Радость не вечна, печаль не бесконечна
25 января 2026 г., 00:54
...самый страшный гнев, гнев бессилия.
Будни Каэр Морхена превратились в четко выверенный, изматывающий ритм, где каждый час был оплачен соленым потом, а иногда и кровью. Древние стены крепости, привыкшие к угрюмому молчанию, теперь полнились жизнью. Двор крепости каждое утро оглашался лязгом стали и резкими окриками: Ламберт, чье нетерпение порой граничило с жестокостью, не давал Цири пощады, его деревянный меч жалил, как гадюка, выискивая малейшую брешь в защите. Койон же, напротив, учил девочку текучести, заставляя её превращать инерцию врага в его собственную гибель, пока она не начинала двигаться подобно ртути. Цири засыпала с гудящими мышцами, а её ладони, покрытые жесткими мозолями, едва держали ложку, но в её взгляде с каждым днем крепла холодная, стальная сосредоточенность. В то же время в тишине библиотеки, среди запаха пыли и старых свитков, Трисс Меригольд создавала для неё иной мир. Она учила Цири чувствовать Источник не как слепую разрушительную силу, а как живой поток, становясь для девочки мостом между суровым мужским бытом и её собственным взрослением. Трисс была единственной, кто замечал ночные кошмары подопечной и настаивал на праве оставаться ребенком хотя бы в те редкие минуты, когда они вместе расчесывали волосы у камина. За всем этим, словно старый дуб, наблюдал Весемир. Он вдалбливал в голову Цири знания о бестиарии и травах, понимая, что меч может подвести, но знание – никогда; его суровое одобрение было для неё высшей наградой, ради которой она была готова тренироваться до изнеможения. Геральт же оставался невидимым центром этой вселенной. Он проверял крепления её снаряжения по ночам и первым замечал малейшую тень боли в её движениях. Его присутствие дарило Цири абсолютную безопасность, но сама она всё чаще ловила на себе его тяжелый, затуманенный тревогой взгляд. Ведьмак чувствовал, как мир снаружи сужается вокруг Каэр Морхена, и эта тихая, предгрозовая тревога пропитывала каждое его движение, превращая его опеку в молчаливый обет защитить Предназначение любой ценой. Но когда мечи возвращались в ножны, а магические искры гасли, наступало время Лютика. Эти часы были лишены суровой ведьмачьей выучки и строгости чародейки. Для Цири уроки с поэтом стали глотком свежего воздуха: они подбирали рифмы к новым балладам, спорили о том, какая лютневая трель лучше передает шум ветра в Скеллиге, и просто смеялись. Лютик расцветал. Он чувствовал себя нужным, но по-настоящему его сердце замирало в иные моменты. Вечера принадлежали им с Геральтом. Тренировки с ведьмаком не проходили для поэта бесследно – Лютик вечно собирал синяки и ссадины, неумело парируя удары или не успевая увернуться от жесткого захвата. Но он никогда не жаловался. Напротив, в этих отметинах он видел некое право находиться здесь, в Каэр Морхене, быть частью этого сурового мира. Ведь он знал, что после горячей лохани, когда пар еще густыми клубами вис под потолком, а кожа горела от растертости полотенцем, он неизменно придет в комнату ведьмака. Шрам на спине Лютика – память о недавней стычке – перестал ныть еще две недели назад. Молодая кожа была гладкой и здоровой, и лишь тонкая розовая полоса, тянущаяся от лопатки к ребрам, напоминала о былом. Но Лютик молчал об этом. Он берег это безмолвие как самое ценное сокровище. Каждый вечер он входил в комнату Геральта, бесшумно садился на край широкой кровати и, стянув через голову рубашку, подставлял спину ведьмаку. Он чувствовал, как за его плечами Геральт открывает баночку с густой, пахнущей травами мазью. Лютик замирал, когда тяжелые, мозолистые пальцы касались его кожи. Ведьмак втирал мазь медленно и сосредоточенно, словно от этого зависел исход очередной битвы. Лютик знал, что Геральт с его обостренными чувствами не может не видеть: рана затянулась. Но ведьмак молчал тоже. Его руки продолжали двигаться по спине поэта, задерживаясь на плечах чуть дольше, чем того требовала медицина, и в этой тишине, нарушаемой лишь треском свечи, они оба находили то, в чем никогда бы не посмели признаться при свете дня. Ведьмак действовал пугающе бережно. Его огромные ладони, привыкшие душить чудовищ и сжимать рукоять меча, теперь едва касались кожи Лютика, втирая целебную мазь. Геральт молчал, но это было не то тяжелое молчание, от которого хочется бежать. В его движениях, в том, как он задерживал пальцы на лопатке поэта чуть дольше необходимого, сквозила такая нежность, что у Лютика перехватывало дыхание. Поэт знал: это хрупкое время конечно. Скоро приедет Йеннифэр. Появится её запах крыжовника и сирени, её властный взгляд и острые шпильки, которые снова вгонят Геральта в привычный ритм бесконечных драм и долга. И тогда Лютик снова станет просто «другом», «баламутом», тем, кто плетется в хвосте, а не тем, на чью спину ведьмак смотрит с такой нескрываемой, болезненной преданностью. Иногда, когда пальцы Геральта замирали, а дыхание ведьмака касалось затылка, Лютику казалось, что признание висит на кончике языка. И что Геральт – этот вечно холодный, выжженный мутациями человек – ответит. Не словами, нет. А просто не отпустит его из этих ладоней. Но Лютик лишь закрывал глаза, впитывая тепло мази и запах ведьмачьих трав, моля богов только об одном: чтобы Йеннифэр задержалась в пути еще хотя бы на одну вечность. Но Боги никогда не были к нему милосердны…***
