Раскрой

Порвалась струна и теперь моя песенка спета. И жизни мне нет – вот такие дела. Би-2 - Варвара

С начала практики прошло уже целых восемь дней, по истечении которых, у Бураха появилось несколько вопросов. Во-первых, так ли безумен Бакалавр? После того, что ему сказала Оспина о том, как Данковский сюда попал, эта мысль не давала покоя. Могло ли случиться так, что бывшее светило столичной медицины, попросту не угодило кому-то своими исследованиями? Или же он и правда, просто сошёл с ума после множества неудачных попыток сразить смерть? На счету Даниила был лишь один удачный опыт оживления, но и тот в итоге окончился провалом, так как девушка, над которой ставился этот эксперимент, просуществовала не так уж и долго. Вторым вопросом, которым он начал задаваться, было то, что происходило между ними сейчас. Возможно, всё это было лишь следствием новых препаратов или он просто видел, то, что хотелось ему самому. Но так или иначе, была “положительная тенденция” (этой чёртовой фразой он заразился от Данковского). Бакалавр начал язвить чуть меньше, не фыркал, не смотрел как на полного идиота. Даже периодически касался руки Артемия, сжимал грубые пальцы и смотрел куда-то в сторону. Иногда он думал о том, что всё это Даниил делает лишь для того, чтобы Бурах точно ему поверил и помог в его неведомом деле. Эту мысль он старался игнорировать, хотя это и было иррационально (опять же, влияние Данковского). Девятый день начинался как и все прежние. Его встречали те же лабиринты больничных коридоров, выкрашенные в безобразный зелёный цвет, от которого рябило в глазах. Отличалось от прочих только детское крыло, где стены были “украшены” различными рисунками животных. И если судить по глазам несчастных зверушек, находиться здесь они тоже не очень-то хотели. Он мог бы ходить и другим путём, но каждый раз всё равно шёл здесь. Через это маленькое царство, выстроенное на обломках мечт, снов и надежд на что-то хорошее. На него оборачивалось множество лиц, совсем не весёлых, преисполненных скорее каким-то отчаяньем. Для их возраста, взгляд казался слишком взрослым. Затем было неисчислимое количество лестниц и переходов, в конце одного из которых, наконец, открывалась заветная дверь, ведущая в уже родной коридор. Даже звуки в нём были какими-то более привычными. Артемий собирался было войти в палату, но тут его окликнули: - Даниил Данковский переведён в лазарет. К вам будет прикреплён другой пациент. Голос принадлежал Аглае Лилич - одному из врачей данного заведения. Статная женщина, с глазами полными стали. Походила она скорее на какого-то военачальника, чем на того, кто может помочь избавиться от фобий или голосов в голове. Каждое движение чёткое, слова собеседника предугаданы, наготове подход к любому человеку и к любой ситуации. - Но почему? У него не было никаких жалоб на самочувствие… Ну, помимо прочих, - Бурах отстранился от двери, хмурясь сильнее. - А это не ваше дело. Можете идти в детское крыло. Здесь вам появляться больше не нужно. Даже не дожидаясь ответа, она развернулась, видимо считая, что разговор на этом может быть окончен. - Можно с ним хотя бы поговорить? - Вы ему никто, Бурах. Не тратьте своё и моё время, идите в детское крыло, - бросила Аглая, не глядя на него и скрываясь за дверью одной из палат. Артемий поморщился, глядя на палату, в которую только что хотел войти. Он тихо выругался, просчитывая варианты того, что могло случиться с Даниилом. Поверить в то, что он просто заболел за одну ночь, было как минимум сложно. Неужели эти самые таинственные они, о которых он так много говорил, всё же до него добрались? Новым пациентом, за которым нужно было наблюдать, стал парень по кличке Спичка. На имя, записанное в медицинской карте, он не отзывался. Только на это странное прозвище, данное, видимо, из-за цвета его волос. В целом он был неплохим, только болтал без умолку, что было непривычно после вдумчивых диалогов с Бакалавром, который любил рассуждать о высоком. Странно, что о смерти Данковский почти не говорил, хотя та и была главным объектом его исследований. В детском крыле иногда раздавался плач. Он принадлежал тем, кто был младше, ещё не привыкшим к таким условиям . Стены были слишком тонкие, поэтому его было слышно, даже если находишься в другом конце коридора. Крики стихали, когда к детям, наконец, подходили санитарки. Что первые, что вторые делали всё неохотно. Дети умолкали скорее от страха перед грозными женщинами, нежели из-за того, что проблема их оказывалась решённой. Санитарки же, потому что были уже уставшими и вопли вызывали у них лишь раздражение и желание сделать всё быстрее. Наблюдать за этим было тяжело. Уже после того, как очередной день практики кончился, его догнал один из санитаров - Григорий Филин, он же Гриф, как его называло большинство. - А ты, Бурах, не промах. Едва успел тебя поймать, - он оскалился, от чего его лицо сделалось ещё более лукавым.