Toss a coin to your Witcher...

Сомнения и неуверенность – плохие спутники в жизни.

Они заставляют толкаться на одном месте,

а затем жалеть об упущенных возможностях.

      Долгое время они ехали в полном молчании. Ламберт не собирался останавливаться даже на секунду; он не боялся темноты и её многочисленных обитателей. Его конь, черный и сильный, привыкший слушаться малейшего движения поводьев, уверенно и ровно шел по узкой тропе, направляя идущего за ним коня. Лютику оставалось только крепко держаться в седле и из последних сил стараться не заснуть – усталость дня и нервное напряжение накатывали волнами. Тишину нарушил он сам. - Ты не будешь останавливаться в лесу? – заинтересованно произнес Лютик, оторвав взгляд от спины ведьмака. Ламберт чуть повернул голову, и в свете луны на его лице проступила характерная усмешка. - Нет, зачем? – отрезал он, – тут никого нет. Я не устал. Если ты отключишься, то так и быть, посажу к себе, чтоб ты не слетел с седла. Будешь моим трофеем. Лютик промолчал, привыкая к этой странной, колючей заботе. Он отличался от своих братьев: Геральт был молчаливым и благородным, Эскель – рассудительным и спокойным. Ламберт же казался злым, циничным и вечно недовольным, но на деле... на деле он таковым не был. За грубыми шутками и колкостями скрывался человек, который просто не умел по-другому показывать, что ему не все равно. Лютик это чувствовал и ценил больше, чем любую фальшивую любезность. - Я не сказал тебе спасибо, – тихо произнёс Лютик, обращаясь к широкой спине ведьмака. Ламберт обернулся в седле вновь, вскинув бровь в немом вопросе. - За что? Мы ещё даже до города не добрались. Рано благодарить, пока твоя задница цела, а кошелёк полон. - Я хотел сказать спасибо за те слова, что ты сказал мне вчера на кухне… – Лютик тяжело вздохнул, глядя на колышущуюся гриву своей лошади, – мне действительно нужно было это услышать. Даже если это было… в твоём стиле. Ламберт на мгновение замолчал, и лишь стук копыт и хруст снега под ногами лошадей нарушали ночную тишину леса. Затем он коротко, хрипло рассмеялся. - Ах, ты про это. Обращайся, бард. Могу ещё поорать на тебя, как на Цири – ей это здорово помогает быстрее соображать и не путаться в собственных ногах. Видимо, на тебя это тоже действует как бодрящая пощёчина. Он снова повернулся к дороге, но на этот раз его плечи выглядели не такими напряжёнными. - Не кисни, Лютик. Мы едем в город. Там будет эль и никакой фиалковой магии под носом. Считай, что это твой личный эликсир для восстановления духа, а я твоя волшебная фея, которая спасет тебя от грусти. Лютик слабо улыбнулся. Ламберт был прав: в любые времена дорога и честный разговор были лучшим лекарством от сердечной тоски.       Дорога была долгой. Они не смыкали глаз всю ночь, пробиваясь сквозь густую тьму каэдвенских лесов, где каждый хруст ветки заставлял сердце поэта уходить в пятки. Но Ламберт был неумолим: он гнал лошадей вперед, не давая ни себе, ни спутнику ни минуты слабости. Когда небо на востоке начало медленно наливаться холодным, свинцовым светом, усталость Лютика достигла предела. Ночь сменилась серым, туманным утром, и только тогда густая чаща начала редеть, уступая место каменистым предгорьям. Они ехали час за часом, пока солнце, скрытое за тяжелыми тучами, не поднялось к самому зениту. Лишь к середине следующего дня, когда Лютик уже окончательно перестал чувствовать собственные ноги и, как говорил ранее Ламберт, зад от как будто бы вечной езды в седле, на горизонте сквозь пелену мокрого снега проступили очертания города. Аэдд Гинваэль возник перед ними внезапно, словно ледяное изваяние. Огни города, едва заметные в дневных сумерках, мерцали впереди, обещая долгожданное тепло, крышу над головой и – самое главное – временное забвение. Лютик глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как расстояние, отделяющее его от Каэр Морхена и невыносимой боли, наконец-то стало достаточно великим, чтобы он мог просто закрыть глаза и на мгновение забыть обо всем. - Держись, Лютик, сейчас снимем пару комнат и завалимся спать. Только потерпи ещё немного, – в голосе Ламберта проскользнула непривычная, почти неуклюжая забота. Он видел, что бард держится на одном честном слове: голова Лютика то и дело бессильно падала на грудь, а пальцы едва удерживали поводья. Лютик невнятно кивнул, хотя слова ведьмака долетали до него словно сквозь слой ваты. Сознание путалось, превращая окружающий мир в размытые серые пятна.       