19. Casual Sabotage / Ой, да в пизду!
20 июля 2020 г., 20:11
Ой, да в пизду!
Не пересобрать уже...
Пара маек, купальник, шорты, ещё одни, юбка, ещё одна, и ещё, рубашка, джинсы на случай прохлады... в них она поедет, так... зарядник, бельё, косметичка со всем первым необходимым. Остальное можно будет и на месте купить, всё равно больше у неё ничего и нет. Школьный рюкзак заполнен, что уж тут. Не хватает только самого главного. Смотря на свои 140$, которые удалось скопить за всё это время, Ларисе хочется взвыть. Потому что, видимо, копить она не умеет. Она могла бы просить денег у Себастьяна, конечно, он, как и остальные, разумеется ни за что бы её не бросил бы в столь бедственном положении, однако. Как же это низко, блять. Но и за 140 баксов жить не менее дерьмово, а значит — надо выкручиваться. И мысль о том, как именно она это сделает, не отпускала девушку с самой набережной. Выходя из комнаты и запирая её на ключ, Лариса спускается по скрипучей лестнице вниз. Хотя, куда уж ниже. Она, да что там, все они четверо и без того на самом дне, и вряд ли когда-то отсюда сбегут. Лестницы вверх не осталось. Да и так ли он им нужен, верх этот. Лучше проломить стену и сбежать подальше из этой вязкой колбы, из этого поганого города. Сбегать и больше никогда не вспоминать ни о нём, ни о семье, ни о школе. Цель стоит того. По крайней мере именно так она себя и оправдывает. Поворачивая к спальне матери, Лариса долго пытается успокоить дыхание. На улице сильный ливень. Это даже хорошо, потому что он быстро закончится, а значит — нужно просто сделать это и свалить по тихой грусти, не находясь в этом доме больше ни минуты. Однако... Сомнения не покидают её голову. Шум дождевых капель, редкие всплески молний и отдалённый гром нарастали, по мере того, как она собиралась. Сейчас же, погода, кажется, омерзела окончательно. Будто кто-то там этого всего не хочет. Явно не хочет... И стоит ей наконец занести руку над дверной ручкой, как очередной раскат грома пугает до чёртиков. Он звучит внезапно, будто над самой головой, начиная с высокого грохота, похожего на падение металлических шариков, плавно переходя к глухому гулу, колеблясь в низком диапазоне. Лариса глубоко вдыхает, жмурится, и как можно тише открывает дверь. Хотя это и не обязательно. Женщина, находящаяся в той комнате опустошала запасы алкоголя ещё со вчерашнего утра, а значит спит и всё равно не услышит. Перегар в смеси с затхлым запахом мрачной комнаты заставляет невольно скривиться. Тело, явно потревоженное сквозняком и скрипом дверных петель мычит, поворачиваясь на другой бок. Лариса поджимает губы. Ещё раз жмурится и пытается унять тремор рук. Шаг за шагом, сначала неуверенно, но постепенно смелее, едва ли не срываясь на истеричный финальный прыжок к этой самой кровати. Аккуратно приподнять матрац, просунуть под него руку, нащупывая старый красный кошелёк. Что ж... ещё 3 двадцатки и 3 купюры по 50. Не густо... но копить, видимо, она всё-таки умеет лучше, чем двое взрослых. Закусывает губу. Нерешительно тянется к двадцаткам и резко прячет их в заднем кармане. А взгляд всё от полтинников не отрывается, смотрит внимательно. И купюры эти так отпечатываются... одна помятая, одна совсем новая, на ещё одной какое-то оранжевое пятно виднеется. Она и не планировала брать столько много, но бумажки такие заманчивые... Л о м а е т А знаешь, что? А к чертям блять! Да на что они её матери, чёрт того дери? Коммуналку отец уже оплатил. Еду тоже он покупает обычно, у них вообще полный холодильник ещё со