Toss a coin to your Witcher...

Ожидание удара, страшнее самого удара…

      На заснеженном дворе Каэр Морхена царил предрассветный сумрак. Морозный воздух обжигал легкие. Геральт выбрал ровную площадку и жестом велел Лютику достать кинжал. - Начнем с базы, – негромко произнес ведьмак, обходя поэта по кругу, – твои движения стали лучше, но ты всё ещё делаешь ошибки. Кинжал – это не меч. Лютик крепче сжал рукоять. Он уже кое-что умел, тренировки с Геральтом не прошли даром, но до ведьмачьей ловкости было далеко. Он встал в стойку: ноги чуть согнуты, корпус развернут, кинжал зажат обратным хватом – сталь прикрывала предплечье. - Нападай, – скомандовал Геральт. Лютик сделал резкий выпад. Движение было быстрым, но ведьмак лишь едва заметным уходом с линии атаки увернулся. - Слишком много замаха, – сухо прокомментировал Геральт, – ты открываешь бок. Кинжал должен быть коротким и жалящим, как укус змеи. Снова. Лютик повторил атаку, стараясь бить короче. Он двигался вокруг Геральта, пытаясь найти брешь в его защите, но ведьмак стоял непоколебимо. Геральт внимательно следил за каждым шагом барда, оценивая баланс, распределение веса и то, как Лютик дышит. - Хорошо, – Геральт внезапно сделал обманное движение рукой, заставив Лютика вскинуть кинжал для блока, – но не забывай про ноги. Ты замедляешься, становишься предсказуем. Ведьмак подошел ближе, поправляя локоть Лютика. - Ты стал двигаться увереннее. Но помни: если ты достал кинжал, значит, всё уже пошло не так. Это оружие последнего шанса. Либо ты бьешь точно, либо бежишь. Геральт отступил назад, удовлетворенно кивнув. - На сегодня с кинжалом хватит. Мышцы разогрелись. Теперь возьми это. Он протянул Лютику учебный меч – более легкий и короткий, чем ведьмачий, но все равно ощутимо тяжелый для непривычной руки. - Пришло время узнать, как ты сможешь использовать в бою настоящее оружие, – произнес Геральт, и в его глазах блеснул азарт наставника, – принимай стойку, Лютик. Посмотрим, чему ты научился, пока чистил овощи. Ноги шире, центр тяжести ниже. Меч – это твой щит и твой «клык» одновременно. Геральт двигался медленно, давая Лютику возможность среагировать, но даже в этой неспешности чувствовалась сокрушительная мощь. Лютик старался: он отражал удары, слыша тяжелый стук дерева о дерево, делал шаги в сторону, пытаясь удержать дистанцию. Однако ошибки лезли одна за другой. - Локоть! Не прижимай его к ребрам, потеряешь замах! – выкрикивал Геральт, – и не смотри на мой клинок, смотри мне в глаза, читай мое намерение! Лютик тяжело дышал, холодный воздух обжигал горло. В какой-то момент, после очередной связки блоков, Геральт намеренно раскрылся. Это была секундная брешь в его защите, оставленная специально, чтобы проверить реакцию поэта. Лютик, ведомый азартом и отчаянием, шагнул вперед, совершая короткий рубящий выпад. Геральт не стал уклоняться. Он лишь слегка сместил корпус, позволяя деревянному лезвию Лютика остановиться в дюйме от своей шеи. - Стой. Замри, – тихо произнес ведьмак. Лютик застыл. Его руки дрожали от напряжения, а край учебного меча почти касался пульсирующей жилки на шее Геральта. В предрассветных сумерках золото глаз ведьмака было совсем рядом. - Чувствуешь? – Геральт смотрел прямо на него, его голос был лишен угрозы, – ты достал меня. В реальном бою я бы уже истекал кровью. Это и есть уверенность, Лютик. Ты можешь нанести удар. Но Лютика внезапно прошиб холодный пот. Осознание того, что его оружие – пусть и тренировочное – находится так близко к горлу самого дорогого ему человека, ударило сильнее любого меча. Он резко отпрянул, едва не выронив рукоять, и его лицо побледнело. - Боже... Геральт! – голос