Toss a coin to your Witcher...

Когда ты сам придёшь [к врагу],

то не останешься ниже его,

но победишь гнев, преодолеешь страсть…

      Наступил новый день, новое утро. Лютик проснулся на удивление легко. Поездка в Аэдд Гинваэль, несмотря на тяжелое похмелье и пугающие откровения Ламберта, принесла свои плоды – внутри больше не выло от безысходности, осталась лишь тихая, тягучая грусть. Сегодня он решил изменить традиции. Овсянка всем порядком надоела, поэтому поэт, засучив рукава, принялся за более сложное блюдо. В печи уже доходила пышная яичница с обжаренным копченым окороком и лесными грибами, а на столе дожидались своего часа гренки, щедро политые медом и посыпанные корицей. Запах стоял такой, что даже самый безэмоциональный Эскель не устоит перед ним. Лютик расставлял тарелки, стараясь сохранять бодрость. Конечно, сердце всё ещё предательски сжималось, когда он представлял, как Геральт и Йеннифэр сейчас, возможно, хотя даже не возможно, а точно, вместе просыпаются наверху, деля утреннюю тишину на двоих. Но сегодня у него был план. Он хотел «выловить» Цири. Девочка последнее время была слишком сосредоточена на мечах и магии, её лицо становилось всё более суровым, по-ведьмачьи непроницаемым. Она впитывала всё, что давали ей старшие. Лютик чувствовал, что ей нужно напомнить о том, что мир состоит не только из стали и чудовищ, но и из музыки. - Ей нужна передышка не меньше, чем мне, – подумал он, расставляя тяжелые кубки для чая. Зал был готов. Камин весело потрескивал, вытесняя ночную сырость, а на столе дымился завтрак, способный примирить даже самых заклятых врагов. Лютик поправил свой новый, изумрудного цвета камзол, купленный намного ранее этой поездки, и замер у окна, ожидая, когда тяжелые шаги обитателей крепости возвестят о начале нового дня. Он был готов улыбаться, готов шутить и, самое главное, готов бороться за то немногое светлое, что связывало его с этой семьей.       Первой в зале появилась Йеннифэр. Она вошла бесшумно, облаченная в свое неизменное сочетание черного и фиолетового. Холодный воздух, пришедший с ней из коридоров, на мгновение смешался с ароматом жареного окорока и корицы. Лютик, вопреки своему внутреннему трепету, не отвел взгляд и не спрятался. Напротив, он расправил плечи и обернулся к чародейке с мягкой, почти искренней улыбкой. - Доброе утро, Йеннифэр, – приветствовал он её, голос его звучал ровно и чисто, – ты сегодня ранняя пташка. Надеюсь, всё в порядке? Йеннифэр остановилась, слегка удивленная таким приемом. Она привыкла к тому, что Лютик при её появлении либо начинает суетиться, либо уходит в глухую оборону, прикрываясь колкостями. Но сегодня бард выглядел спокойным, почти умиротворенным. - Доброе утро, Лютик, – ответила она, и в её фиалковых глазах мелькнуло мимолетное любопытство, – всё в порядке, запах, исходящий с кухни, заставил меня спуститься. Что это? Пахнет корицей. - Гренки с медом и корицей, – Лютик изящным жестом указал на блюдо, – решил, что ведьмачья диета из каши и вяленого мяса – это преступление против человечества. Тебе налить чаю? Я заварил свежий, с липовым цветом и мятой. - Не откажусь, – она присела за стол, грациозно сложив руки, – ты сегодня в хорошем расположении духа. Поездка с Ламбертом явно пошла тебе на пользу; возможно, Ламберту - тоже. - Дорога всегда проясняет мысли, Йен, – ответил Лютик, аккуратно наполняя её чашку дымящимся настоем. Он поставил чашку перед ней, и на мгновение их взгляды встретились. В этом коротком обмене не было обычной враждебности. Лютик вдруг понял, что сейчас ему больше не хочется тратить силы на ревность. Он просто хотел, чтобы это утро в крепости прошло без боли, и Йеннифэр, кажется, почувствовала этот настрой, ответив ему едва заметным, почти дружелюбным кивком.       Не успела Йеннифэр сделать и глотка, как тишину зала нарушили шаги и голоса. Дверь распахнулась, и на кухню ворвалась обычная утренняя «суета Каэр Морхена». Первой из так называемой «суеты», как всегда, влетела Цири. Увидев Лютика, она тут же просияла. - Лютик! Ты вернулся! Как город? Ты приготовил... овсянку? – она разочарованно заглянула в тяжелую чугунную сковороду, которую бард с победным видом водрузил на стол, но тут же увидела дымящуюся яичницу, щедро усыпанную золотистыми шкварками и сочными ломтями обжаренного окорока. Глаза девочки округлились от восторга, – ух ты! Невозможно, это не каша! - Никакой овсянки, княжна, – улыбнулся бард, – сегодня праздник живота. Садись скорее, пока все не съели. Следом за Цири вошли ведьмаки. Ламберт и Койон – от них веяло морозным воздухом и запахом стали, они вновь обучали Цириллу ведьмачьему мастерству. За ними шел Эскель, спокойный и рассудительный, а замыкал шествие Весемир, видимо они вдвоем оценивали работу младших. - Запах... неплох, Юлиан, – пробасил старый ведьмак, оглядывая стол, – кажется, сегодня ты решил нас побаловать, я правильно понимаю? Лютик кивком подтвердил слова Весемира и ярко улыбнулся. Ведьмаки расселись по своим местам. Ламберт сел рядом с Лютиком, бросив ему короткий, многозначительный взгляд, в котором читалось простое «привет». Лютик еле заметно кивнул, между ними больше не было каких-то стен, они теперь друзья. С верхнего этажа бесшумно спустилась Трисс. Слегка шурша подолом платья темно-зеленого цвета, она присела за стол рядом с Весемиром, одарив компанию мягкой улыбкой. Геральт вошел последним. Морозный воздух, принесенный им с улицы, быстро рассеялся в тепле кухни. - Доброе утро, – негромко произнес Геральт. Он скинул с себя плащ, повесив его сушиться у камина. Рядом со скамьей снял ножны с мечами, прислонив их к стене, – я решил проверить, что происходит на озере. Ламберт, утопцы разбили твою лодку, но я их перебил и твои снасти принес обратно. Геральт бросил на стол свёрток, обмотанный мокрой бечёвкой. Ламберт, который в этот момент как раз смачно откусил кусок окорока, чуть не подавился. Хорошо, что рот был занят едой, иначе словарный запас присутствующих в разы увеличился бы за счет отборных ведьмачьих ругательств. Он закашлялся, стуча себя по груди. - Ты любишь рыбачить? – удивленно спросил Лютик, который и представить себе не мог Ламберта с удочкой. Это занятие требовало усидчивости, а Ламберт ему таковым не казался. Ламберт наконец справился с куском мяса, повернулся к барду, и