вчерашнего утра. Да и у той явно ещё есть что-то на карточке. А так хоть пить меньше будет, может быть. Так что чего это её так? Стиснув зубы, Лариса достаёт первый же попавшийся полтинник и прячет его в том же кармане, где и предыдущие 80 баксов. И жжётся он, етить его... Все купюры жгутся, будто напоминая ей о самом низком поступке за всю её недолгую жизнь. А тело на кровати вновь подаёт признаки жизни, со стоном перекатываясь на другой бок. Лариса же так и продолжает сидеть у той половины кровати, где обычно спит отец. Спал. И она прячет кошелёк обратно, понимая, что сама сейчас тоже поступает как последняя сука. Денег у них всегда практически нет, и тем не менее она вот так вот в наглую забирает сейчас последнее. Блять! — кричит её внутренний голос, красной лампой аварийной сигнализации буквально приказывая вернуть купюры обратно. Она даже порывается, действительно тянется к горящему огнём заднему карману... И тут же одёргивает руку обратно. Потому что "нет". Просто нет, ясно? Нет и всё. Чёрт, да все подростки в её возрасте развлекаются, покупают горы ненужных вещей и ходят по клубешникам, проёбывая горы денег на разбавленные коктейли, а у неё даже косметики толком нет. Может ли она хоть раз пожить для себя? Хотя бы немного? Заслужила ли она хоть чуть-чуть расслабиться, хоть немного вдохнуть, блять, в этой жизни?! "Не может". И она, цокая языком, всё-таки тянется к карману и достаёт купюры, аккуратно их расправляя. Ведь у всего наличествует и другая сторона. С той самой другой стороны есть и другие подростки, которые живут ещё хуже. Её одноклассники из первой школы, например. Половина из них через пару лет сторчится, потому что их родители — безмозглые идиоты, нарожавшие детей больше, чем могут обеспечить. У них почти ни у кого нет будущего. А она же теперь здесь, через целый прекрасный океан от них, в стране мечты, в утопии блять. И это ТОЛЬКО благодаря её родителям. И чем она им платит взамен? Вот этим? Взяла она, как оказалось, практически новый полтинник. И тело на кровати стонет, свешивая руку и ненароком откатывая пустую винную бутылку под кровать. Там же находится и ещё парочка, вперемешку с пробками и окурками. Здесь давно никто не убирался. Лариса кривится, до крови сдирая сухую корочку с губы. Ведь отец сейчас где-то. Где-то развлекается, тратит деньги на левую бабу. По ресторанам, небось, её водит. Катает по городу, сжигая дорогущий бензин, хотя именно по этой причине отказывался подвозить саму Ларису в школу по утрам. Дарит ей подарки, не жене, не дочери, а ей. Той, у сына которой есть ёбаный мустанг блять. "Мужики детей не любят, если ты не знала", — не так давно разговорилась её мать, сидя на кухне за очередной бутылкой красного, подпирая её горлышком собственную голову. — "Они любят баб, Лариса. А детей воспринимают как продолжение баб. Поэтому так легко принимают чужих. Поэтому с лёгкостью отказываются от своих"... — и сейчас Ларисе интересно, она уже тогда обо всём догадывалась, или только предчувствовала. Глядя на эти тёмно-зелёные бутылки, девчонка стискивает зубы, поднимаясь с грязного ковра и резвым шагом покидая комнату, стараясь не хлопать дверью. Потому что... К чертям блять эти сомнения, ясно? В отсыпающемся на кровати теле мало что осталось от её матери. А в блядующем на стороне мужчине — мало что от её отца. Ни одному из них она нахер не нужна, и это их объединяет. Никому не было дела до того, что вчера их дочь буквально раздели на глазах у школы. Никому не было дела до всех этих оскорблений, летевших в её сторону изо дня в день ещё с момента переезда, когда не умевшая связать двух слов по-английски девчонка оказалась в том классе. Да что там! Обоим было плевать даже, где она была этой ночью. Мобильник заряжен, а её пропажи они все равно не заметят, как не замечали и её присутствие. Поэтому в этот раз она позволит себе совершить какую-нибудь глупость.*** *** ***