В тот вечер, как и всегда, ведьмачья семья собралась в главном зале за ужином. Тёплый свет очагов играл на каменных стенах, смешиваясь с приглушёнными голосами и звоном посуды. В воздухе плыли ароматы жареного мяса, свежего хлеба и пряного вина – привычная, почти домашняя симфония Каэр Морхена. И вдруг – резкий, пронзительный всплеск запаха: крыжовник и сирень. Обоняние Лютика, обострившееся в этот миг до почти ведьмачьей чуткости, уловило перемену мгновенно. Он замер с кубком в руке, не успев его поднести к губам, чтобы отпить сладкого вина, которым сегодня их угощал Коэн, затем резко повернул голову к дверям. На пороге стояла Йеннифэр из Венгерберга. Она была одета в чёрное, словно беззвёздная ночь, платье, что облегало фигуру, подчёркивая линию плеч и изящный изгиб талии. Пряди иссиня‑чёрных волос, уложенных в сложную причёску, ловили отблески факелов, а в глубине фиалковых глаз мерцал не то вызов, не то усмешка. Она не торопилась. Осмотрела пространство неторопливо, словно оценивая: высокие своды, каменные колонны, следы времени на древних плитах. Взгляд её на миг задержался на очаге, где тлели угли, потом скользнул по оружейным стеллажам, по тёмным аркам, ведущим в иные залы. Когда она наконец подняла подбородок и встретилась взглядом с теми, кто находился в зале, в её облике не было ни тени сомнения. Только холодная уверенность чародейки, знающей цену своему присутствию. Лёгкий кивок – не приветствие, а скорее знак, что она дозволяет начать разговор. И в этом жесте, как и во всём её появлении, сквозила незримая власть, которую она демонстрировала в каждом ее движении, взгляде. Геральт мгновенно поднялся с места и шагнул навстречу Йеннифэр. В его движениях читалась сдержанная торопливость, он годами тренировал самообладание, но сейчас едва удерживал его на грани срыва. - Прости, были вещи, которые заставили меня задержаться так надолго, – тихо произнесла Йеннифэр. Её пальцы, тонкие и холодные, осторожно нашли его ладонь. Она сжала её – не крепко, но ощутимо. Геральт чуть наклонил голову, вглядываясь в её лицо. В глазах его мелькнуло что‑то неуловимое – то ли упрёк, то ли облегчение. - Ты заставила меня начать нервничать; Весемир – свидетель, я постоянно рвался к тебе на встречу, – фыркнул он, но в голосе не было настоящего раздражения. Лишь усталость, смешанная с невысказанной тревогой. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг её ладони, словно он боялся, что она вдруг исчезнет, растворится в воздухе, как дым от очага. - Не стоило, правда, – улыбнулась Йеннифэр, и в этой улыбке промелькнуло что‑то тёплое, почти домашнее – редкое, почти неуловимое для той, кого привыкли видеть холодной и неприступной. Геральт молча повёл её к столу. Его рука не отпускала её пальцев до самого последнего момента – пока он не усадил её на своё место, а сам опустился рядом, будто желая убедиться: она здесь, она рядом, и больше никуда не исчезнет. - Как давно я не видел тебя, Йеннифэр. Рад, что ты цела и здорова, – произнёс Весемир с тёплым, чуть усталым кивком, после чего вновь склонился к трапезе, словно этим коротким приветствием дал понять: её присутствие здесь – не чужеродный элемент, а часть привычного порядка вещей. Лютик, до того молча наблюдавший за встречей, резко опрокинул в себя остатки вина из бокала. Звук глухого стука посуды о столешницу разорвал недолгую паузу. Не говоря ни слова, он поднялся – легко, почти невесомо, будто стараясь не нарушить хрупкое равновесие момента. Он двинулся к буфету с той непринуждённой грацией, которая всегда выдавала в нём артиста. Достал бокал – чистый, прозрачный, словно капля утренней росы, – и дополнительный набор посуды. Вернулся к столу с почти ритуальной осторожностью, будто нёс не просто утварь, а нечто куда более значимое. Бесшумно поставив приборы перед Йеннифэр, он наклонился чуть ближе и тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс: - Я не был уверен, когда именно ты придёшь… Поэтому советую попробовать это вино – сегодня нас угощает Койон. Не дожидаясь ответа, он взял кувшин, наполнил бокал до края янтарной жидкостью, от которой поднимался тонкий аромат спелых ягод и дубовой выдержки. Затем, с едва заметной улыбкой, вернулся на своё место. Ламберт уже приоткрыл рот, явно собираясь выдать едкое замечание о том, как «безмерно» он рад видеть Йеннифэр, но не успел – Эскель, сидевший рядом, молниеносно ткнул его локтем в бок. Удар вышел настолько ощутимым, что Ламберт лишь охнул, так и не произнеся заготовленной колкости. - Мы тоже рады тебя видеть, Йен, – спокойно