Дальнейшее он помнил обрывками, будто смотрел чужой сон. Лютик шел механически, переставляя налитые свинцом ноги и не разбирая дороги. Гул городских улиц, ржание лошадей, чужие голоса – всё это слилось в монотонный шум. А затем он почувствовал на своих плечах крепкие, мозолистые руки Ламберта. Ведьмак уверенно направлял его, практически волоча на себе через узкие коридоры постоялого двора. Когда под ногами наконец перестали скрипеть ступени лестницы, Лютик ощутил долгожданное тепло закрытого помещения. Его небрежно, но не грубо толкнули на что-то мягкое. Последним, что он запомнил перед тем, как окончательно провалиться в глубокую, бездонную тьму, было ощущение того, как чьи-то руки стягивают с него тяжелые дорожные сапоги и накрывают колючим шерстяным одеялом. Аэдд Гинваэль встретил их холодом, но здесь, в этой тесной каморке, Лютик наконец-то обрел то, за чем бежал из Каэр Морхена – тишину, в которой не было ни запаха сирени, ни золотых глаз, смотрящих мимо него.       Его сон был глубоким и на редкость спокойным. Впервые за долгое время Лютика не преследовали видения золотых глаз или фиалковых теней. Сны были бессвязными, легкими и обрывистыми, словно разрозненные строки баллады, которые не нужно складывать в рифму. В них не было ни тревоги, ни щемящей боли в груди – только благословенная тишина. Когда он наконец открыл глаза, комнату уже заливал приглушенный свет зимнего солнца. Судя по теням на стенах, время давно перевалило за полдень. Лютик медленно сел на кровати, чувствуя, как тело приятно покалывает после долгого отдыха. Первым, что он увидел, был Ламберт. Ведьмак сидел в старом, скрипучем кресле у окна. Его голова была откинута на спинку, глаза закрыты, а на коленях покоились скрещенные руки. Он выглядел непривычно мирным, лишенным своей вечной колючей брони. Лютик замер, боясь пошевелиться. « - Неужели он так и просидел здесь всё это время? – пронеслась в голове изумленная мысль. Ламберт, который вечно ворчал на «неженок-бардов», променял нормальную кровать на неудобное кресло, чтобы не оставлять Лютика одного в незнакомом городе, пока тот не придет в себя.       Несмотря на усталость, ведьмак чутко среагировал на шорох одеяла. Стоило Лютику чуть шевельнуться, как веки Ламберта дрогнули, и он открыл свои янтарные глаза, мгновенно стряхивая остатки сна. - Очнулся, соня? – прохрипел он, разминая затекшую шею, – Я уже начал думать, что ты решил проспать до самой весны и сэкономить мне деньги на обедах. - Ты что, всё это время спал в кресле? – изумленно выдохнул Лютик, глядя на затекшую позу ведьмака. Ламберт в ответ лишь лениво пожал плечами, издавая костями сухой хруст. - А что мне ещё оставалось делать? Тратить деньги на две комнаты? – буркнул он, поднимаясь и потягиваясь всем телом, – ну, я немного повалялся рядом, пока ты дрых как убитый. Но я ведьмак, мне много не надо, я выспался. А остаток сна решил провести в кресле. Мало ли, ещё целоваться ко мне полезешь, представляя на моём месте Геральта. Ламберт коротко и хрипло рассмеялся. Это была типичная для него шутка – грубая, на грани фола, но в этот раз в ней не было привычного яда. Он смеялся по-доброму, скорее поддразнивая барда, чем желая его задеть. Лютик почувствовал, как к щекам прилила краска, но вместо того, чтобы обидеться, он лишь слабо улыбнулся. - Очень смешно, Ламберт. У тебя просто потрясающее самомнение, – пробормотал поэт, спуская ноги с кровати. - Какое есть, – ведьмак подошел к столу и плеснул в кружку воды, – давай, прихорашивайся, Юлиан. Солнце уже к закату клонится. Пора проверить, насколько хорош эль в этом ледяном захолустье, и найти твоего аптекаря или кого там, пока он не закрыл лавку и не ушел греть кости у очага.

***

      Лавка травника в Аэдд Гинваэле пахла именно так, как и подобает подобным местам: сушеной полынью, пылью и старым воском. Старик-хозяин, чей нос напоминал перекрученный корень мандрагоры, с подозрением оглядел вошедших: изящного, хоть и помятого с дороги барда и угрюмого ведьмака, чей медальон едва заметно вибрировал в такт магическому фону города. - Нам нужно всё по этому списку, – Лютик с достоинством выложил пергамент Трисс на прилавок, – и, пожалуйста, самого лучшего качества. Ламберт, не снимая капюшона, встал у входа, скрестив руки на груди. Его присутствие действовало на травника лучше любых угроз – старик засуетился, выставляя на стол склянки и свертки порошков. Сначала на прилавке появился экстракт чистотела. Густая, темная жидкость маслянисто блеснула в свете лампады. Следом травник извлек из-под прилавка заветную баночку с маслом белого мирта – оно пахло тонко и горько. - Корень мандрагоры есть? – подал голос Ламберт. Его резкий тон заставил старика вздрогнуть. - Только сушеный, господин ведьмак. Свежего в это время года не сыскать даже у чародеев, – пролепетал хозяин, выуживая из ящика сморщенный, напоминающий уродливого человечка корень. Лютик внимательно сверял каждую позицию со списком Меригольд: сушеная арника, лепестки календулы и, наконец, очищенный спирт в тяжелой стеклянной бутыли. Когда последняя склянка была упакована, Лютик облегченно вздохнул. Теперь у них было всё, чтобы Трисс могла сотворить мазь, которая... больше не понадобится для Лютика, если тот скажет правду Геральту, но точно пригодится самому ведьмаку в их опасном ремесле. - С тебя десять