- Прям такой, каким тебя твой доктор столичный и описывал. Ну чего уставился? Идём, проведу тебя в лазарет. Последние слова он договаривал уже тише прочих, видимо, опасаясь, как бы другой персонал ничего не услышал. Перед глазами вновь пронеслась вереница однообразных коридоров и лестниц, прежде чем они остановились у деревянной двери с облезшей белой краской. - Даю вам пятнадцать минут. Пока время не вышло - ничего не вижу, ничего не слышу. Дольше лясы точить не дам, - Гриф толкнул дверь, впуская Артемия в обшарпанную комнату, которая выглядела ещё хуже, чем палаты на верхних этажах. Первым, что начинало ощущаться сразу – запах сырости. Он шёл от стен, покрытых бледно-жёлтыми и серыми разводами. Удивительно, что нигде не было плесени, хотя её нахождению тут никто бы не удивился. Бакалавр сидел на одной из коек, закутанный в тонкую простыню, которая, видимо, играла тут роль одеяла. Увидев Артемия, он встрепенулся, лихорадочно шаря по его фигуре взглядом. От прежней аккуратной укладки не осталось и следа, как и от всего его лощёного вида. Волосы взъерошились, походя теперь на птичье гнездо, а глаза покраснели от лопнувших капилляров. - В чём дело, Даниил? Почему вы здесь? - Это всё Аглая. Не пойму, как она узнала… Впрочем, от неё иного ожидать и не следовало. Но времени мало. Не спрашивайте - слушайте, - он сжал чужую руку, притягивая Бураха к себе ближе, опаляя его ухо своим горячим дыханием. Артемий молча сплёл свои пальцы с чужими, готовясь выслушать всё, что захочет рассказать ему Данковский. - Обращали ли вы внимание, кто находится в данном заведении? Я имею в виду не наши диагнозы, а род деятельности. Все сплошь и рядом личности неординарные, не укладывающиеся в рамки представлений об обычных людях. Даже некоторые из детей… Неважно, - он резко выдохнул, качая головой и собирая мысли заново. - Я соврал вам. Простите мне это, но иначе вас было не заинтересовать. Никакой информации я дать вам не в силах. Это был блеф. Вы, наверное, думали, кто же эти самые они, о которых я упоминал так часто? Это Власти. И я им неугоден. Равно как и архитекторы Стаматины, как Анна Ангел и прочие, над шеями которых зависло лезвие гильотины. А некоторым уже даже успело отсечь голову. - Вы не в себе, никто не собирается причинять вам вред. Вы здесь из-за того, что внушили всё это себе. - Нет же, нет, Бурах. Всё, о чём я говорю - реально. И как только вы рассказали мне о судьбе Петра и Андрея, я убедился в этом. Теперь, когда Аглая знает, что я что-то вам рассказал, она возьмётся и за меня. Сложите же наконец всё в единый паззл, соедините разрозненные факты. Времени почти не осталось, завтра может быть уже поздно. Я прошу вас. Помогите мне сбежать, - он сжал его руку крепче, опасаясь, что Артемий прямо сейчас встанет и уйдёт. - Что вы хотите за это? Знание о том, как победить смерть? Да пожалуйста. Вживите её в себя. Не отторгайте, примите, сделайте частью себя. Я этого не смог и не смогу сделать, потому что мой разум не тот. Он не может понять это так, как нужно. Он разбирает это понимание на частицы, пытаясь найти логику в действиях, когда её искать совершенно не нужно. Но вы сможете. Вы моя единственная надежда. Вы видите? Я совсем отчаялся. Вы были правы, назвав меня омерзительным. Бурах тяжело вздохнул, пытаясь отстраниться от Бакалавра. Тот выглядел почти безумным. - Я ничем не смогу вам помочь, Даниил. Возможно, я мог бы поговорить с Аглаей или Бессмертником, но бежать… Нет. Тут я вам не помощник, - он покачал головой, наблюдая за тем, как меняются эмоции на лице Данковского. В конце концов, он просто кивнул, выпуская ладонь из хватки. Выражение его стало тем же, с каким он встретил его в первый день практики. - Я понимаю вас. Сложно довериться больному человеку, наивно было