Поздний вечер. С низовья, со стороны реки, веет лёгкой прохладой. Воздух после дождя чист как никогда. Счастливый Эми идёт рядом, улыбаясь чуть ли не во все 32, и Рем усмехается, прекрасно понимая, отчего у того такое удовлетворение расплылось на до жути милой мордашке. Они идут пешком от самого его дома. Должны скоро уже школу пройти, но заведомо решили сойти на противоположный тротуар, туда, где ветви деревьев скрывают их полностью. Холодный белый свет фонарей, их мерное гудение, и густой туман после дождя создают странное ощущение чего-то нереального. Не слышно шума машин, не видно других людей, они будто отрезаны от суетного окружающего мира. Будто бы даже не в нём, а где-то вне, в параллельном, где тихо и спокойно. Как и должно быть. Молчание, царящее меж ними, кажется само-собой разумеющимся, каким-то правильным даже. Ни один не намерен его нарушить. И школу уже миновали. Её огромные панорамные окна проглядывали сквозь туман тёмными расплывчатыми пятнами на фоне серых стен. Смотреть туда лишний раз не хотелось. Они и не смотрели, спрятав руки в карманах и идя рядом друг с другом. Их путь лежит дальше этого места. И дальше этого города. Поворот и дорога к дому Рема, уходящая вниз по скату улицы. Были бы скейты — добрались бы за пару минут. Хотя и с их размеренным шагом доходят довольно быстро. Вот уже и тот самый фонарь, стоящий подле дорожки, ведущей ко входной двери. Под ним припаркован мустанг брата. Холодный белый свет ярко бликует на чёрной лакированной стали. Высокие деревья рядом частично закрывают собой лучи остального уличного освещения... атмосферно даже... и необычайно тихо. — Надо же, ещё утром вы были нормальными! — прыскает Себастьян, моментально считывая расслабленную негу с лица Эми. И россыпь тёмных засосов на его шее. А самому не сильно весело как-то, покуда он делает заметно глубокую затяжку и выдыхает в сторону. Он выглядит как типичный мажор из подростковых сериалов, небрежно опираясь на дверь и с высоты своего роста окидывая взглядом младших. А на капоте, покрытом дождевыми каплями, сидит Лариса. Тоже с сигаретой, зажатой в зубах, и скрещенными между раскинутых в стороны ног ладонями, покуда губы растянулись в глуповатой улыбке. Со стороны эдакая парочка "богатый ублюдок и пустоголовая звезда школы". Только вот, зная все вводные... — А эти "нормальные" точно с вами в той комнате проснулись? — изгибает бровь Рем, улыбаясь и протягивая руку в сторону сигаретной пачки Себастьяна, в одно движение вытянутой из кармана его куртки. И тот даже не пытается скрыть внимательность, с которой осматривает Эми, иногда переводя насмешливый взгляд на брата. Шляпник же совершенно спокоен и невозмутимо тянется за табаком вслед за Ремом. Кое-что в нём таки изменилось. Сегодня он не надел грёбанный шарфик. Он перестал прятаться и это не может не радовать. — Как быстро растут чужие дети, — усмехается и Лариса, ритмично ударяя кроссовком по колесу и картинно затягиваясь. — Ага, эволюционируют. В кроликов. Хотя один, скорее в пылесоса. Биомеханоид ебучий, — и Эми прыскает на этой фразе, потирая свободной рукой шею. — Так вот кто на самом деле мой отец! — вскидывает брови