его лицо исказилось в яростной гримасе. - Да! Но это уже какой раз, что мои лодки ломают чертовы утопцы! – рычал он, глядя на Геральта, – я их сам прикармливаю что ли, чтобы они знали, куда идти?! Эскель тихо хмыкнул в свой кубок, а Цири захихикала, глядя на возмущенного Ламберта. Геральт же оставался невозмутимым. - Думаю, они просто мешают им подойти к берегу, вот они их и ломают, – спокойно ответил он, садясь за стол. Он занял свое привычное место рядом с Йеннифэр. Его рука на мгновение накрыла её ладонь, лежащую на столе – мимолетный, естественный жест, который больше не заставил Лютика вздрогнуть от боли. Ведьмак выглядел так, будто наконец-то выспался или сбросил с плеч тяжелый груз. Он с явным аппетитом оглядел творение Лютика. - Яичница с окороком? – Геральт поднял взгляд на барда, и в его желтых глазах промелькнула тень искренней благодарности, – спасибо, Лютик. Лютик кивнул, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Сегодня всё было правильно. Запах меда, шумный завтрак и Геральт, который выглядел по-настоящему живым. - Пожалуйста, Геральт, – ответил бард, разливая чай остальным, – ешь, пока Ламберт не решил, что ему положена двойная порция за «моральный ущерб» от поездки со мной. Ламберт в ответ только что-то невнятно проворчал с набитым ртом, а Геральт негромко рассмеялся. Это был тот самый редкий момент в Каэр Морхене, когда стены древней крепости казались не суровой защитой от мира, а настоящим домом, где каждый был на своем месте. Лютик наблюдал, как Геральт спокойно беседует с Весемиром и Трисс, как он изредка переглядывается с Йеннифэр, и понимал: сейчас между ними всё хорошо. И этот хрупкий мир стоил того, чтобы проснуться пораньше и зажарить гору окорока. Теперь оставалось только дождаться окончания трапезы и увести Цири, пока Ламберт или Йеннифэр не придумали ей новое изнурительное упражнение.       Когда завтрак подошел к концу, атмосфера в зале из празднично-сытой стала немного грустной. Трисс аккуратно отставила пустую чашку и поднялась со своего места. - Друзья, – начала она, и её голос заставил всех притихнуть, – моё время в Каэр Морхене подошло к концу. Сегодня утром я вас покидаю. Дела в Совете не терпят отлагательств, и моё отсутствие уже начали замечать. Лютик замер с чайником в руках. Он посмотрел на Трисс и почувствовал укол искреннего сожаления. Именно она была его негласным союзником всё это время, именно она вчера вручила ему ту самую мазь, ставшую мостиком к его возвращению в строй. - Уже? – Цири вскочила со стула и подбежала к чародейке, крепко её обнимая, – но мы ведь еще не до конца разобрали те знаки в старинном гримуаре! - Ты справишься, Цирилла, – Трисс ласково погладила девочку по волосам, – у тебя есть Йеннифэр и Геральт, они научат тебя всему остальному. А я обязательно вернусь, как только снега на перевалах станут чуть податливее. Геральт поднялся и подошел к Трисс. В его взгляде читалось глубокое уважение. - Спасибо тебе, Меригольд. За всё. Без твоей помощи эта зима была бы куда тяжелее. - Береги их, Геральт, – тихо ответила чародейка, и Лютику показалось, что в её глазах на секунду блеснула тень печали. Она обернулась к Лютику и едва заметно подмигнула. - Юлиан, не забывай про мазь. И приглядывай за ними всеми, у тебя это получается лучше, чем ты думаешь. Трисс направилась к выходу, сопровождаемая Весемиром, который пошел проводить её до ворот. Зал опустел наполовину, оставив после себя странное ощущение пустоты. Лютик понял: это его шанс. Пока ведьмаки обсуждали что-то между собой, а Йеннифэр задумчиво смотрела в окно вслед уходящей подруге, он подошел к Цири. - Ну что, маленькая ведьмачка, – шепнул он ей, – пока Ламберт не вспомнил про существование мечей, не хочешь немного попрактиковаться в искусстве, которое не требует пролития крови? Лютня заждалась. Цири на мгновение заколебалась, бросив быстрый взгляд в сторону Ламберта. Тот как раз увлеченно спорил с Эскелем о заточке серебряного клинка, активно жестикулируя, и явно не обращал внимания на то, что происходит на другом конце стола. - Лютня? – Цири заговорщицки улыбнулась, и её глаза озорно блеснули, – ладно, Лютик, идем. Пока он не заставил меня прыгать по столбам снова.       Они тихо выскользнули из зала, стараясь не привлекать лишнего внимания Геральта и Йеннифэр, которые всё ещё о чем-то негромко беседовали у окна. Лютик чувствовал, как в груди разливается приятное тепло: сегодня он наконец-то не был просто «обслуживающим персоналом» или «страдающим влюбленным». Он снова был наставником, другом и просто Лютиком. В комнате барда было прохладно, но уютно. В воздухе всё ещё витал аромат мази Трисс и сухих трав. Лютик бережно достал из чехла свою любимицу – лютню из светлого дерева, чьи бока нежно мерцали в лучах солнца. - Садись, – он указал Цири на табурет и протянул ей инструмент, – сегодня мы не будем учить аккорды. Сегодня я покажу тебе, как заставить струны плакать так, чтобы даже самый свирепый леший пустил слезу. Цири осторожно приняла лютню, перебирая пальцами струны. Её движения, обычно резкие и точные, сейчас стали мягкими и неуверенными. Это был разительный контраст: девушка, способная разрубить болт в полете, с трепетом держала хрупкий музыкальный инструмент. - Знаешь, Лютик, – тихо сказала она, подстраивая инструмент под его руководством, – иногда мне кажется, что в этом замке все забыли, как звучит что-то, кроме звона стали. Спасибо, что ты здесь. Лютик почувствовал, как к горлу подступил ком. Он сел рядом и накрыл её руку своей, поправляя положение пальцев на грифе. - Красота – это тоже оружие, Цири. И иногда она спасает там, где меч оказывается бессилен. Помнишь ту балладу о льве из Цинтры? Давай попробуем вступительный перебор. Они провели за занятиями больше часа. Музыка, несовершенная и прерывистая, заполняла комнату, вытесняя из мыслей Лютика образы Геральта и Йеннифэр. В этот момент существовали только он, его юная ученица и чистое, незамутненное творчество. Цири оказалась способной ученицей, её ведьмачья реакция помогала ей быстро схватывать ритм, и вскоре по коридорам Каэр Морхена поплыла робкая, но узнаваемая мелодия. Лютик смотрел на неё и улыбался. Он понимал: пока в этих стенах звучит лютня, Каэр Морхен остается живым. И ради таких моментов стоило возвращаться из любого Аэдд Гинваэля.

