренно клевещет на Валиде султан и хочет очернить её в моих глазах? Причин может быть много, но скорее всего только то какая-нибудь мелкая ссора, которую Айше султан забыть не может, но которой она придала огромное значение... А вдруг это проверка?! Что, если Кёсем Султан проверить меня на преданность желает? Ведь я и без того у неё вызываю подозрения, ежели она подстрекательницу по имени Харийет заставила против меня гарем настроить... Но кто же я такая, что она так заботилась об этом?.. А если же правда, то разве возможно, чтобы бабушка на жизнь родного внука посягнула? Пока я думаю, возникает больше вопросов. Я добьюсь больше сведений, если сама стану разбираться в подобных делах", - думала она, уткнув серебряную ложку в булгур. В тот день в покоях помимо неё на ужине присутствовали также Дилашуб и Муаззез, которых Турхан позвала вместе с детьми, чтобы недавно переболевшему от простуды Мехмеду не было так скучно. Они же охотно согласились на это и с большим удовольствием навестили её после вечернего намаза. Пришли они тихо, без лишней суеты и шума, как и свойственно только им обеим. Муаззез также принесла своего трёхмесячного шехзаде Ахмеда и с разрешения Турхан уложила его в бывшую колыбель Мехмеда, которая перенесли вместе с колыбелью Гевхерхан из спальни. Дилашуб же, приведя с собой годовалого Сулеймана, с премилой улыбкой, в которой не было ни капли зависти, смотрела на окружающую обстановку, и доброе сердце её ликовало, глядя на такую идиллию. В последнее время эта троица очень сблизилась между собой, они собирались вечерами, много беседовали, и с каждым вечером приближались к пониманию того, что им незачем враждовать или ссориться, как это делают остальные наложницы. Вместе пройдя через многое, они пришли к выводу, что вражда не принесёт ничего полезного, и решение о прекращении всякой неприязни пришлось каждой по душе. Пожалуй, такое решение было принято только потому, что каждая из них имела такую черту характера, которая делала их похожими. Эти три женщины, без сомнений, обладали тонкой душой, рассудительностью и добротой. Казалось бы, почему первоначально они не ладили между собой, если их характеры были похожи? Ответ весьма прост и не сложен - ревность. Незачем отрицать то, что было всем очевидно. Но, надо заметить, ревновал только один человек, и это не Дилашуб и не Муаззез. Было бы справедливо сказать, что только одна могла испортить эту дружбу своим противоречивым характером. Из этого читатель может сделать выводы, что не станет Турхан поступать так, как могла бы поступить: ею невероятно часто руководит какое-то чувство, суть которого она сама не могла бы разгадать, если бы не люди, окружающие её. Только оказавшись в Топкапы, она не догадывалась о том, что в глубине души её может скрываться какая-то тайна. Она росла в Османском дворце, искала и находила новые вещи для себя и понимала, что эти вещи называются опытом. Но испытывая на плечах своих тяжесть этого опыта, она стала чувствовать эту тайну где-то в груди: для неё она была пока темна и почти бесформенна, но ощутить она её уже могла. Время длилось для неё только для того, чтобы разгадать тайну и прийти к истине, смыслу её жизни, и она под действием сверхъестественных сил осознавала это и прислушивалась к голосу, постоянно говорившему ей. Думая о многом, она вновь и вновь возвращалась к тому, кто шепчет ей о её тайне. Турхан необычайно много раз делала предположения, но все они оказывались ложными, и она возвращалась в своё исходное положение. Путь её, она была уверена, был уже проложен, но она только должна найти верную тропинку, которая бы точно привела её на главную дорогу, и всем сердцем своим она чувствовала, что помочь в этом может ей она сама. — Турхан? Дилашуб вывела её из долгих