полагать, что вы вообще что-то сможете сделать. Но спасибо за то, что провели со мной это время. Я давно не встречал хороших собеседников, - он слабо улыбнулся. Всё с той же присущей ему иронией, но в то же время так мягко. Будто говорил со старым другом, а не с каким-то студентом. - Но один вопрос, Даниил. Ваше поведение в последние дни… Это ведь всё, только для того, чтобы я вам помог, верно? Вы вновь нашли какую-то слабую точку и надавили, так? Данковский вскинул чёрную бровь, сначала глядя пару секунд с искренним непониманием, а затем усмехаясь. - Наклонитесь, Артемий. Думаю, этот ответ будет исчерпывающим. Рефлексия никогда не была тем, что Бураху давалось хорошо. Он предпочитал ощущать мгновение целиком, впитывать его в себя и наслаждаться здесь и сейчас. Возможно поэтому он не сразу осмыслил происходящее. Губы Даниила были немного суховатыми и едва тёплыми. Даже сейчас этот человек напоминал змею: своими плавными движениями, холодными взглядами и спокойствием, которым вновь наполнились его действия. Его кожа оказалась именно такой, какой Артемий её представлял - мягкая и прохладная. Сам того не замечая, он касался её осторожно, будто боясь обжечь, в то время как Бакалавр сжимал его ладони намного смелее, оставляя следы от коротких ногтей. Он зарывался в короткие волосы студента, сначала гладил, а после дёргал, чтобы отстранить, но потом всё равно притянуть к себе вновь. Насколько это было неправильно – целовать больного человека? Человека, который, возможно, даже и не отдаёт себе отчёта в действиях… Скорее всего, неправильно во всех возможных смыслах. Но не всё ли равно, когда чужое тело так жмётся к тебе, ластится к твоему теплу? Пожалуй, всё равно. Абсолютно. - Три минуты. Закругляйтесь. Эти слова, прозвучавшие из-за двери, отрезвили. Они наконец отцепились друг от друга, всё ещё ощущая фантомные касания на своей коже. Даниил вслушивался в то, какой отклик был на всё это у его тела. Бурах просто смотрел на него, раскрасневшегося, с припухшими губами. - Я зайду к вам завтра. Вы выменяли посещение на сигареты? - Да, отдал все, которые были… Артём, не приходите. Забудьте, что я был. Можете мне не верить, можете считать шизофреником. Как вам угодно. Но вы навлечёте на себя беду, если решите что-либо делать. - Это такая шутка? Вы только что сами целовали меня, а теперь говорите просто забыть? - Вам нужен был ответ на ваш вопрос. Я дал вам его, не более. Но больше нам видеться нельзя, иначе вы обратите на себя внимание Аглаи и ничем хорошим это не закончится. - Вы же не фаталист, так какого чёрта вы теперь так уверены в том, что случится что-то плохое… - Помните, когда мы говорили об этом в первый раз, я сказал о том, что есть вещь, которую предотвратить человек не в силах? Смерть, да. От неё не ускользнуть, и я уже чувствую её ледяное дыхание. Впрочем, может быть, я и найду способ отсрочить нашу с ней встречу. Но у меня нет никакой уверенности в этом. Но я точно могу сказать, что не хочу, чтобы вы пострадали из-за связи со мной. - Я… - Нет, Артемий. Прислушайтесь к моим словам и прекратите вести себя так. Вы считаете меня больным, пускай. Может быть, так оно и есть, - он тихо хмыкнул, кивая на дверь и отводя взгляд. – Идите. Скоро каждый из нас узнает: на чьей стороне была правда. Идите. - До свидания, Даниил. Данковский тяжело вздохнул, отрицательно качая головой. Он не смотрел на него, изображая интерес к начавшемуся дождю за решётчатым окном.

***

- А из нашего заведения молодцы только вперёд ногами и выходят, - с усмешкой сказал ему Гриф на следующий день. Где Бакалавр - он не знал. Ночью была не его смена. И предположение о его смерти казалось таким обыденным. В таких условиях смерть ведь не наказание - благодать, не иначе. Больше никто ему ничего не сказал. Был, конечно, слушок, будто кто-то ночью сбежал через второй этаж. Слышали крики охраны, мол. Но правдой это было или нет - судить было сложно. Через пару дней наступил конец практики. Едва ли не до самого Нового года приходили разные новости о том, что те или иные личности подверглись репрессиям со стороны столичных Властей. В итоге, почти половина этой информации оказалась обычным перевиранием фактов. Было ли правдой то, о чём говорил Данковский, или же просто его фантазиями, всё ещё судить было тяжело. Но что-то вокруг неуловимо менялось с каждым днём.