***

      Занятие подошло к концу, когда солнце перевалило за зенит, окрасив комнату в густые золотистые тона. Цири, напоследок осторожно коснувшись струн, с сожалением вернула лютню Лютику. - У меня пальцы горят сильнее, чем после тренировки с Ламбертом, – рассмеялась она, рассматривая покрасневшие подушечки, – но это... это было здорово. Словно в голове наконец-то стало тише. - Музыка – лучший способ разогнать тени, Цири, – Лютик бережно убрал инструмент в чехол, – иди, а то Ламберт решит, что я тебя похитил и продал в бродячий цирк. Когда Цири, весело напевая под нос мотив баллады, выскочила за дверь, в комнате воцарилась тишина. Лютик подошел к окну и вздохнул. С отъездом Меригольд из Каэр Морхена словно исчезла какая-то важная, мягкая опора.       Он решил спуститься вниз, чтобы прибраться в зале, но на лестнице столкнулся с Геральтом. Ведьмак поднимался медленно, его взгляд был задумчивым. Увидев Лютика, он остановился. - Хорошо играли, – негромко произнес Геральт, – я слышал вас. Цири... она выглядела по-настоящему счастливой, когда выходила от тебя. - Ей нужно быть просто ребенком, хотя бы иногда, – ответил Лютик, прислонившись к перилам, – сталь и знаки – это важно, но душа не должна черстветь раньше времени. Геральт промолчал, внимательно изучая лицо друга. Сейчас этот ведьмак, казалось, учился заново понимать тех, кто был ему дорог. - Трисс уехала, – наконец сказал он, – теперь нас здесь стало меньше. Весемир ворчит, что припасы на исходе, а Йеннифэр... она сегодня весь вечер планирует провести в библиотеке. Лютик заметил, как Геральт замялся, словно хотел предложить что-то еще, но не решался. - Если хочешь, вечером можем посидеть у камина, – добавил ведьмак, отводя взгляд, – без баллад и пафоса. Просто... посидеть. Лютик почувствовал, как сердце предательски екнуло. Это приглашение, такое простое и неловкое, значило для него больше, чем любая изысканная ода. Он кивнул, стараясь сохранить голос ровным: - Приду, Геральт. Только захвачу того вина, что мы с Ламбертом «случайно» нашли в Аэдд Гинваэле и также совершенно «случайно» прикупили пару тройку бутылок с собой. Думаю, оно нам сегодня пригодится.       Обед и ужин в этот день прошли в вязком, приглушённом молчании. Без ярких волос и мягкого голоса Трисс Каэр Морхен словно разом потерял какую-то часть своего уюта. Даже всегда шумная Цири ела неохотно, то и дело поглядывая на пустое место за столом, где ещё утром сидела чародейка. Ночь опустилась на Каэр Морхен, укрыв крепость тяжёлым снежным саваном. Замок погрузился в ту глубокую, гулкую тишину, которая наступает лишь тогда, когда затихают последние споры ведьмаков, а Цири, утомлённая тренировками и музыкой, засыпает в своей комнате. Йеннифэр, как и говорила, скрылась в библиотеке за стопками древних манускриптов, оставив зал в распоряжении теней и угасающего огня. Лютик спустился вниз, стараясь не скрипеть ступенями. В руках он сжимал ту самую бутылку вина из Аэдд Гинваэля. Геральт уже ждал его. Он сидел в низком кресле у камина, вытянув длинные ноги к огню. В полумраке его фигура казалась частью древнего камня, и только отблески пламени, танцующие в золотых глазах, выдавали в нём жизнь. - Я думал, ты передумал, – негромко произнёс ведьмак, не оборачиваясь. - Барды никогда не отказываются от вина и хорошей компании, Геральт, – Лютик присел на соседнее кресло, которое обычно занимал Ламберт, и ловко откупорил бутылку. Он разлил густую, тёмно-красную жидкость по двум увесистым кружкам. В воздухе тут же разлился терпкий аромат вишни и пряностей. Геральт принял кубок, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Лютика, и этот контакт в ночной тишине показался поэту оглушительным.       Они долго сидели молча. Это не было тем тяжёлым молчанием, от которого хочется бежать. Напротив, оно было уютным, как старый дорожный плащ. Слышно было только, как потрескивают поленья и завывает ветер в дымоходе. - Спасибо, что занимаешься с ней, – вдруг сказал Геральт, глядя на огонь, – с Цири. Она... она становится слишком похожей на нас. Слишком много думает о смерти и долге. Твоя музыка возвращает ей то, что мы у неё отнимаем. - Она удивительная девочка, – Лютик сделал глоток, чувствуя, как тепло вина разливается по телу, – в ней столько жизни, Геральт. Иногда мне кажется, что она – единственное, что удерживает всех нас здесь вместе. Геральт наконец повернул голову и посмотрел на Лютика. В этом взгляде не было ведьмачьей суровости, только странная, непривычная мягкость. - Не только она, Лютик. Поэт замер. Он хотел пошутить, хотел перевести тему и на качество вина, но слова застряли в горле. В отблесках камина лицо Геральта казалось почти человеческим, лишённым той вечной маски мутанта. - Ты тоже удерживаешь это место, – продолжил ведьмак, и его голос стал ещё тише, – без твоей болтовни, без твоих вечных жалоб на холод и без этой яичницы с окороком... Каэр Морхен был бы просто могилой. Лютик почувствовал, как в груди что-то болезненно и сладко сжалось. Он смотрел на Геральта, на его шрамы, освещённые огнём, и понимал, что этот вечер – именно то, ради чего он возвращался. Без чародеек, без монстров, без предназначения. Только они двое, огонь и вино, которое медленно смывало все обиды. - Не думал, что яичница с окороком так сильно на тебя подействует, – усмехнулся Лютик, пытаясь за шутливым тоном скрыть то волнение, что предательски участило его пульс, – знай я это раньше, я бы кормил тебя ею на завтрак, обед и ужин ещё во время нашего первого совместного путешествия. Глядишь, и баллады мои ты бы критиковал куда мягче. Геральт издал звук, похожий на короткий смешок – редкое и бесценное явление. Он сделал глоток вина, прикрыв глаза, словно смакуя момент. - Дело не в еде, Лютик, – ответил он, вновь устремляя взгляд на танцующие языки пламени, – а в том, что ты единственный, кто пытается сделать это место нормальным. Весемир видит в этих стенах крепость, Ламберт – клетку, Йеннифэр – лабораторию или временное убежище. И только ты видишь в Каэр Морхене дом. Даже твоя яичница... она напоминает о том, что жизнь – это не только кровь на снегу и подготовка к очередной войне, – Геральт повернул голову, и его взгляд замер на лице поэта, – иногда это просто завтрак. Лютик почувствовал, как в горле встал ком. Он всегда знал, что Геральт ценит его преданность, но слышать это так прямо, в тишине уснувшего замка, было почти невыносимо прекрасно. Поэт поспешно отпил из кружки, чтобы спрятать за ней смущённую улыбку.       