Рем, карикатурно хватаясь за сердце. Смеётся. Все трое смеются. Правда... Н е д о с к а з а н н о с т ь Ею веет в воздухе. Очередной момент, когда у всех одинаковые мысли, у одних вопросы, у других ответы. Просто кому-то надо начать этот грёбаный разговор. — Ты ей так и не сказал, да? — кивает Рем, делая вдох затяжкой. — Неа, — элегантно убирает сигарету ото рта Себастьян. — Можешь подойти к окну и посмотреть почему. Недолго думая, Рем последовал его рекомендации. И увиденное заставило его стиснуть зубы. Жалюзи опущены, но открыты. В гостиной царит полумрак, однако всё равно бьёт по глазам, относительно сырой тьмы ночной улицы. Два тусклых бра на стене дают блёклый и слабый тёмно-жёлтый свет. Зажжен камин, и Рем усмехается, ведь это, чёрт того дери, впервые после их переезда. Небольшой кофейный столик уставлен фруктами и вином. На диване лежит галстук, подле него небрежно сброшены винтажные лакированные чёрные туфли на высокой шпильке. Из их семейного проигрывателя для пластинок, оставшегося ещё от бабушки, едва слышно льётся знакомая с детства мелодия Черри Леди Модерн Толкинов. Покачиваясь в такт ритму, Рем нездорово улыбается, переводя широко раскрытый взгляд в сторону лестницы на 2 этаж. На открытой двери её комнаты пляшут тени. Видимо, там тоже зажжено бра. Аккурат над её кроватью. — Съёбываем, — едва не споткнувшись на бетонной плитке, коей уложена вся дорожка, резко выпаливает Рем. — Что? Прям сейчас? — недоумевает Лариса, нехотя слезая с мокрого капота. Весь её расхлябанный околоистеричный настрой сошёл на нет, едва стоило Рему отвернуться от того окна. Теперь же... — Да. Сейчас. Съёбываем, — и Рем суетливо обходит машину, то и дело руками подталкивая парней к дверям. — Что, сам тоже ей не скажешь? — озадаченно вопрошает Эми, в отличии от Себастьяна не выпутываясь из рук. — Плевать. Съёбываем, — ведь их там не ждут. Там, по правде говоря, вообще никого не ждут сейчас. — А документы и вещи там... — недоумевает Лариса, всё ещё кидая взгляды в сторону дома. — Паспорт при себе, права тоже, обе их версии. На карточке есть пара сотен. Одеждой Эми и Себ поделятся. Просто валим. Просто поехали. Нахуй их всех. Просто едем, потом как-нибудь разберёмся, — услышав это, Себ скривил губы и всё-таки кивнул. Выкидывая сигарету, он обошёл машину к водительскому месту. — Поехали. Просто поехали... — не унимался Рем, подталкивая Эми и Ларису к дверям авто. Раскрывая обе двери, он впускает Ларису на переднее, покуда сам лезет вслед за Эми на заднее. Себастьян заводит мотор. Эми судорожно берёт Рема за руку и переплетает их пальцы, пытаясь унять собственное сбившееся дыхание и успокоить сердце. Рем лишь крепче сжимает их пальцы. Плевать, они просто сделают это. И пошли все нахуй. — У кого на телефоне зарядки больше, гугл карты откройте. Посмотрите к какому выезду из Атланты нам ехать. В центре пробки. Ночь с субботы на воскресенье же. Хочу объехать, — сохраняет видимое спокойствие Себастьян, выруливая на дорогу из пригорода. — Здесь есть куда подключить? У меня есть провод, — моментально отзывается Лариса уже копаясь в сумке. — Внизу, где прикуриватель. И Лариса подключает телефон к зарядке, что-то быстро выстукивает короткими ноготками на экране и всю последующую дорогу до выезда озвучивает маршрут вместо поломанного динамика некогда утопленного телефона. И стоило только увидеть пожелание счастливого пути на выезде из Атланты, Себ ей говорит, что дальше доедет по указателям и что она может отдохнуть.*** *** ***