барда сорвался на испуганный шепот, – прости, я... я не должен был. Я мог тебя ударить! А если бы я не рассчитал силу? А если бы это была настоящая сталь? Он попятился, глядя на свои руки так, будто они совершили преступление. - Прости меня, пожалуйста. Я не хотел... я просто... Геральт спокойно шагнул к нему и твердо положил руку на плечо, прерывая этот поток извинений. - Успокойся. Ты сделал именно то, что должен был сделать ученик. Ты нашел брешь. Если ты будешь бояться навредить врагу, ты никогда не защитишь себя. - Но ты же не враг, – выдохнул Лютик, всё ещё не в силах унять дрожь. - На тренировке – враг, будь на моем месте Ламберт, он бы бил тебя за каждую ошибку – отрезал ведьмак, – переведи дух. Твои извинения приняты, но больше не смей извиняться за меткий удар. На сегодня закончим. Иди в тепло, скоро Цири проснется. Лютик кивнул, всё еще чувствуя фантомную тяжесть меча у чужой шеи. Этот урок уверенности оказался для него куда более глубоким и пугающим, чем все предыдущие. - Но как же Цири с ним тренируется? – удивленно выдохнул Лютик, вытирая пот со лба, – неужели Ламберт так жесток с ней? Я видел, как она падает, как он кричит на неё… Мне порой кажется, что он её просто ненавидит. Геральт, уже убиравший тренировочный меч, на мгновение замер. Взгляд его стал далёким, словно он видел не заснеженный двор, а призраки прошлого в этих самых стенах. Он коротко и сухо усмехнулся. - Жесток? Нет, Лютик. Сейчас Ламберт с ней – сама мягкость. Ведьмак повернулся к барду, и в его глазах промелькнула тень воспоминаний о временах, когда Каэр Морхен ещё не был руинами. - Его так тренировали мы с Эскелем, когда были моложе, а он был примерно возраста Цири, – негромко произнёс Геральт, – мы не давали ему спуску. Никаких «почти» или «прости». Если он ошибался – он получал удар. Если он плакал – он получал два. Мы знали, что если он не научится чувствовать боль здесь, на тренировочном дворе, то на первом же заказе монстр не просто причинит ему боль, а вырвет сердце. Лютик невольно поежился, представив маленького, озлобленного Ламберта под градом ударов старших братьев. - Ламберт помнит это, – продолжил Геральт, – поэтому он так кричит. Он пытается вытеснить её страх своим голосом. Он требует от неё невозможного, потому что знает: мир ведьмаков не прощает слабости. То, что ты называешь жестокостью, для него – единственный способ её защитить. Геральт подошел к Лютику и забрал у него меч, аккуратно укладывая его в стойку. - Цири сильнее, чем кажется. И она знает, что за каждым ругательством Ламберта стоит его желание видеть её живой. - Вы заставляли его плакать? – тихо, с какой-то детской обидой за того маленького Ламберта, спросил Лютик. Он представил, как этот колючий, вечно огрызающийся ведьмак когда-то был мальчишкой с разбитыми коленями и шрамами не только на теле, но и на душе. Геральт остановился и посмотрел на Лютика сверху вниз. В его взгляде не было раскаяния, лишь спокойное принятие того, как устроен этот мир. - Лютик, ты слишком переживаешь. Это нормально, – ровно ответил он, – в учении здесь без слез и синяков невозможно. Если ты не прольешь слезы на тренировочном дворе, ты прольешь кровь на тракте. Ведьмак положил руку на плечо барда, и его голос стал чуть тише, глубже. - Мы не ставили целью причинить ему боль ради нашего удовольствия или чтобы принизить его. Но в Каэр Морхене, как и сотни лет назад, правила не меняются: либо ты учишься стоять до конца, либо ты не ведьмак. Ламберт выжил, потому что мы были к нему беспощадны. И Цири выживет по той же причине. Геральт подтолкнул его в сторону входа в цитадель. - Тем более, когда Ламберт совсем