оренов, – проскрипел старик, жадно глядя на кошелек барда. Лютик расплатился, а Ламберт, дождавшись, пока поэт спрячет сумку с ингредиентами, подтолкнул его к выходу. - Ну всё, поручение выполнено, – хмыкнул младший ведьмак, когда они вышли на морозный воздух, – а теперь мы идем пить эль! - Конечно, а как иначе! – воскликнул Лютик, поудобнее перехватывая сумку с драгоценными склянками, – клянусь своей лютней, Ламберт, после этой ледяной прогулки я готов выпить целое озеро эля. Лишь бы оно было тёплым и в нём не плавали монстры. Ламберт лишь скептически повёл плечом, но в его глазах, отражавших рыжие огни засыпающего Аэдд Гинваэля, промелькнуло некое подобие азарта. - Насчёт озера не обещаю, но приличную дыру в твоём кошельке мы сегодня точно проделаем, – ведьмак кивнул в сторону покосившейся вывески, на которой красовался облезлый лис с кружкой в лапах, – идём в «Хитрого лиса». Там, конечно, публика такая, что пальцы на рукояти меча сами собой сжимаются, зато подают отличную можжевеловую настойку.       Они зашагали по узкой улочке. Зимние месяца в этих краях выдался на редкость колючими, и холод быстро пробирался под плащ барда. Когда они распахнули тяжёлую дубовую дверь корчмы, на них обрушилась волна тепла, запаха жареного сала и густого табачного дыма. В зале было шумно: наёмники спорили в углу, кто-то громко хохотал у очага, а трактирщик, здоровяк с перебитым носом, методично протирал кружки грязной тряпкой. - Занимай стол в углу, подальше от сквозняка, – скомандовал Ламберт, толкнув Лютика плечом, – а я пойду договорюсь, чтобы нам принесли чего-нибудь посущественнее этих твоих овсяных каш. Лютик примостился на лавке, чувствуя, как приятная истома разливается по телу от близости камина. Здесь, среди грубых лиц и простого людского шума, Каэр Морхен казался далёким сном. Поэт улыбнулся: впервые за долгое время он не чувствовал себя лишним. Здесь был только он, ворчливый, но надёжный Ламберт и целый вечер и ночь впереди, обещающие если не счастье, то хотя бы покой. - Ну, наконец-то ты снова улыбаешься, – Ламберт с грохотом отодвинул тяжелый стул и сел напротив поэта, наконец откидывая капюшон. Свет свечей выхватил его лицо, пересеченное шрамами, но сейчас оно не казалось угрожающим, – мы проведем здесь сутки, а завтра утром я потащу тебя обратно. Надеюсь, в Каэр Морхене не оголодают без твоего жаркого. Хотя, зная аппетиты моих братьев, Весемир наверняка сам встанет к плите. Лютик согласно закивал, не переставая улыбаться. Внутри него росло странное предвкушение. Он ждал выпивку, как избавление, но где-то на периферии сознания всплыли слова Эскеля. Тот как-то раз вполголоса предупредил барда, что Ламберт в хмелю становится не просто невыносимым, а по-настоящему агрессивным – старые обиды и ведьмачья злость выходят наружу, не сдерживаемые ничем. - Ну вот и проверим, насколько это правда, – подумал Лютик, наблюдая, как подавальщица несет к их столу два огромных запотевших жбана эля. Сейчас ему казалось, что лучшей компании для того, чтобы утопить свою тоску на дне кружки, просто не найти. Ламберт не будет жалеть, не будет сочувственно вздыхать, как Трисс, и не будет игнорировать его чувства, как Геральт. Он просто будет пить рядом, ругаться на скверный эль и, возможно, в своей ярости поможет Лютику выжечь ту нежность, что всё ещё теплилась внутри. - За твой побег, одуванчик! – Ламберт поднял кружку, и его желтые глаза хищно блеснули. Кружки столкнулись с тяжелым звоном, и Лютик сделал первый, жадный глоток, чувствуя, как холодная горечь напитка начинает свой путь к его израненному сердцу.       Вечер набирал обороты. Эль оказался на удивление крепким – из тех, что сначала согревают нутро, а потом резко бьют в голову. Ламберт пил быстро, словно хотел смыть вкус дорожной пыли и горечь ведьмачьих будней. С каждой новой кружкой его движения становились всё более резкими, а взгляд – тяжелым и недобрым. - Знаешь, что я тебе скажу, бард? – Ламберт с грохотом опустил пустую кружку на стол. Его голос стал ниже, в нем отчетливо зазвучал металл, – вы, люди, - странные существа. Вы тратите жизни на то, чтобы лелеять свои обиды и придумывать себе страдания. Вот ты... сидишь тут, смотришь на дно кружки, как на спасение. Думаешь, если уехал за двадцать миль от Геральта, то что-то изменилось? Лютик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Агрессия, о которой предупреждал Эскель, начала просачиваться наружу. Ламберт подался вперед, сокращая дистанцию. - Ты думаешь, он там сейчас страдает? – Ламберт оскалился в недоброй усмешке, – Геральт сейчас занят делом. Он с Йен. У них там великие судьбы, предназначения, магия... А ты для него – как навязчивая песенка, что вертится в голове в долгом пути. Помогает скоротать мили, пока скучно, но как только он доезжает до места назначения и видит её - эта мелодия превращается в лишний шум, который только мешает слушать дыхание