— Рем... — Не сплю. — Я сейчас на заправку заеду. Хочешь кофе? — Да, давай, — Эми уже давно тихонько посапывал на его коленях. Лариса тоже спала, уложив голову на собственный рюкзак, втиснутый между сиденьем и корпусом машины. Они были где-то в середине пути. Границу штата уже точно переехали. Время почти утреннее, скоро предрассветные сумерки, на заре которых они подъедут к Орландо. Дальше ещё несколько часов и здравствует грёбанный Майами. А пока что Рем провожает взглядом пролетающий мимо лесной пейзаж, пытаясь унять в голове новые тревожные в своей странности мысли. Он сохраняет спокойствие, подобное едва колеблющейся глади озера, на глубине которого выжидают монстры злости, агрессии, чистейшая блять ярость. Его состояние подобно динамиту — готового непредсказуемо полыхнуть от одной только спички. Тьма засела чёрным клубком где-то в подсознании, не настолько близко, чтобы дать о себе знать окружающим, но достаточно, чтобы сам Рем её чувствовал. Чувствует он также и её прародителя, состоящего из смеси некой глухой обиды и желания... мести? Не знает даже... Он будто бы сам хочет сделать что-то неправильное. Что-то плохое. Намеренно. Хочет напиться в хлам и спрыгнуть с моста в реку. И чтоб салюты ещё херачили до оглушения. Хочет боли, пульсирующей и яркой, собственной боли, отрезвляющей и его и всех вокруг. Дааа, он бы эту боль разлил на весь грёбаный мир. Хочется вусмерть напиться, на праздник жизни ворваться голому и пьяному, размахивая топором. Или набить морду Киту. И Энтони. И отцу Эми. И всем им одновременно. И у всех на виду. Чтобы огромная толпа ахеривала, лицезря это. Чтобы поняли. Чтобы почувствовали. Или же наоборот закинуться и угнать машину, ехать по встречке ночью, как грёбаный Пит Доэрти. Ехать так далеко, насколько только хватит бензина, добраться до какой-нибудь пустыни и до срыва голоса, до разрыва связок орать. Орать так, чтобы услышали на самой орбите, блять. Рем улыбается. Нет, он блять не глупый. Он понимает, что потихоньку теряет рассудок, раз воображает себе подобные картины. Раз прямо сейчас чувствует эмоции от воображаемых действий, лишь сдерживая себя и не елозя в кресле. Улыбается, какой же, блять, поехавший. Впору бы начинать опасаться. Интересно лишь, из таких ли как он, мыслящий себя в данный момент, вырастают будущие маньяки или серийные убийцы там? Он уверен, на сто процентов уверен, что в таком состоянии действительно может кого-то убить.*** *** ***
Два эспрессо. Братья стоят около стеклянной стены магазина. Себастьян машинально протягивает пачку парламента, покуда свободной рукой поджигает свою сигарету. Рем же машинально вытаскивает и себе. Зажимает зубами. Поджигает. Затягивается. Руки дрожат, и это раздражает, Рем даже чертыхается, когда колёсико зажигалки прокручивается не с первого и не со второго раза. Себастьян же мрачно следит за каждым его движением. — Ты знаешь, о проблемах надо говорить... — на выдохе произносит, не сводя внимательного взгляда с брата. — А чё говорить. Я не знаю что со мной. Не знаю откуда это взялось. Но мне страшно... На самом деле страшно... — затягивается с силой, насколько хватает лёгких. — Слишком много произошло в столь короткий промежуток времени. — Да... слишком много... — Мы можем поговорить об этом. — Не думаю, что... — Рем, не надо. Молчание слишком пагубно сказывается на башке. Оба подходят к машине и ставят стаканчики с кофе на крышу. Себастьян вдобавок кладёт на неё локоть, подпирая голову. Рем же облокачивается спиной о дверь и устремляя заметно потускневший взгляд на бензоколонки. — А о