Они снова замолчали, но теперь это молчание было наполнено чем-то новым. Лютик смотрел, как блики огня играют на серебряном медальоне Геральта, и понимал: сегодня, в этот тихий час у камина, он получил от ведьмака признание, которое стоило тысячи самых громких од. - Мы сможем продолжить наши тренировки? – спросил Лютик, и его голос, вопреки стараниям, прозвучал неуверенно. Он замялся, вертя кубок в руках, – знаю, что теперь забот у тебя поприбавилось… – он не назвал Йеннифэр по имени, но намек повис в воздухе так же отчетливо, как запах дыма, – но, может быть, хотя бы пару раз в неделю? Мне бы не хотелось совсем растерять ту форму, которую я с таким трудом набрал под твоим присмотром. Лютик ожидал чего угодно: холодного отказа, резонного замечания о нехватке времени или простого ведьмачьего «хм». Но Геральт лишь медленно повернул голову, и в его взгляде не было раздражения – только глубокое, спокойное внимание. - Йеннифэр здесь не для того, чтобы забирать моё время у друзей, Лютик, – ровно произнес Геральт, и от этого слова – «друзей» – у барда внутри что-то потеплело, – тренировки важны. Особенно сейчас, когда зима обещает быть долгой. Ведьмак сделал еще глоток вина и кивнул, словно подтверждая свои мысли. - Мы продолжим. Каждое второе утро, до того момента, как Цири уйдет на «мучильню» к Ламберту. Я не хочу, чтобы ты забыл, как держать кинжал, пока учишь её держать лютню. Геральт чуть подался вперед, и свет камина подчеркнул резкие тени на его лице. - И еще, Лютик… – он помедлил, подбирая слова, – не думай, что её приезд что-то изменил в моих обязательствах перед тобой. Ты здесь не гость. Ты – часть этого места. И моих тренировок тоже. Лютик почувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи последние дни, окончательно растаяло. Он широко улыбнулся – впервые за этот вечер открыто и легко. - Значит, послезавтра на рассвете? – уточнил он, – только обещай не бить меня слишком сильно, Геральт. Я всё-таки поэт, мои руки – мой хлеб. - Постараюсь, – хмыкнул ведьмак, и в уголке его рта снова промелькнула та самая редкая, почти незаметная улыбка, – но яичница с окороком не спасет тебя от пробежки по двору, если будешь лениться. На эти слова Лютик искренне рассмеялся.       Тишину у камина нарушил мягкий, едва слышимый шелест ткани и тонкий, пронзительный аромат сирени и крыжовника, который мгновенно вытеснил запах вишни и дыма. Лютик замер с полуулыбкой на губах, чувствуя, как внутри всё привычно сжалось. Йеннифэр стояла на лестнице, окутанная полумраком. Её глаза в свете гаснущих углей казались двумя фиалковыми искрами. Она не выглядела рассерженной, скорее – спокойной и по-хозяйски уверенной в своем праве на этот вечер. - Геральт, – её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась та непреклонная нотка, которой невозможно было противостоять, – уже поздно. Даже ведьмакам нужно отдыхать, если они собираются завтра тренировать львёнка из Цинтры. Геральт медленно поднял голову, и Лютик увидел, как его взгляд мгновенно изменился. Та мягкость, что предназначалась барду, сменилась глубоким, сосредоточенным вниманием, направленным только на неё. - Да, Йен. Ты права, – ведьмак допил остатки вина и поставил кружку на стол недалеко от них. Он поднялся, его высокая фигура на мгновение заслонила от Лютика свет камина. Геральт обернулся к поэту и коротко кивнул, подтверждая их уговор. - Послезавтра, Лютик. На рассвете. Не забудь. Йеннифэр подошла ближе, положила ладонь на плечо Геральта и бросила на Лютика мимолетный взгляд – не злой, но ясно дающий понять, что аудиенция окончена. - Доброй ночи, Лютик, – произнесла она с легкой, почти снисходительной улыбкой, – и спасибо за завтрак. Он был… впечатляющим. Они ушли вместе, и Лютик слушал, как их шаги затихают на лестнице, унося с собой то редкое тепло, которое он только что ощущал. Он остался один у догорающего камина с пустой бутылкой вина и остывающим кубком. Ночи в Каэр Морхене по-прежнему были долгими и холодными. Лютик вздохнул, глядя на то место, где только что сидел Геральт. Ему было больно, но в этой боли больше не было отчаяния. У него было обещание встречи на рассвете. И на сегодня этого было достаточно.       Лютик медленно поднялся по лестнице, чувствуя, как ночная прохлада замка вновь пробирается под камзол. Он вошёл в свою комнату, прикрыл дверь и, не зажигая свечи, присел на край кровати, погрузившись в вязкую тишину. Он уже начал расстёгивать пряжки, когда в коридоре раздались знакомые тяжёлые шаги. Они остановились прямо у его порога. Последовал короткий, уверенный стук. - Войдите, – выдохнул Лютик, чувствуя, как сердце предательски ускорило бег. Дверь открылась, и в комнату вошел Геральт. Он не выглядел спешащим, несмотря на то что Йеннифэр ждала его. Ведьмак молча прошел к столу, безошибочно отыскал в полумраке баночку с мазью из белого мирта и подошел к кровати. - Снимай рубашку, – не терпящим возражений тоном произнес он, – шрам нужно обработать. Ты ведь сам не дотянешься, как следует не разотрешь, а Трисс предупреждала: на холоде мышцы будет тянуть. Не забывай об этом. Лютик растерянно подчинился, чувствуя, как по спине пробежал холодок от зимнего воздуха. Он сел спиной к ведьмаку, едва дыша. Геральт привычно зачерпнул мазь. Его пальцы, согретые у камина, коснулись кожи Лютика. Ведьмак начал втирать состав в рубец, но на этот раз движения его были более глубокими и настойчивыми. Его ладони медленно и методично разминали зажатые мышцы спины, выгоняя из них накопившуюся от холода и напряжения боль. - Я думал, ты уже ушел к ней... – негромко проговорил Лютик, прикрыв глаза от странной смеси боли и облегчения. - Успею, – коротко бросил Геральт, не прерывая своего занятия, – тебе нужно быть в форме к послезавтрашнему утру. Если мышца окончательно огрубеет, ты не сможешь даже лютню держать, не то, что кинжал или меч. Лютик вздрогнул и обернулся через плечо, едва не сбив руку ведьмака. - Меч? Но мы тренировались только на кинжале! Геральт на мгновение остановился, его золотистые глаза блеснули в полумраке комнаты. - Я решил, что обучить тебя драться с мечом в руках будет тоже полезно, – спокойно ответил он, возвращаясь к массажу, – кинжал хорош в подворотне, но на тракте длинная сталь дает больше шансов. Тем более, у тебя неплохая координация.       