чародейки. Лютик вздрогнул. Слова ведьмака били прямо в цель, в самое больное место, которое он так тщательно пытался скрыть. - Зачем ты это говоришь, Ламберт? – тихо спросил поэт, чувствуя, как хмель начинает мутить сознание. - Затем, чтобы ты перестал быть тряпкой! – Ламберт резко вскочил, задев стол, отчего кружки опасно качнулись. Соседние столы притихли, наемники начали оборачиваться, – ты бежишь от него, надеясь, что он заметит твое отсутствие. А он не заметит. Он вспомнит о тебе только тогда, когда ему захочется послушать очередную ложь о своих подвигах. Ведьмак схватил Лютика за воротник и притянул к себе. В его глазах полыхала чистая, ничем не разбавленная злость – не на Лютика, а на весь этот мир, на судьбу, на Каэр Морхен и на самого себя. - Хочешь напиться до беспамятства? Пей! – он ткнул пальцем в сторону стойки, – но не смей больше смотреть так, будто у тебя сердце вырезали. У нас, ведьмаков, его вообще нет, и ничего – живем же как-то. Ламберт резко отпустил его и снова рухнул на стул, тяжело дыша. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Лютик поправил воротник, его руки дрожали. Он понимал, что Ламберт сейчас выплескивает всё то, что копил в себе десятилетиями, и он, Лютик, просто оказался под рукой. - Еще по одной? – неожиданно спокойно спросил бард, глядя прямо в яростные желтые глаза. Ламберт замер, явно не ожидая такой реакции. Секунду он смотрел на поэта с вызовом, но затем его лицо дрогнуло, и он внезапно расхохотался – громко, хрипло, привлекая внимание всего трактира. - А ты не так прост, как кажешься, Юлиан. Лей, черт с тобой. Давай проверим, кто из нас первым свалится под этот паршивый стол.       К шестой кружке эля агрессия Ламберта сменилась странной, тягучей меланхолией. Он больше не кричал, а сидел, низко склонившись над столом, и вертел в пальцах пустую кружку из-под настойки. Его взгляд, обычно острый, как бритва, теперь казался затуманенным. - Думаешь, ты один такой, одуванчик? – вдруг глухо произнёс он, не глядя на Лютика, – думаешь, ты один тут грызёшь себе локти из-за того, что любишь того, кого нельзя? Лютик замер с поднесённой к губам чашей. Хмель мгновенно отступил, уступив место острому любопытству. - Ты о чём, Ламберт? Ведьмак хмыкнул, и в этом звуке было столько горечи, что Лютику стало не по себе. - О том, что судьба – сука. Ты сохнешь по Геральту, который смотрит на фиалки. А я... я каждое утро смотрю на Эскеля и хочу только одного: чтобы он хоть раз взглянул на меня не как на непутёвого младшего брата. В трактире на мгновение стало тише. Лютик едва не выронил кружку. - Эскель? – прошептал он, – ты и... Эскель? Ламберт резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. На секунду показалось, что он сейчас кинется на барда, чтобы вырвать это признание вместе с языком. - Забудь, – прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, – мы братья. Мы вместе проходили Испытание Травами, вместе спали на соломе в этой проклятой дыре. Он – моя семья. Единственное светлое, что осталось в этой гнилой жизни. Если я открою рот, я потеряю всё. Я стану для него уродом, Лютик. Большим уродом, чем любой утопец в болоте. Он снова рухнул на стул, закрывая лицо руками. - Это неправильно. Это против природы, против кодекса... да плевать на кодекс. Это просто невозможно. Он никогда не поймет. Для него я – Ламберт, колючий ведьмак, младший непутевый брат, которого надо поучать. А не тот, кто... – он запнулся, – кто хочет греть его руки в мороз. Лютик молчал. Боль отверженного сердца не знала границ, будь ты смертным поэтом или суровым убийцей монстров. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча ведьмака. - Значит, мы оба в одной лодке, Лам, – тихо сказал он, – плывём в тумане и надеемся не разбиться о скалы. Ламберт резко сбросил его руку, но уже без злобы. Он посмотрел на Лютика – долго, испытующе. - Проболтаешься кому – прирежу. И балладу не напишу. Сделаю так, будто ты в сугробе замерз. Понял? - Понял, – кивнул Лютик, – моё слово крепче твоей настойки. - Вот и славно, – Ламберт подозвал подавальщицу, – эй, милая! Неси ещё. Нам нужно залить это горе так глубоко, чтобы к утру мы не помнили даже собственных имён.       Как и следовало ожидать, Лютик «сдался» первым. Хмель и накопленная усталость свалили его внезапно: в один момент он еще пытался что-то доказать, размахивая руками, а в другой – его голова мягко опустилась на залитую элем столешницу. Ламберт, сохранив крупицы трезвого рассудка, лишь криво усмехнулся. Он видел, как бард, уже мало что соображая, выложил за их попойку увесистый кошель, расплатившись за это короткое мгновение честности. Ведьмак взвалил обмякшее тело Лютика на плечо и потащил его в корчму. Вид со стороны был тот еще: угрюмый, шатающийся убийца чудовищ тащит бесчувственного нарядного павлина-барда. Добравшись до корчмы, на лестнице они пару раз едва не пересчитали ступени, но Ламберту было плевать на косые взгляды постояльцев. В голове пульсировала одна мысль: если с этим парнем что-то случится, Геральт не просто оторвет ему голову – он заставит его жалеть о том, что он вообще выжил после Испытания Травами.       