ослабевал, – продолжил Геральт с тенью улыбки, которую можно было заметить только при таком близком расстоянии, – потому что до последнего скрывал свои простуды, с ним постоянно сидел Эскель. Он буквально не отходил от него. Геральт негромко хмыкнул, вспоминая те далекие зимы. - Поэтому на его слезы Эскель всегда реагировал слишком остро. Видимо, у них это осталось с тех пор. Наверное, именно поэтому Ламберт со мной может покусаться или нахамить Весемиру, а Эскеля никогда не трогает. Знает, что тот видел его в такие моменты, о которых Ламберт предпочел бы забыть. Геральт легонько подтолкнул Лютика к дверям, ведущим в тепло замка. - Иди грейся. И не забивай себе голову старыми обидами. Ламберт на нас не в обиде. По крайней мере, не за это. Лютик кивнул, кутаясь в плащ. Он понимал правоту Геральта умом, но сердце поэта всё равно саднило от мысли, что за силу в этой крепости всегда приходилось платить детскими слезами. На лестнице он обернулся и посмотрел на пустой двор, где через час Ламберт снова будет кричать на Цири, спасая ей жизнь единственным способом, который он знал. Теперь он понимал ту невидимую связь между ведьмаками еще лучше: за каждым грубым словом Ламберта и за каждым спокойным жестом Эскеля стояли годы общего холода, общих слез и негласной, колючей преданности.       Лютик вернулся на кухню, всё еще прокручивая в голове слова Геральта. Теперь, когда в голове он вспоминал то, как Ламберта кутался в огромную кофту Эскеля, или как старший ведьмак молча подкладывал младшему лучший кусок мяса, он понимал: это не просто привычка. Это история выживания, написанная кровью и спрятанная за грубыми шутками. Когда же Ламберт переступил ту грань между братскими отношениями? Да и почему же так вышло? Не уж-то Эскель и вправду был единственным, кто так переживал за него во всем этом мире. Утро окончательно вступило в свои права. В коридорах послышалась возня – проснулась Цири. Вскоре на кухню заглянул Ламберт, уже полностью экипированный для тренировки. Он выглядел хмурым (впрочем, как и всегда до первого глотка чая), но, заметив Лютика, лишь коротко кивнул. - Чего застыл, подсолнух? – проворчал он, проходя к столу, – дай чего-нибудь горячего, пока я не замерз на этом проклятом дворе окончательно. Лютик молча налил ему густого, пряного настоя, в котором плавали палочки корицы и кусочки имбиря. Ламберт обхватил кружку пальцами и на мгновение зажмурился от удовольствия. - Геральт сказал, что ты его сегодня утром «припугнул», – внезапно произнес ведьмак, приоткрыв один глаз, – приставил меч к горлу Белого Волка? Смело. Или глупо. Решил, раз уж не мой, то и ничей? - Я не хотел, – Лютик виновато опустил взгляд на разделочную доску, – это вышло случайно. Ламберт хмыкнул, и в этом звуке послышалось нечто похожее на одобрение. - Эй, завязывай, я шучу, а случайностей не бывает так просто, бывают только возможности. Если смог достать его один раз – сможешь и второй. В дверях появилась Цири. Она выглядела сонной, но решительной. - Я готова, – объявила она, поправляя перевязь меча. - Вижу, – Ламберт допил напиток одним глотком и повел Цири во двор, – идем, мелкая. Сегодня будем отрабатывать «пируэт». Если свалишься – заставлю Лютика петь тебе колыбельную вместо ужина. Цири испуганно-весело округлила глаза и поспешила за наставником. Лютик проводил их взглядом, чувствуя, как замок наполняется своим привычным, жестким, но по-своему справедливым ритмом. Он подошел к окну и увидел, как Койон, уже вышедший во двор, на ходу поправляет Цири воротник плаща.       