В комнате пахло миртом и ведьмачьим спокойствием. Геральт работал молча, с той пугающей сосредоточенностью, которую он обычно приберегал для починки доспехов. Когда он закончил, он еще на мгновение задержал ладонь на плече Лютика, словно проверяя, ушло ли напряжение. - Теперь ложись спать, – Геральт закрыл баночку и поставил её на стол, – и больше не надейся, что оно заживет само. Он кивнул и бесшумно вышел, оставив Лютика в темноте. На душе у барда было непривычно тихо. Ведьмак нашел время. Даже когда его ждала чародейка, он выбрал эти минуты, чтобы помочь ему. Лютик натянул рубашку, всё ещё чувствуя тепло чужих ладоней на своей коже, и долго смотрел на дверь, гадая, какой клинок Геральт выберет для их тренировки.          Следующий день пролетел незаметно, словно на одном дыхании. Лютик хлопотал на кухне, Весемир ворчал на Ламберта за нечищеную конюшню, а Геральт и Йеннифэр всё утро провели на заснеженном дворе, по очереди наставляя Цири: один – в искусстве уклонения, другая – в тонкостях концентрации Хаоса. Со стороны могло показаться, что ничего не изменилось, но Лютик чувствовал это кожей: атмосфера в Каэр Морхене стала иной. Тяжёлое напряжение последних недель наконец-то выветрилось из углов цитадели, уступив место странному, почти забытому ощущению дома. Самой настоящей, шумной и колючей семьи. Уже к моменту, когда завтрак уже почти был готов, Лютик резко услышал: - Лютик! – звонкий крик Цири и резкий хлопок снежка об оконное стекло заставили поэта подпрыгнуть на месте. Он едва не выронил половник, с опаской глядя на заледеневшее окно, по которому медленно сползала снежная клякса. - Пойдём на улицу! – Цирилла прижала лицо к стеклу, смеясь и маша ему рукой, – там снежная битва, против Эскеля, Ламберта, Геральта и Койона - нет шансов! Мне нужен союзник! Лютик сначала картинно схватился за сердце, изображая крайнюю степень испуга, но, увидев сияющие глаза девочки, тут же расплылся в улыбке. Это было именно то, чего не хватало – немного детского безумия. - Иду, княжна! Спасение уже в пути! – крикнул он в ответ. Быстро убрав томящееся овощное рагу с прямого огня на край плиты, чтобы оно не пригорело, Лютик заметался по кухне. Он накинул подбитый мехом плащ, обмотал шею длинным шерстяным шарфом и натянул вязаные перчатки, которые Ламберт едко называл «бабьими», но которые отлично спасали от каэдвенской стужи.       Выбежав во двор, он сразу попал в эпицентр событий. Снег летел со всех сторон, Ламберт задорно ругался, пытаясь попасть в Геральта, а Эскель, построив небольшое укрепление, методично обстреливал всех подряд. По всей видимости Йеннифэр решила не принимать участия в этой битве и покинула двор раньше. - За Цинтру и за лучший завтрак в этом замке! – провозгласил Лютик, зачерпывая полную горсть пушистого снега и становясь плечом к плечу с Цириллой. Этот день обещал быть самым светлым за всю зиму. И Лютик, чувствуя, как мороз щиплет щеки, а смех Цири наполняет двор, окончательно понял: он на своем месте. - Цири, нужно идти напролом! Бери снежки в обе руки и побежали на Эскеля! Нужно пробить их щиты! – заливался смехом Лютик, лихорадочно вылепляя снаряды. Цири, воодушевленная его боевым кличем, набила полные пригоршни снега и, издав воинственный возглас, бросилась в атаку вслед за бардом. Эскель, до этого момента сохранявший ведьмачье хладнокровие за своим снежной баррикадой, явно не ожидал такого отчаянного натиска. - Огонь! – скомандовал Лютик, и на старшего ведьмака обрушился настоящий град белых комьев. Эскель едва успевал прикрываться руками, смеясь и пытаясь отступить. Лютик, войдя в раж, не заметил, как поскользнулся на обледенелой плите, и с размаху приземлился в глубокий сугроб, подняв целое облако снежной пыли. Цири тут же остановилась, заходясь от хохота и указывая на него пальцем. Тут в малышку резко прилетел снежок, пущенный точной рукой Ламберта. Снег рассыпался по её плечу белым фейерверком. - Простите, княжна, сами отвлеклись! – захохотал Ламберт, уже занося руку для следующего броска, – на войне не зевают! Ламберт швырнул еще один снежок, но Цири, мгновенно сгруппировавшись, ушла в сторону мягким перекатом, как на настоящей тренировке. Зато Ламберт не успел насладиться своим преимуществом: в ту же секунду на него обрушился настоящий ураган атак. Геральт вступил в бой на стороне Цири, метая снежки с такой скоростью и силой, что Ламберт только и успевал втягивать голову в плечи. - Эй! Геральт, это нечестно! Ты мутант или снегометательная машина?! – вопил Ламберт, пытаясь отбиться. Но численный перевес был не на его стороне. Лютик, высунувшись из своего сугроба, начал прицельно обстреливать Ламберта снизу, а Цири добавила жару с фланга. В итоге, после мощного «залпа» Белого Волка, Ламберт не удержал равновесия и с громким ругательством рухнул спиной прямо в тот же сугроб, где уже барахтался поэт. - Добро пожаловать в ряды проигравших, Лам, – пропыхтел Лютик, отряхивая шапку от снега, – места много, располагайся. Ламберт, весь в снеге, посмотрел на смеющегося Геральта, на торжествующую Цири.       