Чудом добравшись до их крохотной коморки, Ламберт скинул Лютика на кровать. Он снова, уже по привычке, стащил с него пыльные сапоги, а затем, едва держась на ногах, содрал собственные ботинки и тяжелый плащ. Сил на то, чтобы устроиться в кресле или искать другое место, не осталось. Ламберт рухнул на кровать рядом с бардом. В этой тесноте, среди запаха перегара и дешевого табака, они больше не были ведьмаком и поэтом. Они были двумя надломленными душами, которые этой ночью решились на невозможное – доверие. Никто в Каэр Морхене никогда не узнает о том, что было сказано в этом ледяном Аэдд Гинваэле этим вечером. Ламберт закрыл глаза, чувствуя мерное дыхание Лютика рядом. Он верил этому болтливому шуту. Почему – он и сам не знал, но эта странная вера грела не хуже эля. Впереди была дорога домой, к братьям, дитю Предназначения, к чародейкам и к тайнам, которые они теперь будут хранить вместе до самого конца.       Утро в Аэдд Гинваэле выдалось беспощадным. Серый свет, пробивавшийся сквозь мутное окно, казался Ламберту слишком ярким, а тишина в комнате – оглушительной. Голова гудела так, словно по ней всю ночь били молотом. Ведьмак с трудом сел, поморщившись от резкой боли в висках, и потянулся к походной сумке. Пальцы привычно нащупали холодное стекло флакона. Ласточка. Ведьмачьи эликсиры были созданы для исцеления ран, но Ламберт знал, что их мощная регенерация способна выжечь из крови даже самый тяжелый хмель. Он выдернул пробку зубами и залпом осушил флакон. Специфический, едкий вкус зелья заставил его передернуться. Он медленно оделся и тяжело опустился в пыльное кресло у окна. Нужно было подождать, пока магия и мутации сделают свою работу.       Постепенно «Ласточка» начала действовать. Лютик еще спал, разметавшись по кровати, а внутри Ламберта уже разгорался холодный алхимический огонь. Свинцовая тяжесть в затылке таяла, тошнота отступала, а мысли переставали кружиться в безумном танце. Мир обретал четкость, хотя реальность и воспоминания о вчерашних откровениях по-прежнему горчили на языке. Ламберт взглянул на барда. Впереди был долгий путь обратно, вверх по горным тропам, к холодным стенам Каэр Морхена. Ведьмак знал, что как только они переступят порог крепости, маски снова будут надеты. Но сейчас, в этом затишье перед дорогой, он просто сидел и слушал, как его собственное сердце замедляет бег, возвращаясь к своему обычному, размеренному ритму убийцы. - Вставай, одуванчик, – негромко прохрипел он, когда действие эликсира окончательно выровняло его состояние, – травы сами себя в замок не довезут. Ламберт бесцеремонно тряхнул барда за плечо. Когда Лютик недовольно заворочался, ведьмак отстранился и привычным движением затянул ремни ножен на спине. Сталь тихо звякнула, возвращая комнате ощущение реальности. - Боги… – Лютик со стоном попытался зарыться лицом в подушку, прячась от безжалостных лучей зимнего солнца, – во рту пустыня, а в голове будто кузница махакамская. Кажется, она сейчас просто взорвется. - Поднимайся. У нас нет времени на нытьё, – отрезал Ламберт. Он бросил взгляд на сумку, где поблескивал еще один флакон «Ласточки». На мгновение в голове мелькнула безумная мысль: что, если дать барду сделать хотя бы крошечный глоток? Ведьмачий эликсир – чистый яд для обычного человека, но он не знал другого способа мгновенно поставить этого страдальца на ноги. С другой стороны, везти в Каэр Морхен труп поэта, скончавшегося от интоксикации, в его планы не входило – Геральт за такое спасибо не скажет. - Вылезай из-под одеяла, – Ламберт подошел к столу и плеснул в кружку воды, – либо ты сейчас пьешь это и прихорашиваешься, либо я вливаю в тебя каплю ведьмачьего зелья. На ноги встанешь за секунду, но есть шанс, что до крепости ты доедешь, выплевывая собственные кишки. Лютик приоткрыл один глаз, мутно посмотрел на подозрительно пузырящийся флакон в руках ведьмака и в ужасе приподнялся на локтях. - Воды… Пожалуйста, просто воды, – прохрипел он, едва ворочая пересохшим языком, – не надо ядов. В мои планы не входило писать балладу о том, как я погиб от опохмела с последующим ведьмачьим лечением. Ламберт хмыкнул и убрал зелье, протянув Лютику кружку. - Пей и собирай свои склянки. Трисс с нас шкуру спустит, если мы разобьем хоть один флакон с этим её драгоценным маслом. Через десять минут жду у лошадей. И постарайся выглядеть живым – не хочу, чтобы местные решили, будто я тащу из города свежий труп. Лютик жадно припал к воде, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в тело. Короткая передышка в Аэдд Гинваэле подходила к концу. Впереди была долгая дорога домой, к заснеженным вершинам и тайнам, которые теперь принадлежали им обоим.