На заснеженном дворе были только Ламберт и Койон, которые вывели Цири на «мучильню». Остальные ведьмаки в тренировке не участвовали: Геральт и Эскель были заняты своими делами внутри крепости, а Весемир и вовсе предпочитал держаться подальше от шума. Йен в основном никогда не присутствовала на занятиях Цири во дворе. - Как я и сказал, сегодня отрабатываем «пируэт», – объявил Ламберт, скрестив руки на груди. Взгляд его янтарных глаз был холоден и требователен, – если начнешь крутиться, как волчок, который поймал пса, я тебя вышвырну отсюда. - А если не получится? – с ноткой неуверенности спросила Цири, принимая стойку и чувствуя тяжесть меча в руках. - Значит, будешь падать, пока не получится, – отрезал Койон, становясь напротив нее с деревянным тренировочным мечом. Койон был более спокойным, чем Ламберт, но не менее требовательным наставником. Тренировка началась. Ламберт стоял в стороне, командуя и поправляя каждое движение Цири, а Койон имитировал атаки. Двор наполнился резкими выкриками, свистом рассекаемого воздуха и тяжелым хрустом снега под ногами. - Уворачивайся! Не стой столбом! – кричал Ламберт, когда Койон наносил очередной удар, – твоя жизнь зависит от каждого движения! Цири старалась: её движения были быстрыми, но не всегда точными. Она падала, поднималась, отряхивалась от снега и снова вставала в стойку. Койон был неумолим – он не давал ей передышки, имитируя всё более сложные и быстрые атаки. - Молодец, – неожиданно произнес Ламберт, когда Цири, измотанная и запыхавшаяся, смогла провести идеальный блок, который мог бы спасти ей жизнь в реальном бою, – теперь повторяем. Десять раз подряд без ошибок. Цири посмотрела на наставников. Она была уставшей, но в её глазах не было отчаяния, только чистая ведьмачья решимость. - Хорошо, – выдохнула она, – продолжим. Двор снова наполнился звоном тренировочных мечей и криками наставников. В этот час ковалась сталь характера юной ведьмачки под присмотром двух суровых мастеров своего дела. Тренировка продолжалась, и напряжение во дворе нарастало. Койон двигался плавно, почти лениво, но его удары были выверены до дюйма. Он не стремился сбить Цири с ног, он заставлял её чувствовать дистанцию. - Спина! – рявкнул Ламберт, когда Цири на долю секунды замешкалась после разворота, – ты подставляешь позвоночник под удар, Цирилла! Ещё раз! Девочка тяжело дышала, пар вырывался из её рта, мгновенно растворяясь в морозном. Волосы выбились из-под кожаного шнурка, лицо раскраснелось, а пальцы в тонких перчатках уже плохо слушались, сжимая рукоять. Койон сделал резкий выпад в сторону её колена. Цири успела среагировать, уходя в нижний блок, но Ламберт тут же оказался рядом и слегка толкнул её ногой в плечо, отчего она потеряла равновесие и рухнула в снег. - Медленно! – Ламберт навис над ней, загораживая серое небо, – Койон - не утопец, он не будет ждать, пока ты сообразишь, куда деть свои ноги. Ты должна была уйти в перекат, а не стоять и любоваться своим блоком. Вставай! Цири стиснула зубы. В глазах на мгновение закипели злые слезы обиды, но она подавила их. - Я готова, – прохрипела она, поднимаясь и снова вскидывая меч. Койон одобрительно кивнул Ламберту. Тот лишь едва заметно дернул углом рта – это было высшим проявлением похвалы, которое он мог позволить себе на тренировочной площадке. - Хорошо. Теперь связка: пируэт, уклонение, контратака в шею, – скомандовал Койон, – Ламберт будет страховать сзади. Начинаем на счет три. Следующий час превратился в бесконечный танец стали и воли. Цири падала ещё десятки раз, её колени были в синяках, а мышцы горели, но она не просила о пощаде. Ламберт и Койон работали в паре идеально: один давил психологически, не давая расслабиться ни на секунду, другой шлифовал её технику, превращая хаотичные