размышлений и заговорила весьма непринужденно: — Может сходим завтра в дворцовый парк прогуляться? Возьмём наших шехзаде и подышим, наконец, свежим весенним воздухом, - она посмотрела на Турхан и Муаззез и улыбнулась. Муаззез, доедавшая долму, сначала молча кивала с набитым ртом и махала указательным пальцем, а затем и сама согласилась: — Всë верно говоришь, Дилашуб... Аллахом клянусь, не могу больше сидеть в этих стенах: они меня словно душат! А ты, Турхан, очень уж бледна в последнее время. Думаю, свежий воздух тебе совсем не помешает. Турхан вспомнила свою последнюю вылазку в дворцовый сад и резко воспротивилась просьбам султанш: — Я, пожалуй, воздержусь от прогулки. Дело обстоит лишь в том, что в одну из прогулок я попала под дождь, и с тех пор я не оправилась после неё. Наверное только поэтому я так бледна в последнее время... Дилашуб и Муаззез одновременно вздохнули с некоторым удивлением и сожалением, но, переглянувшись и пожав плечами, ничего не сказали и продолжили ужинать. Минут десять они молча ковыряли ложками свои блюда и не проронили более ни слова. Под детский лепет и смех из спальни они словно под натиском чего-то тяжёлого молчали и ждали неизвестного. Когда Турхан стала подниматься с подушек, чтобы сказать гостям о том, что ей было чрезвычайно приятно их присутствие здесь и им пора прощаться на этом момента, в двери постучали, и планы Турхан на этот счёт рухнули. В покои вошла Разие и весьма непринужденной и лёгкой походкой двинулась в сторону султанш. За последние дни девушка разительно стала походить на ту женщину, которая находится в положении и всем своим внешним видом показывает окружающим то, как сильно она изменилась спустя недолгое время. Но Разие не спешила показать всем это. Напротив. Всевозможными способами она прятала живот: покупала пышные ткани (очень, между прочим жаркие для мая), накидывала на голову второй платок вместо одного, как обычно, и ходила, себе в тягость, обмотав округлившийся живот тканью и таким образом спрятав его от чужих глаз. Но самое, что выдавало её щекотливое положение, это отнюдь не живот. В чаще окружение стало замечать за неприметной девушкой неумеренный аппетит и непременно последующий за ним приступ тошноты или рвоты. Если бы она объявлена как фаворитка падишаха, то её тотчас же сочли бы беременной и поселили бы в отдельную комнату со своими служанками, но в больше вопросов вызывала она сама, служанка Турхан султан, своими резкими изменениями не только во внешности, но и в характере. Пожалуй, нужно было быть или слепым или глухим, чтобы не заметить резкой перемены её настроения, которое то поднималось до необычайных высот, то страх как опускалось. Турхан же при этом отдалённо смотрела на эту ситуацию и тихо про себя думала, как бы никто не узнал об её интересном положении, которое также разом может уничтожить её и без того шаткий авторитет в гареме. Стоило бы только представить, как все вдруг узнают, что её служанка беременна от её мужа, и тогда точно придёт ей конец! Турхан дрожала как осиновый лист, когда замечала за Разие любое неловкое действие, вредящее не только служанке, но и ей самой. — Султанша, я узнала, что Кёсем Султан вас видеть хочет, и её приближённая сейчас движется в сторону ваших покоев, - прошептала она так тихо, что рядом сидящие Дилашуб и Муаззез и слова расслышать не смогли. Не успела тогда Турхан вновь подумать про себя, как всë нехорошо оборачивается, как вдруг Разие сделала весьма ужасный жест: она зажала рот рукой и, как бы перед приступом, очень скоро скрылась за дверьми. Султанши Дилашуб и Муаззез секунд пять в недоумении смотрели на двери, в то время как Турхан непринуждённо отвернулась к столику и, будто бы не испытывая неловкости, продолжила ковыряться ложкой в блюдце, сделав