Эскель решил, что пора восстановить справедливость. Со спокойной, едва заметной улыбкой он подошел к сугробу и, протянув Ламберту свою огромную ладонь, одним мощным рывком выдернул младшего брата из снежного плена. - Хватит прохлаждаться, Ламберт. Ведьмаки в сугробах не валяются, если они не мертвы, – хмыкнул Эскель, отряхивая плечо брата от налипшего снега. Ламберт, почувствовав поддержку, тут же воспрял духом. - Наконец-то! Хоть кто-то помнит о братской солидарности! – он хищно прищурился, глядя на Лютика, который всё ещё пытался привести в порядок свой шарф, – а ты, бард, слишком много болтал про «пробитие щитов». Эскель, не дожидаясь ответа барда на остроты Ламберта, зачерпнул целую охапку пушистого снега и, словно невзначай, обрушил её прямо на голову Лютика. Поэт не успел даже охнуть, как превратился в подобие заснеженного садового гнома. Снег попал за шиворот, заставив Лютика смешно задергаться и издать какой-то нечленораздельный писк. - Это за тактику, – пояснил Эскель, уже вовсю вылепляя новые снежки вместе с Ламбертом, – напролом ходят только те, у кого в запасе есть вторая жизнь. - Цири, спасай! – прокричал Лютик, пытаясь выковырять снег из ушей, – они объединились! Это заговор профессиональных убийц против одного бедного деятеля искусств! Цирилла, увидев, что теперь против них выступает слаженный дуэт Ламберта и Эскеля, тут же заняла оборонительную позицию рядом с Геральтом. Койон с коротким боевым кличем перемахнул через невысокую каменную кладку и приземлился рядом с Эскелем и Ламбертом. - Трое на трое – это уже похоже на честный бой! – воскликнул Койон, сгребая снег широкими ладонями, – Лам, бери левый фланг, Эскель, прикрывай! Мы покажем этим «деятелям искусств», как держать оборону!       Теперь силы уравнялись. Против мощи Геральта, азарта Цири и стратегических (хоть и не всегда удачных) планов Лютика встала сплоченная ведьмачья троица. Койон, Ламберт и Эскель действовали как единый механизм: пока Койон отвлекал на себя внимание Геральта, метая снежки с точностью арбалетных болтов, Ламберт и Эскель методично «выкуривали» Лютика и Цири из-за их укрытия. - Геральт, они используют ведьмачью тактику перекрестного огня! – прокричал Лютик, пригибая голову, когда над его ухом со свистом пролетел очередной снаряд от Койона, – сделай что-нибудь! Используй Знак... ну, хотя бы Аард, чтобы сдуть их крепость! - Никаких Знаков в снежной битве, Лютик! – рассмеялся Геральт, ловко уворачиваясь от двойного броска Эскеля, – только ловкость и холодный расчет!       Двор Каэр Морхена превратился в настоящее поле боя. Снег стоял столбом, заглушая звуки ветра. Цири, воодушевленная поддержкой отца и друга, крутилась волчком, уходя от атак Койона, и тут же отвечала меткими бросками. В какой-то момент Лютик, вооружившись огромным комом снега, выскочил из-за спины Геральта и с криком «За свободу творчества!» ринулся на Ламберта. Тот, не ожидая такой прыти от поэта, попятился, споткнулся о ногу Койона и оба они, увлекая за собой Эскеля, повалились в очередную снежную кучу. - Победа! – закричала Цири, вскидывая руки вверх. Сегодня в этой древней цитадели воцарился хаос, но это был самый счастливый хаос, который эти стены видели за сотни лет.       Веселье достигло своего апогея, когда из огромного сугроба первым показался Ламберт, отплевывающийся от снега и яростно стряхивающий его с волос. За ним, посмеиваясь, выкарабкались Эскель и Койон. Все трое выглядели так, будто только что сразились с ледяным великаном и проиграли. Цири, задыхаясь от смеха, привалилась к плечу Геральта. Сам ведьмак выглядел непривычно: его седые волосы были густо усыпаны снегом, а щеки раскраснелись от мороза и беготни. Он посмотрел на Лютика, который, несмотря на промокший плащ и сбившийся шарф, сиял ярче зимнего солнца. - Кажется, объявлено временное перемирие, – пробасил подошедший Весемир. Старый ведьмак всё это время стоял в дверях, и по его лицу было видно, как сильно он дорожит этим редким моментом абсолютного единения своих «волчат», – идите в зал, пока не превратились в ледяные статуи. Лютик, твое рагу уже, должно быть, требует внимания. - О боги, рагу! – Лютик спохватился и, смешно размахивая руками, бросился к дверям кухни, – если оно подгорело, я объявлю вам всем кулинарный бойкот на неделю! Вся компания, толкаясь и продолжая подначивать друг друга, повалила в тепло замка. В главном зале их ждал ярко пылающий камин. Плащи и перчатки были развешаны у огня, а воздух быстро наполнился паром от сохнущей одежды и ароматом пряных трав.       Рагу всё ещё томилось на краю плиты, наполняя зал густым ароматом, Лютик и Цири то и дело позвякивали посудой, быстро раскладывая на столе приборы. Ламберт, всё ещё взъерошенный и мокрый, занял место на огромной медвежьей шкуре, брошенной прямо перед камином. Он сел ближе всех к пляшущим языкам пламени, вытянув длинные ноги и подставив ладони к огню. От его промокших штанов и куртки уже начал подниматься едва заметный пар. Несмотря на близость жара, Ламберта начало бить крупной дрожью – мороз, снег и, как следствие, ледяная вода сделали своё дело. Он пытался скрыть это, плотнее прижимая локти к бокам, но его плечи предательски вздрагивали. Эскель, сидевший на скамье чуть поодаль, молча наблюдал за младшим братом. Он знал, что у Ламберта есть проблемы с холодом, он и без того постоянно мерзнет. Без лишних слов он поднялся, на ходу стягивая с себя свою тяжелую, подбитую овечьим мехом шерстяную кофту. Оставшись в одной рубахе, он подошёл к камину. - Эй, ты чего?.. – буркнул Ламберт, когда заметил подошедшего к нему старшего брата. Эскель не ответил. Он просто набросил тёплую вещь на плечи брата и твердо, по-хозяйски прижал ладони к его лопаткам, заставляя Ламберта вдеть руки в рукава. Кофта была ему велика, она пахла кожей, полынью и тем особым спокойствием, которое всегда исходило от Эскеля. - Надень и не ворчи, – спокойно произнёс Эскель, опускаясь на край шкуры рядом с ним, – мне не нужно, чтобы ты слёг с лихорадкой. Ламберт на мгновение замер, но потом как-то непривычно покорно закутался в кофту, почти спрятав в высоком вороте подбородок. Он перестал огрызаться и просто привалился плечом к плечу старшего брата, который сел рядом с ним. - Спасибо, - чуть ворчливо произнес Ламберт. Эскель лишь потрепал его по влажным волосам, задержав руку на его плечах. Геральт и Йеннифэр устроились в креслах поодаль от ведьмаков, также греясь от яркого пламени камина. Это было то самое мгновение идеального покоя, когда никто никуда не спешит, а старые обиды кажутся мелкими и неважными на фоне этого большого, общего тепла.          