движения в смертоносную грацию. Когда Ламберт наконец поднял руку, сигнализируя об окончании, Цири просто опустила меч и замерла, пошатываясь. - На сегодня достаточно, – проворчал Ламберт, отводя взгляд, чтобы она не видела в нем тени гордости, – иди к Лютику. Пусть даст тебе чего-нибудь горячего. И скажи ему, чтобы не смел тебя жалеть, иначе завтра я привяжу к твоим ногам по кирпичу для «улучшения баланса». Цири вымученно улыбнулась и, волоча меч за собой, побрела к дверям цитадели. Койон и Ламберт остались во дворе, провожая её взглядами. - Она делает успехи, Лам, – тихо заметил Койон, вытирая пот со лба. - Делает, – нехотя согласился Ламберт, поправляя кофту Эскеля, которую он так и не снял, – но не говори ей об этом. Нам нужно, чтобы она выжила, а не чтобы она заважничала. Пойдем, уверен, в замке уже пахнет чем-то съедобным.       Пока Лютик возился на кухне, Цири сидела на краю стола, всё ещё не сняв тренировочный жилет, и с жаром размахивала руками, едва не задевая пузатый чайник. - Лютик, ты не поверишь! – воскликнула она, сделав внушительный глоток из кружки и тут же обжёгшись, – ай! В общем... Ламберт сказал, что я молодец! Прямо так и сказал! Лютик, который в этот момент старательно натирал медный таз, отложил тряпку и с притворным изумлением всплеснул руками. - Неужели? Наш колючий Ламберт расщедрился на похвалу? Должно быть, сегодня в лесу сдох как минимум один волколак, – рассмеялся поэт, – ну-ка, расскажи подробнее, прежде чем он войдёт и начнёт уверять, что ему это просто послышалось. - Он был такой серьёзный, – продолжала Цири, сияя от гордости и прижимая ладони к горячим бокам кружки, – мы отрабатывали пируэт с Койоном, и я... я просто почувствовала, как нужно сместить вес. Ламберт даже не рявкнул в этот раз! Он просто кивнул и сказал, что я молодец. Лютик смотрел на девочку и видел в её глазах ту самую искру уверенности, которую в неё по капле вбивали ведьмаки. - Я в тебе и не сомневался, – мягко сказал Лютик, подливая ей ещё травяного взвара, – только не вздумай хвастаться перед ним в открытую. Ведьмаки – народ странный: если он поймёт, что ты размякла от похвалы, завтра заставит тебя отбивать мечом град из камней. - Не заставлю, – раздался от двери ворчливый голос Ламберта. Он вошёл в кухню вместе с Койоном, стряхивая снег с плеч, – но если она продолжит так громко трепаться, я решу, что у неё осталось слишком много лишних сил, и мы вернёмся на двор прямо сейчас. Цири тут же спрятала улыбку за кружкой, а Лютик заговорщицки подмигнул ей, замечая, как Ламберт старательно отводит взгляд, скрывая довольную усмешку. - Когда уже можно будет поесть? Я голоден как пёс! – проворчал Ламберт, демонстративно принюхиваясь к содержимому котла. Даже их неожиданно сформировавшийся дружеский союз не изменил его привычки ворчать на повара всякий раз, когда желудок начинал требовать своего. - Ещё немного, и я всё принесу, – отозвался Лютик, не оборачиваясь и ловко орудуя половником, - хватит мельтешить под руками. Отнесите пока чай и свежие булки в зал, хоть делом займётесь. Ламберт что-то невнятно буркнул, но спорить не стал, а то еще лишат завтрака, придется воровать у старших. Он подхватил тяжёлый поднос с теплой выпечкой и чайником. Койон, усмехнувшись, взял оставшиеся приборы, и оба ведьмака направились к столу. - Идём, Цири, – позвал Койон девочку, – пока Ламберт не съел всё стратегическое преимущество в виде булочек ещё по дороге. Лютик проводил их взглядом, улыбаясь про себя. Оставшись один на кухне, Лютик с особым усердием раскладывал сочные, поджаристые куски свиной грудинки на огромное общее блюдо, стараясь, чтобы золотистая корочка