и с лёгкой улыбкой произнёс Эскель, отвечая за всех присутствующих ведьмаков. Он кивнул чародейке с искренним, хоть и сдержанным теплом. Ламберт, потирая ушибленный бок, бросил на товарища недовольный взгляд, но всё же процедил сквозь зубы: - Я особенно. Йеннифэр лишь едва заметно кивнула в ответ, проигнорировав язвительный тон Ламберта. Её внимание уже переключилось на другую фигуру в зале. Цирилла, сияя от радости, стремительно подошла к чародейке и крепко обняла её. - Привет, Йеннифэр! – воскликнула девушка, и в её голосе звучала неподдельная радость. Йеннифэр ответила на объятие, её строгие черты на мгновение смягчились. Она ласково погладила Цири по голове, и в этом жесте читалась теплота, редко проявляемая ею перед другими. - Здравствуй, Цири, – тихо произнесла чародейка, и в её фиалковых глазах мелькнуло нечто, напоминающее нежность. Напряжение, едва ощутимое в воздухе, постепенно рассеивалось, словно утренний туман под первыми лучами солнца. Но Ламберт, не теряя бдительности, скользнул взглядом по Лютику. Бард сидел, уставившись в свою тарелку, – и было ясно: голод тут ни при чём. Его вилка лениво перемещала кусочки еды, будто он вовсе не замечал, что делает. Не говоря ни слова, Ламберт потянулся к кувшину, наполнил бокал Лютика до краёв янтарным вином и поставил его чуть ближе к барду, намеренно привлекая его внимание. В этом жесте не было ни насмешки, ни вызова – лишь молчаливое предложение: «Выдохни». Когда Лютик наконец поднял глаза, Ламберт лишь подмигнул ему, усмехаясь уголком рта. Он заметил, как в глазах барда мелькнуло что‑то новое – не то облегчение, не то робкая благодарность. Лютик ответил сдавленной улыбкой, едва заметной, но искренней. Кивнул – коротко, но выразительно, – и, не отрывая взгляда от Ламберта, сделал глоток. Вино, казалось, согрело его изнутри: плечи чуть расслабились, а в осанке появилась едва уловимая лёгкость. В этом молчаливом обмене не было слов, но оба поняли друг друга без них. Ужин закончился, оставив после себя гулкую пустоту в зале и гору грязной посуды. Лютик принялся за уборку с тем рвением, которое обычно скрывает желание не смотреть по сторонам. Цири, верная своему доброму сердцу, уже потянулась к стопке тарелок, но Йеннифэр пресекла её порыв одним мягким движением. - Пойдем, – голос чародейки был медовым, но не терпящим возражений. Она положила ладонь на плечо девочки, - мне нужно тебе кое-что отдать, а Лютик здесь и сам справится. Цири бросила на барда извиняющийся взгляд, но Йен уже вела её к лестнице. Геральт, помедлив лишь мгновение, последовал за ними. Он не обернулся. Его тяжелые шаги по старым ступеням отдавались в груди Лютика ритмичным стуком молота по наковальне. Поэт не был удивлен – это был привычный порядок вещей. Планеты всегда возвращаются на свои орбиты, а Геральт всегда возвращается к Йеннифэр. Ламберт, который обычно исчезал из зала первым, на этот раз задержался. Он лениво облокотился о стол, наблюдая, как поэт сгребает объедки. Когда шаги наверху стихли, младший ведьмак вдруг прихватил охапку грязных мисок и кивнул в сторону кухни. - Чего застыл, одуванчик? Шевели ножками.***
Как только тяжелая дверь кухни захлопнулась, отрезая их от остального замка, Ламберт не дал Лютику дойти до чана с водой. Он перехватил его за локоть, прижав к краю стола. - Но там осталась еще посуда... – удивленно пробормотал бард, пытаясь высвободиться. - Я хочу поговорить с тобой, – отрезал Ламберт. Его желтые глаза в полумраке кухни светились недобрым, пронзительным блеском, – когда уже прекратится этот детский сад, Лютик? - Что? О чем ты? – Лютик вскинул брови, стараясь придать лицу выражение искреннего недоумения. Он врал, и врал бездарно. Он прекрасно понял, к чему клонит Ламберт. Слишком часто ведьмак ловил его взгляды, слишком явно замечал, как дрожат пальцы поэта, когда он просто стоит рядом с Геральтом. Но признаться Ламберту – значило сделать свою боль осязаемой. Йеннифэр уже знала – что было сродни пытке. Но Ламберт... от его языка не стоило ждать милосердия. Лютик боялся, что эта тайна станет еще одним поводом для язвительных шуток, или, что еще хуже, Ламберт решит «помочь» в своей привычной топорной манере. Ламберт не был мастером дипломатии. Он был мастером прямолинейности, острой и грубой, как зазубренный наконечник болта. Его хватка на плече Лютика была не больной, но властной, не терпящей возражений. - Опусти глаза, бард, – хмыкнул Ламберт, втискивая его в пространство между дверью и разделочным столом, – этот твой взгляд невинной овечки работает на Цири, но я-то вижу, как ты дёргаешься каждый раз, когда Геральт подаёт этой чародейке руку. - Ламберт, я не понимаю… – начал было Лютик, но голос предательски дрогнул. - Всё ты понимаешь. Весь Каэр Морхен за версту разит твоей тоской, – ведьмак подался вперёд, и в его желтых глазах промелькнуло нечто среднее между насмешкой и странным, неуклюжим сочувствием, – ты ходишь за ним как привязанный, ловишь каждый