при этом вполне неподозрительное выражение лица, указывающее на обыденность многих вещей. Но только вошла в покои Мелеки, и нарочитое спокойствие тут же улетучилось, и на него место пришло дикое волнение. — Султанши, - она отдала почтение Дилашуб и Муаззез, и те также кивнули служанке, - Турхан султан. Валиде султан видеть вас желает, - сказала она, и, словно услышав её голос, Мехмед выбежал из спальни и кинулся к любимой няне. — Здравствуйте, Шехзаде, - улыбнулась Мелеки и погладила мальчика по кудрявой головке. — Мелеки, пойдем я покажу кораблик! - детские губы дугой сложились на круглом личике, образовывая ямочки на щеках. — С удовольствием, мой шехзаде, - ответила Мелике, погладив мальчика по щеке. Турхан немедленно встала с места и вопросительно посмотрела на калфу, и самопроизвольно стала от неё отодвигать изящным движением руки шехзаде. В другой руке же она, между тем, от волнения теребила салфетку, забыв о том, что она хотела её отложить. Несмотря на весьма заметное волнение, присутствующие едва ли заметили, как покраснели её щеки и как участилось её дыхание. — Для чего она хочет видеть меня, она не говорила тебе? - спросила Турхан, подойдя к Мелеки и уведя её в сторону. — Разве Великая валиде может докладывать нам о своих действиях? Я не могу знать об этом, султанша. — Что ж... В таком случае, Турхан, - заговорила встающая со своего места Муаззез, - мы с Дилашуб заберëм детей и... — Да, да, разумеется. Я надеюсь, хорошо приняла вас у себя... Спасибо, до встречи, милые мои, - отвечала Турхан и попеременно с некоторой лихорадочностью глядела в сторону Мелеки. — Но предупрежу вас, султанша, - ответила она, когда Турхан направилась к дверям, - что Валиде султан сейчас в дворцовом саду пребывает - там она вас и ждёт. Это предупреждение вызвало у Турхан лёгкое волнение, но она быстро совладала с собой и слегка кивнула калфе, приказав позже своим служанкам принести накидку. Был девятый час, и неяркое, тусклое Солнце уже зашло за горизонт. После заливных дождей тучи никак не могли покинуть небесный свод, и как только Солнце решало подарить земле тепло и свет, которые оно может дать поздней весной, тучи тотчас же выползали откуда ни возьмись, и словно плотной шторой заворачивали Стамбул от согревающих солнечных лучей. Дни стояли чрезвычайно хмурые, пасмурные; в городе поговаривали многие старики, что пчела перестала опылять цвет и что год по этой причине будет голодным. Много ходило разговоров о ненастной погоде, надолго нависшей над Стамбулом, но никто всерьёз не брал в голову мысль о чем-то плохом, все уповали на милость Аллаха, которому каждый посылал молитву о взгодах. Турхан вновь ступила на садовую тропинку и - , каково было её удивление, когда она увидела, как ясно и свежо было небо. На заре небо приняло с востока пурпурный цвет и яркий цвет этот полоской блестел на горизонте, а к западу принимал серо-голубой, который следом сменялся тёмно-синим. Всë кругом казалось сказочно цветным и ярким, как в красочных снах. Она молча шла по тропинке, медленно передвигая ногами и ступая маленькими шагами. Распустившиеся листья на деревьях, густорастущие травы и ароматные гвоздики, ирисы, флоксы принимали цвета заката, а запахи их смешались в один и витали в воздухе, оседая на землю. С деревьев с выразительным звуком падали капли, где-то вдали кричали чайки, ну а в саду стояла безмолвная тишина, которую нарушали лишь шаги султанши. Гравий под ногами хрустнул и предупредил слуг о появлении главной Хасеки. Пара евнухов кивнули ей и сказали, что Кёсем султан ждёт её около старого платана. Она кивнула и, спрятав замёрзшие в широкие рукава накидки, схожей с бурнусом, двинулась вдоль дорожки. Мурашки появлялись на её теле с приближением к тому месту, где её