***

      Дорога обратно казалась бесконечной, но морозный воздух и мерный стук копыт постепенно выбили из Лютика остатки хмельной одури. Они ехали почти без остановок, миновав заснеженные перевалы и каменистые пустоши Каэдвена, пока над горизонтом снова не выросли знакомые, суровые шпили крепости. Каэр Морхен встретил их привычным ледяным безмолвием и серыми сумерками. Когда копыта коней гулко застучали по камням внутреннего двора, Лютик почувствовал странную смесь облегчения и нарастающей тревоги. Они вернулись. - Приехали, одуванчик. Сползай, – негромко бросил Ламберт, первым спрыгивая на землю. Лютик, чьи ноги за время пути превратились в две непослушные деревяшки, едва не рухнул в снег, но сумел удержаться за луку седла. Он покрепче прижал к себе сумку с алхимическими трофеями – единственным оправданием их самовольной отлучки. На крыльцо главной цитадели вышел Геральт. В тусклом свете факелов его фигура казалась высеченной из той же скалы, на которой стоял замок. Он молча смотрел на вернувшихся, скрестив руки на груди, и Лютик почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. Рядом с ведьмаком, кутаясь в меховую накидку, стояла Трисс. Она едва заметно кивнула им, давая понять, что её «легенда» о поручении пока держится. - Вы долго, – голос Геральта был ровным, но в нем слышался металл, от которого у Лютика по спине пробежали мурашки, – Трисс сказала, что вы уехали за ингредиентами. - Как видишь, не в бордель за девками, – огрызнулся Ламберт, проходя мимо брата и намеренно задевая его плечом, – бард привез твой мирт. Радуйся. Лютик замер под пристальным взглядом янтарных глаз Геральта, этот взгляд всё так же прошивал его насквозь, заставляя забыть все заготовленные речи. - Привет, Геральт, – тихо произнес поэт, стараясь, чтобы голос не дрожал, – мы всё купили. Он чувствовал за спиной незримую поддержку Ламберта, но здесь, под сенью старых стен, всё вчерашнее забвение Аэдд Гинваэля начало стремительно таять, возвращая его к реальности, где он снова был просто спутником великого ведьмака. Поход за свободой закончился – они вернулись домой.       Как только Ламберт миновал Геральта, из тени арсенала навстречу ему вышел Эскель. Он не кричал и не сыпал обвинениями, но по его напряжённым плечам и тому, как он сжимал рукоять меча, было ясно: эти сутки дались ему непросто. - Живой, – негромко произнёс Эскель, преграждая Ламберту путь. Он подошёл вплотную и, вопреки обычной ведьмачьей сдержанности, положил тяжёлую ладонь на затылок Ламберта, на секунду притянув его ближе, словно проверяя, не ранен ли тот. В этом жесте было столько невысказанной тревоги и почти отцовской заботы, что Ламберт на мгновение замер, перестав огрызаться. Его колючая броня дала трещину. Лютик, всё ещё стоявший у своей лошади, заворожённо наблюдал за этой сценой. После вчерашних откровений в корчме Аэдд Гинваэля он видел в этом простом движении гораздо больше, чем обычное беспокойство брата о брате. Он видел, как Ламберт на долю секунды прикрыл глаза, впитывая это прикосновение, и как дрогнули желваки на его лице. Эскель что-то тихо выговорил Ламберту, заглядывая в глаза, и тот лишь неловко повёл плечом, стараясь вернуть себе привычный дерзкий вид, но рука старшего ведьмака так и осталась лежать на его плече, ведя его вглубь крепости. Лютик сглотнул. Теперь он знал цену этому молчанию. Он перевёл взгляд на Геральта, который всё ещё стоял на ступенях, наблюдая за ним. - Идём, Лютик, – мягко позвала Трисс, спускаясь к нему, чтобы забрать сумку с травами, – ты весь продрог. Пора согреться. Бард кивнул, бросив последний взгляд на удаляющиеся спины Ламберта и Эскеля. Стены Каэр Морхена продолжали хранить секреты, и теперь Лютик был хранителем не только своей боли, но и чужой, тщательно скрытой тайны. Он медленно пошёл к теплу очага, чувствуя на своей спине тяжёлый, вопросительный взгляд Белого Волка. В его глазах было так много вопросов, но он сдержал свой порыв, сдержал, потому что знал – он не получит сегодня честного ответа, кроме тех, что бард мог заготовить заранее.       