Постепенно на столе был выставлен обед. Лютик выставил чугунный котел с пышным овощным рагу – густым, ароматным, приправленным можжевеловыми ягодами, несколько чайников с заваренным травяным настоем из шиповника, гору жареного подсоленного хлеба и нарезанное тонкими ломтями сало. Эскель поднялся с пола и подошел к Лютику, склонившись к нему. - Ты можешь ему, – шепнул он, кивнув в сторону все еще дрожащего Ламберта, который грелся у огня, – сделать чай с медом? Мы, кажется, привозили пару банок. Он продрог до костей. Лютик сразу же кивнул, понимающе улыбнувшись. Он отошел к кухонному столу, отыскал банку с густым янтарным медом и подготовил для Ламберта особый напиток, заварив его покрепче. Эскель же вернулся к Ламберту, протягивая ему руку. - Пойдем, переоденешься. Твоя одежда насквозь мокрая. Глянем, если что у меня теплые вещи, у тебя же тут вечно ничего нет. Тот лишь рычал в ответ, отмахиваясь, как от назойливой мухи: - Не нужно за мной, как за ребенком следить! Я ведьмак, я не мерзну! Но голос его дрожал, а бледные губы выдавали обман. Эскель лишь хмыкнул, не обращая внимания на его ворчание, и, подхватив Ламберта под локоть, повел в сторону лестницы. - Вот бугай пристал-то! – продолжал брыкаться Ламберт, но Эскель держал его мертвой хваткой, буквально затаскивая в комнату. Хватка у старшего ведьмака была стальной – не вырвешься, не пустив в ход Знаки. - Ты самый настоящий ребенок, – вздохнул Эскель, прикрывая за собой тяжелую дверь и отсекая шум замка. Ламберт в ответ лишь яростно сверкнул желтыми глазами. Ему нестерпимо хотелось швырнуть в брата чем-нибудь тяжелым, желательно подсвечником, но он лишь со звоном откинул крышку своего сундука. Внутри царил хаос, отражающий натуру хозяина: обрывки ремней, точильные камни и горы тряпья, которое когда-то называлось одеждой. Ламберт не любил покупать вещи. Он мог носить штаны, протертые до состояния пергамента, и рубашки с рваными манжетами, которые давно пора было отправить в мусорную корзину. Ему было глубоко плевать на то, что о нем подумают другие, от него главное – выполнить заказ и плевать в каком виде. Эскель подошел ближе и брезгливо подцепил пальцем край серой рубахи, лежащей сверху. - Почему ты не покупаешь себе новые вещи? Это всё уже не одежда, а самые настоящие тряпки, – фыркнул он, ругаясь на младшего, – на них живого места нет от дыр. - Да мне не нужна новая одежда! Кому не плевать? – рычал Ламберт, вырывая рубаху из рук брата, – я вообще не планировал переодеваться, само бы на мне высохло у камина. Там, между прочим, рагу Лютика на столе стынет, а ты тут лекции по этикету читаешь! Эскель лишь устало потер переносицу, глядя, как Ламберт пытается натянуть на мокрое тело еще более ветхую и дырявую сорочку. - Сиди здесь и не рыпайся. Сейчас я принесу тебе что-нибудь приличное. Эскель вышел, а через пару минут вернулся, неся охапку своих вещей – чистых, пахнущих сухой полынью и старой кожей. Он бросил их на кровать перед братом. - И вообще, вещи нужно хотя бы иногда полоскать в воде. Кровь бы хоть смывал, она на твоих куртках уже коркой взялась, – снова принялся ворчать Эскель, наблюдая за Ламбертом. Ламберт, продолжая сердито сопеть и что-то бормотать про «заботливых нянек», начал переодеваться. Вещи Эскеля были ему заметно велики: широкие плечи рубахи сползали, а рукава шерстяной кофты пришлось подвернуть в несколько слоев. Ламберт был куда суше и ниже своего старшего брата, и в его одежде он выглядел почти сиротливо, потерявшись в избытке ткани. Однако тепло, исходившее от сухой шерсти, быстро уняло дрожь. Это вынужденное переодевание, несмотря на всё ворчание Ламберта, было единственным, что спасало его от ледяного оцепенения. Он натянул кофту Эскеля, которую тот дал ему ранее, пряча подбородок в высоком воротнике, и на мгновение замер, чувствуя себя странно защищенным в этом чужом, слишком большом наряде. - Ну, что? Так теплее? – Эскель позволил себе легкую, едва заметную улыбку, глядя на то, как Ламберт буквально утопает в его огромной шерстяной кофте, пытаясь унять остатки дрожи. Старший ведьмак подошел ближе и по-отечески поправил сбившийся воротник на плече брата. Вид Ламберта, закутанного в чужие вещи не по размеру, был настолько непривычным и домашним. Эскель не мог насмотреться на то, как Ламберт продолжал прятаться в его одеждах. - Да, спасибо, – буркнул Ламберт. Его голос всё еще звучал ворчливо, но в нем уже не было прежней колючей ярости. Он коротко глянул на Эскеля, и в этом взгляде на секунду промелькнула искренняя, бесхитростная благодарность, которую он так тщательно скрывал ото всех, – теперь-то можно пойти обедать? У меня в желудке пусто, я чувствую, как он уже слипся внутри. - Идем, – Эскель кивнул и первым направился к двери, пропуская младшего вперед. Ламберт шел следом, забавно шурша слишком длинными штанинами и то и дело поправляя сползающие рукава. Когда они спустились в зал, Лютик уже разливал по тарелкам густое, дымящееся рагу. Увидев Ламберта в одежде Эскеля, бард на секунду замер с половником в руке, но, поймав предостерегающий взгляд старшего ведьмака, благоразумно решил оставить шутки при себе. Ламберт плюхнулся на свое место, потянулся к чаю с медом, который приготовил Лютик, и впервые за долгое время выглядел почти довольным жизнью. Тепло чужой одежды и забота брата подействовали на