ожидала Валиде Кёсем султан. — Валиде султан, - сказала Турхан и поклонилась, увидев величественный стан султанши. — Здравствуй, Турхан, подходи. Она молча подошла к Кёсем, и, став ближе к деревянной загородке, ей вдруг открылся потрясающий вид на огромную поляну всевозможных цветов, выстриженных самшитов, голубых от росы кипарисов, кустарников и троп вокруг них. Картина была столь замечательна, что она надолго отвлеклась от того, зачем она явилась в сад. Кёсем также молчала и не спешила нарушать созерцание природы. Они обе, поровнявшись между собой, стояли впечатлённые красотой, и размеренно дышали, вдыхая тяжёлый влажный воздух. Тот миг так закрепился в памяти Турхан, что впоследствии она будет помнить мельчайшую деталь того вечера: лазурь неба, ароматы в воздухе, тишина, туман, клубившийся над посиневшей травой, Кёсем султан, её чуткое присутствие рядом, молчание и жуткое волнение. — Вы звали меня, - сказала она наконец. — Как первозданна природа, окружающая человека, как девственен мир, к которому не прикоснулась рука человека, - ответила вдруг Кёсем, глядя далеко вдаль. Турхан посмотрела на её задумчивый профиль: густые брови чуть сведены, но не нахмурены, зелёные глаза погружены в раздумья. — Этот сад красив благодаря садовнику, - сказала Турхан. Кёсем весело засмеялась. Турхан впервые услыхала, как смеётся Валиде султан, и сама ненароком улыбнулась. — Разумеется, - кивнула Кёсем и посмотрела на Турхан, - пойдем сюда. Она лёгким и грациозным движением указала на тонкую тропинку, ведущую в чащу. — Тебе знакома эта тропа? - спросила вдруг Кёсем и обратила на неё весьма многозначительный взгляд. Её круглое лицо, чуть наклонëнное в сторону, гладкое, без морщин, казалось, лукаво усмехалось. — Я редко выхожу в сад, Валиде, - дрожа ответила Турхан, стараясь не смотреть на Махпейкер. Озноб прошёлся по её коже от этого вопроса. Она то и дело отворачивалась в сторону, молила про себя, чтобы эта встреча поскорее закончилась и ей не пришлось краснеть перед Кёсем султан. Чувство робости и даже некоторого страха не покидало её, когда она стояла рядом с ней или, более того, была её собеседницей. Турхан запомнила эту робость ещё тогда, когда её только привезли в качестве рабыни для Валиде султан, и с того времени она испытывала рядом с ней застенчивость, которую не испытывала ни с кем. Вспоминая первую свою встречу с этой женщиной, она думала, что вела себя неподобающе и что она могла повести так, чтобы не ощущать далее позора, который, как казалось ей, лёг на неё грузом. Ей казалось также, что и Кёсем осуждает её за её неопытность, недальновидность и простоту. Глупостью для неё было отрицать то, что она испытывала страх перед ней, словно она имеет огромную власть над ней и её жизнь находится в её могущественных руках. Даже перед Ибрагимом Турхан так не робела и не стеснялась, ведь его мать оставляет куда более сильное впечатление как человек, повидавший многое за свою насыщенную жизнь. Турхан чувствовала в себе этот разлад в себе, это двоякое отношение к Кёсем, но не могла совладать с ним и выходило, что она ненароком пресмыкалась перед ней, показывая её превосходство и свою ничтожность. Турхан мечтала, желала, хотела, чтобы исчезала прокля́тая робость и она смогла показать Кёсем себя настоящую, без оков застенчивости и трусости. Но едва ли она преисполнялась мужественности, как показывались зелёные лукавые очи, надменная улыбка и блеск украшений, ослепляющий взор, и она тотчас же под гнётом эти сил падала, падала очень низко и больно, с горечью ощущая свою слабость перед Великой Кёсем султан. Ни россказни придворных о её жестокости, ни преклонение народа перед её благодеяниями не создавали для Турхан образ той Кёсем, которую она видела перед собой. Иной раз ей казалось, что