его вздох, а потом убегаешь в угол, когда Йеннифэр просто входит в комнату. Думаешь, я не видел, как ты всё время смотришь на него? У тебя на лице было написано всё, что ты в своих дурацких балладах рифмуешь. Лютик замер. Стук сердца казался ему оглушительным в тишине кухни. Если Йеннифэр знала всё с самого начала – благодаря ошибке Лютика – то признание Ламберта означало, что его тайна стала достоянием всей крепости. - Зачем тебе это? – тихо спросил Лютик, перестав сопротивляться, – хочешь посмеяться? Хочешь сказать, что я дурак, раз надеюсь на что-то, когда рядом с ним она? - Я хочу сказать, чтобы ты перестал вести себя как жертвенный агнец, – Ламберт наконец отпустил его и скрестил руки на груди, – Геральт – тугодум. У него в голове вечно либо монстры, либо предназначение, либо эта его фиалковая напасть. Но он не слепой. И то, как он иногда оглаживает твою спину на ваших тренировках… я видел это, Лютик. Он так даже лошадей своих не гладит. Лютик сглотнул ком в горле. Слышать это от Ламберта, самого циничного из ведьмаков, было почти физически больно. - Йеннифэр не даст мне и шанса, – прошептал поэт, – она… она хозяйка его судьбы. - Судьба – это то, что ты сам себе выбираешь, – отрезал Ламберт, – но если ты и дальше будешь только мыть посуду и молчать в тряпочку, пока они там наверху шепчутся, то не жалуйся потом, когда они уедут, а ты останешься здесь со своими чернилами. Он развернулся, чтобы уйти, но у самой двери притормозил. - Просто знай: если ты решишься открыть рот, я не стану над тобой смеятся. По крайней мере, не больше, чем обычно. А Геральт… он заслуживает того, кто не будет превращать его жизнь в вечный пожар. Дверь хлопнула, оставив Лютика в одиночестве среди грязных тарелок и тяжелого запаха остывающего ужина. Слова Ламберта жгли сильнее, чем любая мазь, которую Геральт втирал в его шрамы. Лютик опустил взгляд, стараясь удержать себя в руках. Но одна‑единственная слеза всё же предательски скользнула по щеке – тихая, горькая, словно капля расплавленного свинца. Она упала на столешницу, оставив едва заметный влажный след, и Лютик даже не попытался её стереть. Он стоял, сгорбившись, здесь остались только он, тишина и тяжёлый запах остывшей еды, будто напоминание: праздник закончился, а он остался один на один со своими ранами.***
Утро встретило Лютика тяжелой, свинцовой ломотой по всему телу и горьким привкусом во рту. Он заснул, не раздеваясь, прямо поверх одеяла, и судя по затекшей шее, сон его больше походил на беспамятство. Вчерашний разговор с Ламбертом выбил из него все силы, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове. Он даже не помнил, как дополз до своей комнаты. Первым делом в голове всплыла предательская мысль: Геральт. Вчера был первый вечер за долгое время, когда Лютик не пришел за своей порцией «лечения». Ждал ли его ведьмак? Вглядывался ли в темноту коридора, прислушиваясь к шагам? - Глупости, – прохрипел Лютик, садясь на кровати и зарываясь пальцами в спутанные волосы, - там была Йеннифэр. Перед глазами тут же встал образ чародейки – её грация, её шлейф из сирени и крыжовника, её уверенность в том, что всё в этом замке принадлежит ей по праву. Рядом с такой женщиной никакой бард не мог претендовать даже на крупицу внимания. Геральт, скорее всего, даже не заметил его отсутствия, слишком занятый Йен. Взгляд Лютика упал на стол у окна. Там, в косых лучах холодного утреннего солнца, стояла баночка с мазью. Крышка была сдвинута – он хотел попросить Трисс обновить состав, но теперь это казалось почти постыдным. Шрам не болел. Кожа была здоровой. Его визиты к Геральту превратились в тихую, постыдную ложь, в зависимость от тепла чужих рук. Лютик поднялся, чувствуя, как одежда неприятно липнет к телу. Ему нужно было выбраться из крепости. Срочно. Стены Каэр Морхена начали давить на него, становясь слишком тесными. - Нужно съездить в город, – пробормотал он под нос, - Трисс наверняка понадобятся травы для её эликсиров. И Геральту нужна эта мазь... настоящая мазь, для настоящих ран. Он решил подговорить Ламберта. Как ни странно, после вчерашнего резкого, но честного разговора на кухне, младший ведьмак казался Лютику самым надежным союзником. Ламберт не стал бы сочувствовать или читать нотации – он бы просто сплюнул, выругался и помог тихо исчезнуть из замка на пару дней. Ему сейчас Лютик доверял больше, чем остальным, потому что Ламберт видел его настоящего – не шута, не поэта, а человека, который медленно сгорает от безответной тяги. План был прост: найти Ламберта, шепнуть пару слов и убраться подальше от нежных взглядов ведьмака и торжествующей улыбки чародейки, пока сердце окончательно не превратилось в лед. Лютик понимал, что Эскель и Геральт затею не одобрят. Один прочтет лекцию о безопасности на тракте, а второй... второй просто посмотрит тем самым взглядом, от которого хочется либо провалиться сквозь землю, либо немедленно покаяться во всех грехах. Но Лютик не был ребенком, чтобы