него лучше любого ведьмачьего эликсира. Лютик присел на край скамьи рядом с Ламбертом только тогда, когда убедился, что котел опустел наполовину, а все присутствующие сосредоточенно заработали ложками. Он не выдержал и снова скользнул взглядом по фигуре ведьмака, который в огромной кофте Эскеля казался почти уютным, если не считать его обычного выражения лица. Ламберт тут же почуял этот взгляд и «зыркнул» на барда так выразительно, что Лютику не нужно было обладать ведьмачьим чутьем, чтобы прочесть немое: «Только вякни – и ты труп». Поэт лишь примирительно кивнул, пряча улыбку в своей кружке, но внутри у него всё пело. Знание того, что скрывается за этой колючей броней, делало происходящее почти волшебным. - Как тебе мёд? – вкрадчиво поинтересовался Лютик, а затем, подавшись ближе к плечу ведьмака, прошептал так, чтобы слышал только он, – это Эскель попросил добавить тебе мёда побольше. Сказал, ты совсем продрог. Ламберт картинно закатил глаза, издав звук, средний между вздохом и рычанием. Эскель вечно превращался в его «няньку», стоило им обоим оказаться на зимовке под одной крышей. Старший брат словно чувствовал своим долгом следить за тем, чтобы Ламберт был сыт, сух и не нажил себе горячку по собственной глупости. Конечно, Ламберт никогда бы не признался в этом вслух, особенно под пристальным взором Геральта или Йеннифэр, но это внимание не было ему неприятно. Скорее, он просто не знал, как на него реагировать. В жестоком мире ведьмаков забота была редкой валютой, и только Эскель умудрялся проявлять её так просто и искренне, не требуя ничего взамен. Ламберт сделал большой глоток горячего чая, чувствуя, как мед мягко обволакивает горло. - Слишком сладко, – буркнул он, но кружку не поставил, продолжая греть о неё ладони, – и кофта колется. У него всегда были паршивые вкусы в одежде. Лютик лишь понимающе хмыкнул, видя, как Ламберт еще глубже зарылся подбородком в высокий воротник «колючей» кофты, которую теперь явно не собирался снимать до самой ночи. - Ну-ну, – тихо посмеялся Лютик, не в силах сдержать торжествующего блеска в глазах, и тут же получил чувствительный толчок локтем в бок. - Я тебя точно побью, пока никто не видит, – прорычал Ламберт, насупившись. Однако в этом рычании не было и капли его обычной ядовитой угрозы. Скорее это звучало как попытка сохранить лицо перед самим собой. Он сидел, закутанный в огромное шерстяное плечо Эскеля, сжимая в ладонях кружку с «нянькинским» чаем, и выглядел настолько безобидным, насколько вообще мог выглядеть ведьмак школы Волка. Лютик лишь ойкнул, потирая бок, но улыбку так и не убрал. Он знал, что Ламберт его не тронет. Здесь, среди запаха рагу и треска камина, суровый убийца монстров позволил себе быть просто человеком, о котором заботятся, а бард – быть тем, кто этот уют охраняет. Ламберт снова припал к чаю, пряча лицо за паром, а Лютик вернулся к своей тарелке.          Так и прошел обед – в уютном шуме столкнувшихся ложек и негромком ворчании Ламберта, который, несмотря на все свои протесты, выпил чай до последней капли. Остаток дня в Каэр Морхене тянулся лениво и спокойно, словно сама крепость решила дать своим обитателям передышку после утренней снежной баталии. Снаружи снова повалил густой снег, окончательно скрыв следы их битвы и затянув двор белым снегом, а внутри всё дышало миром. Лютик провел послеполуденные часы, приводя в порядок кухонную утварь и напевая под нос новые строчки, которые ложились на бумагу на удивление легко. Геральт и Эскель устроились в арсенале, занятые неспешным ремонтом снаряжения; звон инструментов доносился оттуда мерно и успокаивающе. Цири примостилась в библиотеке у ног Йеннифэр, и чародейка, отложив свои сложные фолианты, тихо рассказывала девочке что-то, не связанное с магией или войной. Ужин прошел в том же духе – без примечательных событий, но в какой-то особенной, домашней тишине. Ламберт так и не снял кофту Эскеля, хоть она и продолжала «колоться», и сидел за столом необычайно притихший. К вечеру в зале Каэр Морхена горел лишь один камин, бросая длинные тени на стены. Расходясь по комнатам, обитатели крепости обменивались короткими пожеланиями доброй ночи. Наконец-то под сводами замка воцарился настоящий, глубокий покой.          Рассвет едва коснулся ледяных узоров на окнах Каэр Морхена, когда Лютик, борясь с отчаянным желанием нырнуть обратно под одеяло, всё же заставил себя подняться. Тело ныло после вчерашних снежных забав, а сонное сознание настойчиво твердило, что нормальные люди в такой час еще видят десятый сон. Стараясь не шуметь, он натянул плотный жилет и схватил подсвечник. Крошечный огонек свечи дрожал в его руке, выхватывая из темноты коридора суровые камни и застывшие тени. Лютик медленно спускался по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, чтобы не разбудить Цири раньше времени – её мучения на «мучильне» с Ламбертом начнутся чуть позже, а сейчас было его время. Время, обещанное Геральтом. В главном зале было пусто и гулко, но от камина всё ещё тянуло едва уловимым теплом. Геральт уже ждал его у выхода во внутренний двор. Ведьмак стоял совершенно неподвижно, полностью экипированный, словно и не ложился вовсе. Его серебряный медальон тускло блеснул в свете свечи Лютика. - Ты опоздал на три минуты, – негромко произнес Геральт, но в его голосе не было раздражения, только сухая констатация факта. - Для поэта, Геральт, три минуты – это мгновение, потерянное в поисках рифмы, – прошептал в ответ Лютик, ставя свечу на стол и пытаясь унять дрожь в пальцах, то ли от холода, то ли от предвкушения. Ведьмак кивнул на дверь, за которой выл морозный ветер. - Идем. Пока Цири спит, у нас есть время. Сегодня проверим, насколько твои руки помнят тяжесть стали, а не только струн.

Лютик глубоко вдохнул, поправил пояс и шагнул вслед за широкой спиной ведьмака в синие сумерки двора. Он знал, что этот час будет тяжелым, но осознание того, что Геральт ждал именно его, грело лучше любого костра.