Вечер в Каэр Морхене вернул всё на свои места, но воздух в главном зале казался иным – густым от недосказанности. Пока Ламберт и Эскель скрылись в глубине крепости, Лютик, подгоняемый мягкой рукой Трисс, поднялся по ступеням. Геральт не шелохнулся, лишь едва заметный запах мокрой шерсти и старой стали коснулся барда, когда он проходил мимо ведьмака. - Юлиан, отдай сумку мне, я сразу отнесу её в лабораторию, – негромко сказала Трисс, когда они оказались в тепле коридора. Она забрала тяжелый кошель и, поймав взгляд Лютика, едва заметно сжала его локоть, – ты молодец. Отдыхай. Лютик остался один посреди коридора. Сзади хлопнула тяжелая входная дверь – Геральт вошел следом. - Лютик, – позвал он. Голос ведьмака в пустом переходе прозвучал неожиданно мягко, без той резкости, что была на морозе. Поэт замер, не оборачиваясь. Ему казалось, что если он посмотрит в эти желтые глаза сейчас, то вся стена, которую он так старательно строил в Аэдд Гинваэле вместе с Ламбертом, рухнет. - Да, Геральт? - Почему ты уехал, не сказав мне? – ведьмак подошел ближе, остановившись в паре шагов, – Ламберт - не самый надежный спутник для прогулок в метель, я уже говорил это тебе. Ты мог просто попросить меня. Лютик медленно повернулся. Он видел, как свет факела играет на серебряном медальоне Геральта, видел усталость в его складках у рта. В этот момент за спиной Геральта, в конце коридора, мелькнул подол платья Йеннифэр – она вышла из зала, словно проверяя, почему её ведьмак задержался. - Ты был занят, – ответил Лютик, и в его голосе, вопреки воле, прорезалась та самая горькая нотка, которую он пытался утопить в эле, – у тебя были дела важнее моих мазей и прогулок. А Ламберт... он оказался именно тем, кто мне был нужен. Геральт нахмурился, пытаясь осознать смысл сказанного, но Лютик не дал ему ответить. - Я устал, Геральт. Дорога была долгой. Он развернулся и ушел к своей комнате, оставив ведьмака стоять в полумраке. Этот вечер в Каэр Морхене стал первым, когда Лютик не искал утешения в чужих руках, а добровольно выбрал одиночество. За дверью своей комнаты он прислонился спиной к холодным доскам и закрыл глаза. В памяти всплыл жест Эскеля, прижимающего Ламберта к себе, и Лютик понял: в этом замке у каждого был свой шрам, который болел тем сильнее, чем больше его пытались согреть.

***

Ночь в Каэр Морхене была тяжелой и неподвижной. Геральту казалось, что он наконец отвоевал у памяти право на спокойный сон, но тишина оказалась обманчивой. В холодном мареве сна перед ним возник силуэт. Висенна. Она стояла напротив, такая же реальная, как в их последнюю встречу, но в её взгляде не было тепла. Она поджала губы, глядя на сына с той суровостью, от которой по спине продирала дрожь, не имеющая отношения к холоду. - Я просила тебя найти свое предназначение, свою судьбу, – её голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, – но разве не понятно, что помимо того, чтобы найти, нужно ещё и сберечь? Геральт нахмурился, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение пополам с тревогой. - О чем ты толкуешь? Цирилла здесь, со мной, в безопасности. Йеннифэр только приехала, она осталась со мной… Мать лишь качнула головой, и её лицо подернулось пеленой разочарования. - Ты все также слеп. Какими бы способностями ты не обладал, какими бы не были твои глаза, они так слепы к окружающим. Я не имею права говорить с тобой прямо, но оглядись вокруг. Не все рядом. Не все сейчас счастливы. Попробуй не просто смотреть, а наконец-то увидеть. Видение дрогнуло и начало рассыпаться, как пепел на ветру. Геральт рванулся вперед, пытаясь ухватить её за плечо, потребовать объяснений, но пустота поглотила всё. Он подскочил на кровати, тяжело дыша. Медальон на груди был неподвижен, но сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Лоб покрыла испарина, а пальцы дрожали, сжимая простынь. В полумраке комнаты он наткнулся на сонный, затуманенный негой взгляд фиолетовых глаз. - Снова кошмар? – тихо спросила Йеннифэр. Она приподнялась на локте, и её ладонь, прохладная и нежная, коснулась его небритой щеки. Геральт, не отдавая себе отчета, прижался к этой ладони, как кот, ищущий защиты и тепла. Ласка была необходима ему сейчас больше, чем эликсиры или сталь. - Да, снова... давно уже не было, – хрипло произнёс он, стараясь выровнять дыхание, – прости, что разбудил. Йен лишь едва заметно покачала головой, без слов говоря ему: «глупый ведьмак, ты не виноват». Она мягко потянула его на себя, увлекая обратно в тепло постели. Геральт подчинился, позволяя ей обнять себя. Когда её голова легла ему на грудь, а в нос ударил тонкий аромат сирени и крыжовника, мир начал обретать устойчивость. - Все хорошо, ты просто устал, – прошептала она, закрывая глаза, – отдохни, ещё слишком рано для подъема. Геральт закрыл глаза, слушая её ровное дыхание. Но слова матери эхом отдавались в голове: «Оглядись вокруг. Не все рядом. Попробуй наконец увидеть». Он обнимал Йеннифэр, зная, что Цири спит в соседней комнате. Но в глубине замка, в маленькой комнате, пахнущей мазью и старой бумагой, был кто-то еще. Тот, кто каждый вечер терпеливо ждал его рук, скрывая за фальшивой улыбкой свои шрамы.       