вечно спрашивать разрешения на каждый вдох. Ему жизненно необходима была эта передышка, а компания Ламберта подходила для побега идеально: тот не задавал лишних вопросов и ценил хорошую выпивку выше моральных поучений. Главная проблема заключалась в транспорте. Собственного коня у поэта так и не появилось, а идти пешком до ближайшего города в такой буран – затея для самоубийц или очень терпеливых святых, к коим Лютик себя не причислял. Значит, придется просить. Мысль о том, чтобы позаимствовать Плотву или Василька, он отмел сразу. Тут же в голове всплыло имя Койона. Тот вечно ошивался рядом с Ламбертом, и, возможно, его было бы легче уговорить. - Стоит попробовать, вариантов всё равно нет, – прошептал Лютик, поправляя воротник. Оставалось только надеяться, что Ламберт не откажется от роли соучастника побега. Лютик проскользнул за дверь своей комнаты, стараясь не тревожить лишний раз старые петли. Он прекрасно понимал, что внизу его уже заждались пустые котелки и ворчливые, вечно голодные обитатели цитадели, но решил, что мир не рухнет, если завтрак задержится на четверть часа. Сейчас у него была цель поважнее овсянки. Быстрыми, почти летящими шагами он преодолел гулкие коридоры и замер перед дверью комнаты Меригольд. На короткий стук отозвалось мягкое «войдите», и Лютик юркнул внутрь. - Доброе утро, Юлиан! Признаться, не ожидала увидеть тебя в такой час, – Трисс стояла у окна, сражаясь с копной непослушных, медно-рыжих волос. Гребень то и дело застревал в пышных локонах, и чародейка выглядела по-домашнему уютной, совсем не похожей на грозную советницу королей. - Доброе утро, Трисс. Прости за столь раннее вторжение, да еще и сразу с просьбой, но… – Лютик замялся и выставил перед собой баночку, на дне которой оставался лишь тонкий слой полупрозрачного состава, – эту мазь мне дал Геральт, а ему, насколько я знаю, ты. Я хотел попросить тебя сделать еще. Я готов сам добыть все ингредиенты и даже выпросить у Весемира разрешение поработать в алхимическом зале. Трисс отложила гребень и с мягкой улыбкой приняла баночку, изучая её содержимое. - О, какие жертвы ради капли бальзама, – подразнила она его, и в её глазах вспыхнули озорные искорки, – конечно, я помогу, это совсем несложно. Дай мне пару минут, я составлю список. Кое-что у меня припасено в сундуках, но для свежего состава придется заглянуть к травнику. А если ты найдешь алхимическую лавку, то загляни и туда – там бывает редкое очищенное масло, которое в горах не найти. Лютик согласно закивал, чувствуя, как план обретает плоть. - Спасибо тебе огромное. Если тебе нужно что-то особенное из города – любые безделушки, бумага или те самые духи, о которых ты когда-то давно упоминала, – только скажи. Я всё привезу. Трисс задумчиво прикусила губу, глядя на решительное лицо барда. - Договорились, Юлиан. Я подумаю, чем ты сможешь меня порадовать, а пока – жди список. Лютик выскользнул из комнаты Трисс и почти бегом бросился вниз по лестнице, торопясь на кухню. Он влетел в помещение на полном ходу и со всего размаха впечатался в чью-то широкую спину. «Да что ж это, традиция такая?» – пронеслось в голове, когда он отпрянул, едва не потеряв равновесие. - Боги, Геральт! Прости, – выдохнул поэт, виновато вскидывая руки, – который раз уже на тебя натыкаюсь… Никогда не ожидаю встретить здесь живую душу. Я уже начинаю готовить, честное слово, дай мне только отдышаться. Геральт медленно развернулся. Он стоял, скрестив руки на груди, и его тяжелый, пронзительный взгляд казался в утреннем полумраке кухни золотистым пламенем. - Я хотел зайти к тебе сам, – негромко произнес ведьмак, – ты вчера не пришел. Шрам не болит? Лютик почувствовал, как к щекам приливает жар. Он отвел глаза, суетливо поправляя манжеты. - А… это. Нет, то есть… не совсем. Просто вчера я так вымотался, что отключился, едва коснувшись подушки. А утром заметил, что мазь почти закончилась, – он запнулся, чувствуя, как ложь липнет к языку. - Ты не просил Трисс сделать новую? – Геральт слегка нахмурился, в его голосе проскользнула тень заботы, которая сейчас резала Лютика без ножа. - Попросил, конечно. Но на это нужно время, – затараторил поэт, стараясь говорить как можно непринужденнее, – так что пока приходить не буду, нет смысла переводить остатки. Да и раз я проспал всю ночь без задних ног, значит, шрам заживает. Наверное, больше и нет нужды мазать его так часто. Ведьмак внимательно вглядывался в его лицо еще несколько секунд, словно пытаясь расслышать фальшь в биении сердца барда. Наконец он удовлетворенно хмыкнул. - Хорошо. Рад, что тебе стало лучше. Геральт кивнул и вышел из кухни, оставив после себя лишь тихий шорох шагов. Лютик остался стоять посреди пустой комнаты, глядя в спину уходящему другу. Внутри всё сжалось от горечи. Почему он не сказал правду? Почему не признался, что шрам не болит уже вечность, а его визиты были лишь предлогом? Он знал почему, но признаваться в этом даже самому себе желания не было. Оставшись