чём говорить? Ещё вчера утром я просто шёл в школу. Просто шёл в школу. Знаешь, я даже не проспал, что удивительно. Да, я не проспал в пятницу. Это уже было предвестником надвигающегося апокалипсиса, не так ли? — усмехается, кидая быстрый взгляд на брата. А тот слушает. Эту же усмешку он возвращает заправке. — А потом я видите ли избил ту шмару. И совершил самый наглый и бездумный камингаут во всей истории человечества. Прямо в столовой. Прямо на столике. Прямо на глазах преподов и всего старшего звена учеников. И меня отстранили. А прошла только первая треть пятницы, представляешь? — в последний раз затягивается почти истлевшей сигаретой и, затушив её о металлическую вставку одного из браслетов, кидает в мусорку. — А Эми за это отмудохал его же собственный отец. Моего Эми, Себ. Моего! По моей же вине. И я ничем не мог ему помочь... — и его плеча что-то касается. Себастьян. Снова протягивает практически пустую пачку и закуривает сам. Рем чиркает зажигалкой. На этот раз загорается с первого раза. — А потом... Вся эта хуйня с Энтони и... Наша мама, Себ... Ей же было было так плохо от моего отца... и от твоего... И вообще всё что было потом с Риком этим её и мистером Томпсоном... А сейчас она просто... Она... Да как так вообще можно... — и замолкает. Шум трассы и треск цикад становится оглушительным. — Ты разочарован? — пристально смотрит на того Себ. — Во всём мире. Как же сдохнуть-то хочется... И знаешь, эпатажно сдохнуть, ёб его мать. Эпатажно... — Сдохнуть? — изгибает бровь Себ. — Изволь, ты точно не хочешь сдохнуть. Ты не хочешь так жить — а это другое. Улавливаешь? — и Рем возвращает взгляд на Себастьяна. И глаза те постепенно наполняются... жизнью. Тот улыбается, видя это, и продолжает... — А там, на заднем сидении. Рем, там находится тот, кто и является ответом на твой вопрос. Живи ради него. Будь лучше ради него. Справляйся с собой ради него. Я же вижу, ты с ним счастлив. Эми очень тебя любит. И ты его тоже. Поверь, это заметно, вы крепко сцепились. Я рад, что вы встретились. Но каждый раз, знай, Рем, ты в карьер сиганёшь – он за тобой. Понимаешь? — И наоборот то же самое... — сипло отвечает Рем. — Себа, я никогда такого не чувствовал. Я никогда не был настолько... зависим от кого-то. Это так... странно. Одно его слово и я готов прилететь с другого конца света. Один косой взгляд в его сторону и я готов заживо похоронить того ублюдка. Я хочу сделать для Эми всё. Буквально всё, он очень... необычный... Он единственный такой во всём мире, Себ. Необыкновенный. Я не знаю... Ты же видишь? Этого невозможно не видеть. — Это называется любовь, Ремингтон. — К Ларисе ты чувствуешь то же самое? — Ну, что-то своего рода, — смеётся Себ, похлопывая брата по плечу и становясь рядом с ним, в такую же позу. — Поэтому даже если бы она не согласилась поехать, я бы, наверное, выкрал её под покровом ночи, не знаю... Она прекрасный цветок, который растёт наперекор всему миру в высушенной клумбе, но при этом остаётся очень нежным и даже хрупким. Её просто нельзя там оставлять. — С Эми также... — И у тебя есть ради кого жить. Он всегда будет с тобой. И я тоже тебя никогда не брошу. Мы с тобой, ты не один.. Скурив уже практически наполовину вторую сигарету и, взяв стаканчик кофе в свободную руку, Себастьян протягивает его Рему. — Ты так быстро вырос... Казалось, не так давно я ещё помогал тебе с математикой, когда ты не мог разобраться в модулях. А уже сейчас мы стоим ночью где-то на трассе и вместе курим... — Время беспощадно... — усмехается Рем, затягиваясь