никто в этом мире не знает Кёсем султан так, как знает её она. Но сомнения улетали по ветру словно листья, когда Валиде султан начинала говорить. — Всë, что есть на этой земле, создано Аллахом, - сказала Кёсем вдруг, - люди, животные, моря и океаны, тьма и свет, добро и зло. Нет в мире того, к чему не прикоснулся Он. Всë это создано в гармонии друг с другом, и лишь Человек вносит в мир неурядицу. Именно этим Человек и походит на Бога. Турхан пыталась вдуматься в её слова, но было тщетно. — Про кого это вы говорите, Валиде? — Взгляни на ветку этого дерева, Турхан, - пропустила мимо ушей Кёсем и указала на старый каштан, - часть дерева больна, и об этом говорит сухая ветвь. Возможно в нём завëлся вредитель... А теперь представь, что дерево это, к примеру, община, а ветка всего лишь член этой общины. Он неизлечимо болен. Ему нельзя ничем помочь. В случае с деревом погибшую ветку можно спилить, но что же делать с человеком из общины? Всякая болезнь заразна, и если не избавиться от источника болезни, может погибнуть всë. Если не спилить ветвь и оставить её из жалости, то всë дерево погибнет, так же как и с общиной: если оставить больного человека среди здоровых, то все погибнут. Турхан устремила свой испуганный взгляд на Кёсем и промолчала. — Из этого следует, что во всяком добре есть огромное зло, - завершила Кёсем. — Ну а во зле? Во зле есть добро? - вопрошала Турхан, начиная понимать, о чём говорила Кёсем. — Если зло совершается во имя благих дел, то несомненно, - Кёсем одарила Турхан искренней улыбкой. — Как же, султанша, зло может совершаться во имя блага? Это, мне кажется, идёт против природы зла. — Когда перед тобой возникнет нравственный выбор, Турхан, ты, возможно вспомнишь мои слова, - она пронзительно взглянула на неё и пошла дальше по тропе. — И пускай... Но я никогда не стану совершать поступков, которые противоречат моим убеждениям, - выпалила Турхан, догнав Кёсем и встретившись с ней взглядами. Та улыбнулась и посмотрела на многочисленные звёзды, появившиеся за всë то время, когда они пребывали в саду. Стало совсем темно, и не было видно ни облака. — Мне было пятнадцать лет, когда я родила своего первенца, шехзаде Мехмеда, - заговорила Кёсем после недолгого молчания, - я не забуду того дня, когда впервые взяла его на руки... Для меня это была великая услада. Я нашла себе вечное утешение. Но потом появилась Айше, Фатьма, Мурад, Сулейман, Касым, Гевхерхан, Ханзаде, а затем и Атике с Ибрагимом... Я поняла, что значит счастье. Лицо Махпейкер приняло задумчивое выражение. Она о чем-то сердито размышляла. — Моего Мехмеда отнял у меня султан Осман, и тогда я впервые познала боль от утраты ребёнка. Я раньше позволяла себе думать об этом, и готовилась к этому... Нутро Турхан сжалось от её слов, и она затаила дыхание, продолжая слушать. — Готовилась потому, что знала, что так должно быть. Против власти я не шла. Спустя много лет, облачившись в одежды правителя, я снова познала ту боль: мой родной сын отдал приказ казнить двоих моих сыновей, шехзаде Сулеймана и шехзаде Касыма. Я помню ту злополучную ночь, которая стрелой вонзилась не только в моё сердце, но и в мой разум. Для матери, однажды потерявшей своего дитя, потеря других детей меньший удар. А ты знаешь почему, Турхан? Та молча стояла и, казалось, не дышала. — Мехмед - твой первенец, главный шехзаде, его жизнь - залог твоего счастья. Многое зависит лишь от одного Мехмеда. Он также источник твоей власти. Турхан дрожала от произнесëнных слов и чувствовала, как нарастала у неё головная боль. — Я люблю своего сына не за то, что он источник моей власти, султанша. Кёсем стояла в двух шагах от неё, но даже так казалось, будто она проникла в её мозг и прожигала его словами. Турхан обвела взглядом Кёсем