один, Лютик принялся за готовку, стараясь заглушить звонкое беспокойство в голове привычным грохотом посуды. Жизнь в Каэр Морхене уже вошла в свой рабочий ритм: снаружи, на заснеженном дворе, раздавались резкие выкрики Ламберта и сухой стук тренировочных мечей – там ведьмаки в очередной раз гоняли Цири по мучильне, оттачивая её грацию и выносливость. Чародейки, по обыкновению, скрылись в своих покоях. Йеннифэр наверняка выстраивала вокруг себя идеальный мир из магии и ароматов, а Трисс, как он надеялся, уже выводила на пергаменте тот самый заветный список, который станет его пропуском на волю. Где-то в глубине цитадели пребывал Весемир. Старый ведьмак был подобен самому замку – невидимый, но ощутимый в каждом камне. Лютик никогда не знал точно, чем занят старик: то ли он латал древние доспехи в арсенале, то ли перебирал пожелтевшие свитки в библиотеке. Следить за ним или вникать в его дела поэту не хотелось – авторитет Весемира внушал ему благовейный трепет, смешанный с желанием лишний раз не попадаться на глаза суровому наставнику. Лютик помешивал кашу, глядя, как над котлом поднимается пар. В этой утренней суете он чувствовал себя странно: вроде бы часть этой семьи, но в то же время – сторонний наблюдатель, который готовит себе путь к отступлению. Каждое движение ведьмаков на улице, каждый смешок Цири напоминали ему о том, что скоро этот хрупкий мир изменится, и ему нужно успеть глотнуть воздуха свободы, пока стены Каэр Морхена не стали для него клеткой из несбыточных надежд. К концу тренировки Цириллы длинный дубовый стол в главном зале был полностью готов к приёму обитателей цитадели. Лютик расставил тяжёлую глиняную посуду, и над каждой тарелкой поднимался густой пар от горячей овсянки, которую бард щедро украсил горстями припасённых с осени, чуть тронутых морозом ягод. Центр стола венчали два пузатых чайника с крепким травяным настоем и блюдо со свежеиспечёнными булочками – их сладкий, уютный аромат победно вытеснял из залы вечную сырость и запах старой пыли. Первой в зал влетела Цири. Раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и всё ещё тяжело дышащая после мучильни, она благодарно улыбнулась Лютику и тут же потянулась к горячему чаю. Следом, гремя доспехами и тихо переговариваясь, вошли ведьмаки. Ламберт, учуяв выпечку, одобрительно хмыкнул, а Эскель вежливо кивнул барду, занимая своё место. Геральт шёл последним, его взгляд на мгновение задержался на Лютике – ведьмак словно пытался разглядеть за внешней суетой поэта причину его утренней нервозности, но Лютик поспешно отвернулся, делая вид, что крайне занят расстановкой кружек. Наконец, спустились чародейки. Йеннифэр внесла в зал холодный аромат сирени и крыжовника, сразу приковав к себе внимание Геральта, а Трисс, шедшая следом, ободряюще подмигнула Лютику, незаметно коснувшись кармана платья. Список готов. Завтрак начался под аккомпанемент мерного стука ложек о тарелки. В большом зале, где обычно гуляли сквозняки и призраки прошлого, наступило редкое затишье. Ламберт что-то ворчливо доказывал Койону, Цири увлечённо рассказывала Эскелю о своём прогрессе в знаках, а Йеннифэр изящно разламывала булочку, изредка бросая на Геральта взгляды, полные скрытого смысла. Пока Лютик разглядывал Йен и Геральта, он почувствовал легкое, почти неуловимое движение рядом. Трисс Меригольд поднялась со своего места, якобы для того, чтобы дотянуться до кувшина с водой, и на мгновение оказалась вплотную к барду. Её рука скользнула по его предплечью. Это было мимолетное касание, которое со стороны могло показаться случайным, но Лютик почувствовал, как в его ладонь перекочевал туго свернутый листок пергамента, который тот поспешно убрал в карман собственного кафтана. Лютик сидел с краю, почти не притрагиваясь к еде. Он наблюдал за этой картиной – за этой странной, шумной и такой хрупкой семьёй, частью которой он так отчаянно хотел быть. Но сейчас он чувствовал себя лишним звеном в этой цепи. Глядя на то, как Геральт непроизвольно подаётся в сторону Йеннифэр, ловя каждое её слово, Лютик коснулся списка в своём кармане. Список жёг кожу даже через ткань. Это была его официальная грамота на свободу – на несколько дней вдали от этой щемящей нежности, которую Геральт дарил не ему. Когда Весемир поднялся, знаменуя окончание трапезы, Лютик понял: время пришло. Нужно ловить Ламберта, пока тот не ушёл в конюшни, и начинать их маленькую авантюру. После завтрака Лютик подкараулил Ламберта в тени перехода, ведущего к арсеналу. Ведьмак шел размашистым шагом, поигрывая тренировочным мечом. - Ламберт! Постой, – Лютик едва не запыхался, догоняя его. Ведьмак остановился и медленно обернулся, скептически вскинув бровь. - Что такое одуванчик? Если пришел петь оду моим вчерашним наставлениям, то избавь меня от этого, у меня и так уши вянут от Цириных вопросов. - Нет, я по делу, – Лютик понизил голос и воровато оглянулся на пустой коридор, – мне нужно в Аэд Гинваэль. Трисс дала список, нужно купить