На следующее утро, когда завтрак уже подходил к концу, Трисс подошла к Лютику и мягко опустила на стол перед ним прохладную керамическую баночку. От неё исходил тонкий, свежий аромат белого мирта и лесных трав. - Твой заказ готов, Юлиан, – улыбнулась она, но взгляд её оставался внимательным и профессиональным. Лютик бережно взял мазь, ощущая пальцами гладкость баночки. - Спасибо, Трисс… – он замялся, а затем добавил тише, так, чтобы не слышали остальные, – знаешь, почему-то шрам снова стал меня беспокоить. Тянет как-то… Почему такое может быть? Я думал, всё уже позади. Трисс сочувственно вздохнула и, подойдя ближе, ласково погладила его по спине, прямо там, где под одеждой скрывался рубец. - Видишь ли, Лютик, та рана была глубокой. Она затронула не только кожу, но и мышцы. Мне пришлось ушивать небольшой дефект в самой мышечной ткани, а такие повреждения капризны. Тебе становится больно от мороза – ткани сокращаются, тянут швы. Зимы в Каэдвене особенно суровы, так что холод – твой главный враг сейчас. - Черт, еще этого не хватало, – проворчал Лютик, болезненно поморщившись. Он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Геральт сидел через два места от него. Ведьмак не приступал к еде, он внимательно слушал их разговор, и в его золотистых глазах промелькнуло странное выражение – смесь узнавания и запоздалой вины. Он знал, что такое «память мышц» лучше, чем кто-либо другой. - Тебе нужно втирать её дважды в день, – продолжала Трисс, не замечая напряжения между мужчинами, – и лучше, если это будет делать кто-то другой, чтобы размять ткани как следует. Сама кожа должна стать эластичной. Лютик почувствовал, как потяжелела баночка в его руках. Вчера он бежал от этих прикосновений в Аэдд Гинваэль, а сегодня сама природа и холод Каэр Морхена загоняли его обратно. Он украдкой взглянул на Ламберта, но тот был занят спором с Койоном, демонстративно игнорируя всё вокруг. - Я справлюсь, – быстро сказал Лютик, пряча мазь в карман, – спасибо, Трисс. Мне просто нужно… просто нужно привыкнуть к этому холоду.       Весь оставшийся день Лютик старался избегать Геральта, но Каэр Морхен, несмотря на свои размеры, в морозные дни становился слишком тесным. К вечеру шрам разболелся не на шутку: холод пробирался сквозь толстые стены, и спину словно стягивало раскаленной проволокой. Слова Трисс оказались горькой правдой – старая рана требовала тепла и чужих рук. Лютик сидел в своей комнате, тщетно пытаясь дотянуться до лопатки. Он уже почти решился пойти к Ламберту – тот, по крайней мере, не стал бы задавать лишних вопросов, – но в этот момент в дверь негромко, но властно постучали. На пороге стоял Геральт. В руках он держал ту самую баночку с мазью, которую Лютик «случайно» оставил на столе в главном зале. - Трисс сказала, что тебе снова стало больно, – коротко произнес ведьмак, проходя внутрь. Он не спрашивал разрешения, он просто закрыл за собой дверь, отсекая холод коридора, – садись. Лютик замер, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. Этот ведьмак всё так же умел подчинять себе пространство одним своим присутствием. - Я сам могу, Геральт, – предпринял слабую попытку бард, но голос предательски дрогнул. - Не сможешь. Нужно размять мышцу, иначе она так и будет тянуть на каждом холоде. Снимай жилет и рубашку. Лютик подчинился. Он сел на край кровати, спиной к Геральту, чувствуя, как морозный воздух комнаты касается обнаженной кожи. Он услышал, как ведьмак откупорил керамическую баночку, и в воздухе разлился свежий, терпкий аромат белого мирта.       Когда горячие, мозолистые ладони Геральта коснулись его спины, Лютик невольно вздрогнул. Но ведьмак не отстранился. Его пальцы начали методично, с пугающей силой и одновременно нежностью втирать мазь в рубец. Геральт молчал, но это было то самое молчание, которое Лютик так любил и так ненавидел – оно было полным заботы, которую нельзя было облечь в слова. - Ты зря уехал с Ламбертом, – негромко произнес Геральт, когда его пальцы добрались до самого узла стянутых мышц, – ты мог замерзнуть. Мог наткнуться на то, с чем Ламберт не справился бы, оберегая тебя. - Он справился, – выдохнул Лютик, закрывая глаза от смеси боли и наслаждения, – и он слушал меня, Геральт. Просто слушал. Позволил мне говорить и не смел меня заткнуть. Руки ведьмака на мгновение замерли, а затем продолжили движение, но теперь они стали еще бережнее. В этой тишине Лютик вдруг понял, что запах сирени и крыжовника, так мучивший его всё это время, вытеснен горьким ароматом мирта. Здесь и сейчас, в полумраке комнаты, Геральт принадлежал не предназначению и не чародейке, а этому шраму на спине поэта. - Больше не уезжай так, – тихо попросил ведьмак, и Лютику показалось, что в этом голосе наконец-то прозвучало то, что он так долго искал, – больше не надо.