Раскрой

Сжечь бы дотла бремя своих воспоминаний, Но что тогда? Ведь судьбы нам не исправить. Louna – Ночь, дорога и рок

День был на удивление солнечный. Бакалавр прятался от жарких лучей под тенью единственного дерева, в чьих ветвях играл степной ветер, принёсший с собой запахи твири и савьюра. На землю опадали последние листья, украшая собой растрескавшуюся площадку. Бурах стоял рядом, жмурясь от света, но не пытаясь от него укрыться. До прогулки он оставался редко, обычно его “рабочий” день заканчивался намного раньше. Однако сегодня, когда Даниил вновь смог соединять свои мысли в нечто целостное и понятное, хотелось остаться с ним и поговорить ещё, покинув пределы палат и коридоров. - Что вы испытали на войне, Артемий? - Бессилие, - он поморщился, опуская голову и глядя на собственные руки, которыми он резал и зашивал, которыми он спасал и убивал одновременно. - Я не люблю об этом говорить. - Не описывайте всё, что вы видели. Просто расскажите о том, как там на самом деле. Сюда новости долетают излишне романтизированными. Вся эта напускная гордость за очередной выигранный бой… Разве это не ужасающе, когда речь идёт о гражданской войне? - Данковский прикрыл глаза и натянул потрёпанный плащ на плечи сильнее. Ветер лез под одежду, и он с радостью бы ушёл обратно в палату, но время прогулки ещё не кончилось, потому он должен был слоняться здесь ещё минут двадцать, пока кожа не посинеет как у мертвеца. - Трупы. Я видел множество трупов. Я слышал, как стонут люди, умирая в непередаваемых мучениях. Вы действительно так сильно хотите об этом слышать? - Почему вы пошли на войну, Бурах? Вопрос задел за живое. Словно яд он мгновенно распространялся по организму, выворачивая наизнанку. Казалось бы… Пара несчастных слов, но они буквально рвали только зажившие раны, вспарывали швы, наложенные кое-как. Забыть то, что было там - невозможно, если только тебя не контузило и не отшибло память. Да, частичная амнезия могла бы стать тут настоящим спасением. Но Бурах пытался смириться со своими воспоминаниями. Смириться с тем, сколько людей умерло прямо у него на руках, потому что там, на фронте, зачастую не хватало даже банальных патронов, что уж и говорить о медикаментах. Порой приходилось резать по живому и надеяться, чтобы человек не умер от болевого шока. Каждый день мог стать и для него самого последним. Он вдохнул глубже, замечая на себе заинтересованный взгляд Бакалавра. Что было в его голове сейчас? Смог ли он угадать причину? Этот чёртов Данковский, который вызывал неимоверное раздражение и интерес, потому что лез туда, куда сам Артемий боялся. И при всём этом, о себе он почти не говорил, только кидал, что все его исследования давно стали достоянием общественности и рассказать ему нечего. Он не говорил о своём прошлом, но при этом активно пытался проникнуть в чужое, с каждым днём делая разрез на живой плоти всё больше и больше. - А давайте так: я вам расскажу о том, почему ушёл на фронт, а вы расскажете о себе. - Мне нечего рассказывать. У вас есть моё личное дело, Бурах. Там всё написано, даже с датами, - он поморщился, вытягивая бледную руку вперёд, выставляя её на свет. - Там сухие факты, они меня не интересуют. Я хочу услышать всё от вас. - Вы задумали равноценный обмен, Артемий? Только сначала дайте ответ на мой вопрос. - Сам ведь обо всём догадался. По глазам вижу. А ушёл, потому что искал своё место, не знал куда себя деть. Такое периодически случается у нормальных людей… Думал, может, вот оно? То, для чего я нужен - спасать людей, попавших под пули, раненых осколками, - Артемий вдохнул глубже, морщась и сжимая ладонь в кулак. - Это в детстве война кажется чем-то таким возвышенным, когда вместо настоящего оружия – ветка, и если кто-то и умирает, то это понарошку, не всерьёз. - Значит, вы после войны стали таким фаталистом? - Да кто знает. Может оно с материнским молоком в меня впиталось? Теперь ваша очередь, - он сжал холодную ладонь Данковского, стараясь сдержать усмешку. Тот покраснел и поджал губы, замерев на месте как статуя. Несколько секунд он изумлённо смотрел на чужую руку, будто то и не рука была вовсе, а нечто совершенно неизведанное. Но после он вновь стал безразличным. Спокойным настолько, что становилось тошно. - Конкретнее, Артемий. Или мне пересказать вам всю свою жизнь? - Только то, что вы сами сочтёте интересным. Бакалавр нахмурился, глядя на трепещущие тени, которые отбрасывало дерево. Такой ответный интерес был непривычен и это было по нему видно. По его глазам, словно искавшим ответ про его прошлое в опавшей листве. По губам, сжатым в белую лнию. Видно было и его нежелание говорить. Или он просто так собирался с мыслями, сопротивляясь лекарству? Данковский передёрнул плечами, чувствуя, как тело немеет от холода. Молчание затянулось. - Честно говоря, я не ожидал, что вы будете говорить со мной серьёзно. - Думали напугать бедного студента и использовать? - Не говорите об этом так. Но в целом… Да, примерно. Увидев вас впервые, я ни за что бы не подумал, что такой человек будет спорить со мной насчёт фатализма. А теперь вы стали тем, кто впервые за последние несколько лет интересуется мной, а не моими трудами. Знаете, это вызывает у меня некий диссонанс. - Я вас не тороплю. Вы подумайте и скажите. - Мне особо нечего вам сказать… - Данковский тяжело вздохнул, едва ощутимо поглаживая чужую кожу. - Своего детства я практически не помню, да и не думаю, что тот факт, что я когда-то давным-давно собирал жуков, вас заинтересует. О семье говорить тоже нет смысла - она была совершенно обычной. Наверное, вас в большей степени интересует моё решение поступать в медицинский и выбор такого необычного врага? Что ж, на первый вопрос ответ у меня есть: это всегда вызывало во мне любопытство. Человеческое тело - необыкновенное творение эволюции, вы так не думаете? Самый настоящий механизм, состоящий из миллиарда деталей, работающих настолько слаженно, что это не может не вызывать восхищения. Да и те случаи, когда происходят генетические сбои, кажутся мне не менее занимательными. Конечно, не могу сказать, что всё мне давалось легко только лишь потому, что медицина мне нравилась. Были и бессонные ночи, проведённые за учебниками и конспектами, были и пьянки с другими студентами. Ну что вы на меня так смотрите? Я тоже человек. А вот насчёт второго вопроса… Просто в какой-то момент я решил, что смогу сделать то, чего никто не смог до меня. Прыжок выше головы, преодоление собственных возможностей - так можно сказать практически о любом открытии, когда оно только-только появилось, это потом оно становится чем-то обыденным. Даже если мне и не суждено стать тем, кто победил смерть - я хотя бы положил начало борьбы с ней. Не так уж это и плохо. - Мне казалось, что вы хотели стать в этом первым. - Хотел. Но сейчас наши технологии несовершенны, может случиться и такое, что всё, что я когда-либо писал - окажется неверным при рассмотрении в будущем. Errare humanum est. И всё же… Давайте не будем об этом? Не люблю, когда мои же методы применяются на мне самом. Я и так был достаточно откровенным с вами, - он поморщился, аккуратно выскальзывая из крепкой хватки. - Я же не заставляю вас говорить. Вы делаете это сами, - Бурах тихо хмыкнул. Данковский ничего не ответил, только поджал губы и кинул на студента противоречивый взгляд, выражавший всё, что он о нём думал в данный момент. И хороших слов в его мыслях было крайне мало. Видеть его таким раздражённым было даже несколько забавно. Во всяком случае лучше, чем его безразличный взгляд, в котором иногда появлялись нотки самодовольства.