редкие компоненты для мази... и вообще, запасы пополнить. Геральт меня одного не пустит, а Весемир заставит ждать весны. Мне нужна твоя помощь. И конь. Ламберт усмехнулся, обнажив зубы в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку хищника. Он прислонился спиной к холодной стене и скрестил руки на груди. - Вот оно как. Решил сбежать из нашего уютного гнездышка? Не выдержал вида воркующих голубков? Как же ты всю зимовку тут будешь? - Ламберт, пожалуйста, – в голосе Лютика прорезалась непритворная усталость, – мне просто нужно... выйти отсюда. Проветрить голову. Я договорился с Трисс, она прикроет нас перед Весемиром. Скажет, что это её личное поручение. Ведьмак на мгновение задумался, глядя куда-то поверх головы поэта. - Ладно, – внезапно согласился он, – мне и самому здесь осточертело смотреть на эти кислые рожи. - Отлично, я хотел попросить коня у Койона… - Ламберт грубо перебил Лютика. - Койона в это втягивать не будем, он слишком правильный, еще пойдет советоваться с Эскелем. Возьмем моих лошадей. У меня есть запасная кобыла, она покладистая, как раз для такого наездника, как ты. Лютик просиял, но Ламберт тут же пресек его радость, ткнув пальцем в грудь. - Но запомни: если нас прижмут, я скажу, что ты меня опоил и принудил. И в городе платишь ты. За всё. За выпивку, за ночлег и за моё молчание. - Согласен! – воскликнул Лютик, – когда выходим? - Значит так, бард. Прямо сейчас уйти не выйдет – Геральт увидит нас со двора, а у него глаз как у орла, сразу почует неладное. Уйдём сразу после ужина, в ночь. Мы проскользнём к задним воротам. Я заранее выведу лошадей в нижний двор. Понял? - Понял, – выдохнул поэт, – согласен на всё. - Тогда иди и не отсвечивай. Веди себя как обычно. Если Геральт увидит твою дёрганую физиономию, он поймёт всё раньше, чем ты успеешь сказать «Аэд Гинваэль». Лютик кивнул и поспешил к себе, стараясь унять дрожь в руках. План был безумным и опасным, но мысль о том, что через несколько часов между ним и Каэр Морхеном лягут мили ночного леса, придавала ему сил. У него было время до ужина, чтобы собрать самое необходимое и в последний раз посмотреть на Геральта, зная, что ночью он исчезнет, оставив после себя лишь запах свежих булочек и пустую баночку из-под мази. Весь день тянулся для Лютика словно густая патока. Мысли о ночном побеге не давали покоя, заставляя руки дрожать, а сердце – сбиваться с ритма при каждом шорохе. Их план, хоть и казался «дырявым», но он был его единственным шансом на спасение. Лютику было плевать на огрехи; ему просто нужно было вырваться из этих стен, которые внезапно стали для него слишком тесными. Сразу после завтрака Йеннифэр увела Цири и Геральта в верхние залы. Предлог был безупречным: она хотела отработать с девочкой Ведьмачьи Знаки. Несмотря на отсутствие мутаций, Цири каким-то чудом подчиняла себе крупицы Хаоса, заставляя воздух вибрировать от мощи Аарда или вспыхивать Игни. Геральт шел следом, гордый и сосредоточенный, и Лютик чувствовал, как эта семейная идиллия вытесняет его за порог реальности. Но больше всего жалили взгляды чародейки. Проходя мимо, Йеннифэр одаривала его такими колкими, ледяными взглядами, что слова застревали в горле. В её глазах читалось безмолвное, почти брезгливое: «Уходи. Ты здесь лишний. Ты – досадная помеха в нашей жизни». Пока её не было в Каэр Морхене, Лютик гнал от себя эти мысли, греясь в лучах заботы Геральта. Но теперь, под пристальным взором фиалковых глаз, иллюзия рассыпалась в прах. Он видел, как она методично и грациозно очерчивает территорию, на которой для барда не было места. Каждый час ожидания казался пыткой. Лютик старался не попадаться никому на глаза, забившись в библиотеку или делая вид, что занят подготовкой к ужину, выискивая новые рецепты. Он чувствовал себя тенью, которая вот-вот окончательно растворится в сумерках. - Ещё немного, – шептал он себе, сжимая в кармане список Трисс, – только дождаться ужина. Только дождаться темноты. Он знал, что сегодня ночью, когда копыта коней Ламберта застучат по мерзлой земле за воротами, он не просто уедет за травами. Он уедет за собой – тем Лютиком, который не заглядывает собачьими глазами в лицо ведьмаку и не вздрагивает от запаха сирени. Передышка была ему необходима как глоток воздуха утопающему. И если ценой этого была ночная дорога через логово монстров, он готов был её заплатить. Обед прошел для Лютика как в тумане. Он механически подавал еду, стараясь превратиться в бесплотную тень, лишь бы не поднимать глаз. Каждый раз, когда его взгляд случайно пересекался с янтарными глазами Геральта, Лютику казалось, что ведьмачье чутье работает против него: что Геральт слышит слишком частый пульс, чувствует запах пота и вины, читает его отчаяние. Но ведьмак лишь коротко, почти официально кивал и снова возвращался к прерванному разговору с Йеннифэр. Лютик вновь присел на самый край скамьи, хотя прежде всегда старался занять место в центре, в гуще разговоров. Теперь же он