и поняла, что та умышленно заговорила на эту тему. "Неужели она знает о разговоре с Айше?", - подумала она мельком. — Мехмед ещё слишком мал, чтобы понимать, насколько он важен для государства, не говоря уже о тебе, Турхан, - продолжила Кёсем, и она пошла обратно к слугам, - но ему никто не станет угрожать. Ему нечего бояться. — Я не понимаю... - Турхан уже не скрывала своего волнения, и она вопросительно глядела на Махпейкер, - вы позвали меня для того, чтобы сказать, что ему ничего не угрожает? Но я знаю об этом. Никто... в этом дворце не будет ставить под угрозу жизнь шехзаде, будь то Мехмед или Сулейман, Ахмед... Они - самое ценное, что имеет династия, одна только мысль об... их... Это преступление. Но я уверена, что никому и в голову не придёт нанести вред им, - затем она добавила, - во всяком случае у них есть такая могущественная бабушка, которая непременно защитит их. Кёсем изобразила ангельскую улыбку на круглом лице и прикоснулась к щеке Турхан. — В саду стало прохладно, нужно идти во дворец. Турхан шла в двух шагах от неё и на её щеке блестела тонкая дорожка слезы. Она была подавлена этим разговором и чрезвычайно напугана тем, что Кёсем заставила говорить ей то, о чём бы она сама никогда не сказала. — Приходи завтра с Гевхерхан и Мехмедом, я буду очень рада видеть их, - сказала Кёсем перед дверьми в свои покои. — Они с большим удовольствием придут наведаться к вам, султанша, - улыбнулась Турхан, вытерев слезу. Вернулась же она к себе сразу после того, как рассталась с Кёсем. Войдя в покои, она обнаружила, что шехзаде Мехмед ещё не спал и, сидя у камина, с громким хохотом играл со служанкой в кораблики, которые плавали в большой медной чаше — Разие! Разие, где ты ходишь, девочка? Что это такое? - спросила Турхан с негодованием, - почему Мехмед ещё не в постели, да и к тому же шумит? Гевхерхан поела? Она спит? Мне столько нужно тебе сказать... Это важно. Девушка вышла из спальни, бледная и изможденная, будто бы её изнурила тяжёлая болезнь. Она увела шехзаде в спальню, приказала служанке, чтобы они уложили его спать, а сама вернулась к Турхан. — Кёсем султан, похоже, до мельчайших подробностей знает, о чём я говорила с Айше султан. Я вынуждена была сделать вид, будто не понимаю её, однако поверила ли она мне? Мне страшно, Разие. Я и подумать не могла, что всë так обернётся, - она скинула с себя накидку и тяжёлый высокий хотоз и села на диван, - дай Аллах, чтобы она поверила моим словам, иначе ни мне, ни моим близким покоя не будет... Ведь она нарочно заговорила тогда, чтобы проверить меня. Но как же вовремя я одумалась! — Султанша, а что, если она не поверила вам? - украдкой спросила Разие, зажимая в тонкой ладони свой бордовый платок. Турхан подняла свой взгляд на служанку и, поднявшись со своего места, медленно приблизилась к девушке. Она взяла ту за узкие плечи поглядела сверху вниз на её большие голубые глаза. Разие несколько дрожала от тяжёлого взгляда, направленного на неё, и её тонкие русые волоски на висках и у лба заколыхались. — Она должна поверить, - будто бы с мольбой произнесла Турхан и вдруг посмотрела куда-то в сторону, - Мне не нужна вражда с ней. Кажется... Кажется,я и вправду поверила Айше. Аллах один лишь знает, что за душой у Кёсем Султан, что она в своё время делала, чтобы добиться власти, которую она имеет сейчас. Не хочу я ввязываться в это, Разие, - она убрала руки с плеч служанки и вновь села на диван, отвернувшись к решëтчатому окну, - Это так сложно... Не хочу я войны, хочу покоя и мира. Да и, пожалуй, никому не пожелаю врага в виде Махпейкер Кёсем султан. Последнюю фразу она произнесла почти не вдумываясь в её смысл - почти несознательно произнесла она её, и лишь спустя почти год она, увидев и услышав ужасное, вспомнила её