***

В палате, в отличие от улицы, было тепло. По стене расползалась тень от оконной решётки, словно уродливое напоминание о том, что это за место. К запаху хлорки добавился ещё один, более тонкий и терпкий. От него начинала кружиться голова, если вдохнуть его слишком глубоко, но он казался таким приятным, по сравнению с тем, чем была пропитана комната. Он разбавлял эту затхлую атмосферу обречённости, въевшуюся в мебель, бетон и даже в самих людей. - Артемий, вы считаете меня больным человеком? - говоря это, он даже не смотрел на него, будто бы эта фраза сама сорвалась с его губ. Он вновь сидел, прижимаясь острыми лопатками к стене. Без своего плаща Данковский выглядел как будто бы голым, эта вещь была его. В том смысле, что она подходила ему по всем параметрам. А теперь его будто бы обезличили. Можно даже сказать - оскорбили, оставив в этой безобразной больничной одежде. - Не знаю. Вы не похожи на… - На стереотипного пациента лечебницы? - Да, - Бурах поморщился. Привычка перебивать раздражала его слишком сильно, хотя порой он и сам грешил этим. - Мне лестно это слышать, - Бакалавр кивнул, видимо, подтверждая какие-то свои мысли. - Раз уж у нас сегодня день откровений, то я могу вам признать ещё кое в чём. Сейчас самый мой большой страх: стать подобным им всем. Иногда мне кажется, что я уже едва ли не вплотную подошёл к этой границе между относительной нормой и полным безумием. И теперь я боюсь оступиться, нарушить этот хрупкий баланс. Больше он ничего не сказал, уставши глядя перед собой и позволяя вновь сжать свою едва тёплую ладонь. Наверное, говорить о чём-то таком стоило ему дорогого. Признаваться в страхах всегда неприятно.