добровольно выбирал тень, надеясь остаться незамеченным, но его взгляд, словно примагниченный, снова и снова возвращался к центру стола. Геральт вел себя непривычно. Он не просто сидел рядом с чародейкой – он ухаживал за ней с той спокойной, уверенной нежностью, которая была доступна только ему. Вот он пододвинул ей кубок, вот его пальцы на мгновение коснулись её руки, когда он передавал блюдо, а вот он склонился к её уху, чтобы что-то тихо сказать, и Йеннифэр ответила ему едва заметной, торжествующей улыбкой. Лютик замер, забыв о своей тарелке. В груди что-то мелко и болезненно задрожало. Он смотрел на них слишком долго, слишком открыто, пока реальность вокруг него не начала сужаться до этой пары. Внезапно тяжелая, горячая ладонь Ламберта мертвой хваткой вцепилась в его колено под столом. Лютик вздрогнул, едва не вскрикнув. Ведьмак сжал ногу барда так сильно, что пальцы наверняка оставили бы синяки, и резко дернул, заставляя Лютика наконец опустить взгляд в тарелку. - Ешь, одуванчик, – прорычал Ламберт ему в самое ухо, не ослабляя хватки, – дырку в них прожжешь, и тогда даже Весемир поймет, что ты задумал. Не будь идиотом, смотри в кашу. Этот грубый жест подействовал как ведро ледяной воды. Лютик судорожно вздохнул, чувствуя, как пальцы Ламберта медленно отпускают его ногу. Младший ведьмак сидел рядом, как ни в чем не бывало, яростно расправляясь со своим обедом, но его присутствие теперь ощущалось как стена, отгораживающая Лютика от остального стола. После обеда время ускорилось. Подготовка к ужину стала для Лютика своего рода обрядом прощания. Он вложил в него все свои умения, словно хотел оставить после себя след, который не сразу сотрется ароматом сирени. На огне томилось густое жаркое из оленины с можжевеловыми ягодами и дикими кореньями, по залу плыл запах чеснока, розмарина и доброго эля. К мясу он испек свежий хлеб с хрустящей корочкой и приготовил взбитое масло с травами. Когда обитатели замка собрались за столом, Лютик замер в дверях кухни, не в силах заставить себя сделать последний шаг. Картина, открывшаяся перед ним, была воплощением того уюта, о котором мечтает каждый бродяга, но для него она была пропитана ядом. Цири, раскрасневшаяся и воодушевленная, размахивала руками, описывая Эскелю какой-то сложный финт. Тот слушал её с редкой для него мягкой улыбкой, изредка кивая. В стороне от общего шума Весемир и Трисс о чем-то негромко и сосредоточенно переговаривались; старый ведьмак серьезно кивал, а чародейка время от времени бросала понимающие взгляды на Лютика, напоминая о своем списке. Видимо предупреждая о том, что Ламберт и Лютик покинут цитадель на некоторое время. Йеннифэр сидела с прямой спиной, воплощение грации и власти; она изящно поправила воротник Геральту, и этот будничный, интимный жест ударил Лютика под дых сильнее, чем копыто лошади. Геральт же… он выглядел спокойным. По-настоящему дома. В его взгляде, обращенном на чародейку, не было той мучительной вины, которую Лютик привык видеть раньше. Там было принятие. Бард почувствовал, как воздух в зале стал слишком густым и горячим. Он быстро подошел к столу, стараясь не смотреть на Геральта, чьё присутствие он ощущал кожей. Каждое движение стоило ему огромных усилий, пальцы едва не дрожали, когда он расставлял последние тарелки с дымящимся мясом. - Приятного аппетита, – голос Лютика прозвучал надломленно и тихо, почти шепотом. Он не стал дожидаться привычного «спасибо» от Цири. Он боялся, что если задержится еще хоть на секунду, если Геральт поднимет на него свои янтарные глаза и спросит что-нибудь обыденное, вся его решимость рассыплется в прах. Не поднимая головы, Лютик развернулся и почти бегом выскользнул из зала. Его шаги по каменным плитам коридора звучали как бегство. Он не видел, как Геральт на мгновение замер с поднятым кубком, провожая его странным, тяжелым взглядом, и как Йеннифэр едва заметно сузила глаза, глядя в спину уходящему барду. Для Лютика в этот момент существовал только холодный воздух двора и спасительная темнота, в которой его уже ждал Ламберт. У задних ворот его уже ждал Ламберт. Ведьмак стоял в тени, удерживая под уздцы двух коней. - Долго же ты, – прошипел Ламберт, помогая Лютику взобраться в седло, – ужин удался, судя по тому, как они там притихли. Давай, шевелись, пока они не потянулись за добавкой. Они выехали за ворота бесшумно. Каэр Морхен постепенно уменьшался, его суровые башни растворялись в ночной синеве. Холодный ветер ударил в лицо, выдувая из легких запах кухни и из мыслей – горечь последних недель. - Не оборачивайся, – бросил Ламберт, пришпоривая коня, – дорога впереди долгая. Лютик крепче сжал поводья. С каждым шагом коня расстояние между ним и Геральтом увеличивалось, и, как ни странно, дышать становилось чуть легче. Тьма поглотила их, скрыв маленькую группу в бескрайних лесах Каэдвена. Впереди был Аэдд Гинваэль, а позади – жизнь, которую Лютику нужно было ненадолго оставить, чтобы не сломаться окончательно.