и пытаясь на выдохе сделать колечки из дыма. Безуспешно. Пока что. — Точно... — кивает он. — Я чувствую, что схожу с ума... — с усмешкой прерывает недолгое молчание Рем. — Прикинь? — Мы все немного сходим, — закатывает глаза брат. — Я хочу сотворить какую-нибудь хуйню, о которой нормальный человек будет жалеть всю оставшуюся жизнь, — Рем не останавливается, отчего-то даже воодушевившись. — Мы на пути в Майами. Нормальный человек бы на твоём месте плакал ночами в подушку из-за испорченного табеля и характеристик, и усиленно зубрил уроки. А мы едем на курорт. Так ещё и в октябре. Это ли не безумие... Как ты вообще до этого додумался? — Себас делает очередной глоток кофе и плавно поворачивается к Рему. — Честно, не ебу, — пожимает плечами тот, — Спонтанное решение. А как ты на это согласился? — Честно, не ебу. Спонтанное согласие, — парирует брат и оба чокаются картонными стаканчиками, после чего зеркально делают большие глотки, допивая содержимое. — То есть ты просто потакаешь моим желаниям? — выдыхая никотиновый дым спрашиваю Рем. — По идее я сейчас должен подзатыльники тебе давать, а не сигареты, — усмехается он. — Так что в какой-то степени да. Но я делаю то, что считаю правильным. И во многом наши мысли совпадают. Я просто думаю, что ты не маленький. И что учить тебя чему-либо сейчас уже бесполезно. Сам должен. Просто надеюсь, что голова на плечах у тебя есть. Рем, не заиграйся только... В Свою Калифорнию. — Это и не игра. — Я не об этом. Ты понял о чём я. Рем, у тебя теперь ведь есть ответственность. В лице этого парнишки в странной Шляпе. Ходить за вами по пятам и контролировать я вас не буду. Веселитесь. Но Рем, только не натворите хуйни. — Не натворим... — он докуривает сигарету и кидает бычок на специально под то дело выделенную крышку мусорки. Попадает. Следом повторяет его действие и Себас. Тоже попадает и переводя на того высокомерный взгляд. Рем в ответ лишь закатывает глаза. — Садись давай, только не разбуди их.*** *** ***
— Когда мы вообще в последний раз так разговаривали? — тихо, будто бы у самого себя спрашиваю Рем, вытянув ноги во всю длину, положив их диагонально сиденьям, и переместив спящего Эми на колени. — Не знаю... давно, — также тихо и не отвлекаясь от дороги отвечает Данциг. — Знаешь, мы вчера ограбили таргет, — Рем не знает, зачем сказал. Просто захотелось... спонтанно. Такая атмосфера создалась. Особая... —...хочешь сказать, тот джин был ворованным? — И егермейстер. — Идиоты, — усмехается старший, — как вас не поймали? Там же камеры. — Видимо, они не умеют ими пользоваться. Мы просто тихо засунули бутылки под куртки и пробили на кассе по шоколадке, чтоб подозрения не вызывать. — Или гении... — продолжает улыбаться Себ. — Воровать — плохо. Даже у капиталистов. — Это вчера было, — закатывает глаза Рем. — Зато сегодня у меня был самый лучший секс на свете. — Ох, в особенности этого можешь меня не посвящать. — В комнате его родителей. Охх чёрт, видел бы его папаша нас в тот момент... — Рем, не заставляй моё больное воображение это визуализировать. Я же машину веду в конце концов. — Охх чёрт, хорошо, не буду, — после этого в салоне наступает мягкая, спокойная и приятная тишина. "Не заиграйся" "У тебя теперь есть ответственность" И эта ответственность сейчас тихонько пошевелилась, поудобнее обняв его правую ногу. Мило даже. По крайней мере, глядя на это, Рему действительно хочется улыбнуться. Не заиграется. Почему-то сейчас он уверен, что дальше всё будет хорошо.Ведь будет же?
Примечания:
я не забыла....