выглядела максимально аппетитно. Через минуту он торжественно внес мясо в зал. Как раз в этот момент на лестнице показался Геральт, а следом за ним, грациозно поправляя манжеты, спустилась и Йеннифэр. Даже Белый Волк не смог сдержать одобрительного кивка, а чародейка, вдохнув густой аромат специй, едва заметно улыбнулась – такое пиршество в стенах Каэр Морхена было редкостью. Вернувшись на кухню, Лютик подхватил тяжелую кастрюлю с тушеной капустой, обернув ручки полотенцем, и принес её к столу, водрузив в самый центр. Густой пар с легкой кислинкой яблок и тмина окутал присутствующих, окончательно пробуждая звериный аппетит. - Сегодня ты превзошел сам себя, Лютик, – негромко заметил Геральт, пододвигая стул для Йеннифэр. - Налетай! – скомандовал бард, наконец усаживаясь на свое место рядом с Ламбертом. Ламберт, уже вовсю орудовал вилкой, Эскель и Койон молча, но с явным удовольствием принялись за еду, а Цири, подражая старшим, положила себе внушительную порцию, счастливо сияя глазами. Завтрак начался в теплой, почти семейной атмосфере.       Лютик внезапно поймал себя на том, что его взгляд снова и снова возвращается к Ламберту. Ведьмак сидел за столом, сосредоточенно расправляясь с грудинкой, и на его плечах всё так же красовалась та самая массивная шерстяная куртка Эскеля. Она всё ещё была ему великовата, и Ламберт выглядел в ней непривычно «домашним». Лютик не выдержал. Наклонившись к самому уху ведьмака, он тихо, одними губами, прошептал: - Ты же вчера ворчал, что она ужасно колючая. Неужели привык? Ламберт замер с вилкой в руках. Он медленно повернул голову и посмотрел на Лютика таким взглядом, от которого у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Казалось, он сейчас либо перевернет стол, либо действительно зарычит на весь зал. Но Лютика, привыкшего к этим ведьмачьим «спецэффектам» за время их поездки, это ничуть не напугало. Он лишь озорно прищурился, ожидая очередной колкости. Однако вместо резкого ответа Ламберт вдруг отвел глаза, уткнувшись в свою тарелку, и буркнул так тихо, что Лютик едва расслышал: - Он подарил мне её. Сказал, что у него есть другая, а эта мне нужнее... Вот и ношу. Лютик едва не выронил нож. Такого признания он точно не ожидал. В этой короткой фразе, произнесенной с показным безразличием, крылось столько скрытой привязанности, что барду на мгновение стало неловко за свое любопытство. Он украдкой взглянул на Эскеля, который в этот момент о чем-то спокойно переговаривался с Койоном, и понял: для Ламберта эта «колючая» куртка теперь была дороже самого изысканного шелка. Лютик лишь понимающе кивнул и молча пододвинул к Ламберту блюдо с капустой, решив больше не испытывать его терпение. Лютик молча вернулся к своей порции, но еда больше не занимала его мыслей. На душе было странно: радость перемешивалась с тягучей, знакомой грустью. Он видел этот едва уловимый блеск в глубине глаз младшего ведьмака – ту самую искру непривычного тепла, которую Ламберт так отчаянно пытался затушить напускной грубостью. Лютик знал этот взгляд. Знал, каково это – дорожить каждой мелочью, каждым жестом того, кто тебе бесконечно дорог, но оставаться запертым в рамках «братства» или «дружбы». Видеть, как Ламберт кутается в эту куртку, словно в единственную защиту от всего мира, было больно. Бард понимал: для ведьмака этот подарок Эскеля был не просто одеждой, а негласным разрешением быть слабым, быть согретым, быть важным. В эту зимовку Каэр Морхен видел много драм, но эта тихая сцена за завтраком тронула Лютика сильнее героических баллад. Он посмотрел на Геральта, который сидел рядом с Йеннифэр, и почувствовал, как его собственная куртка стала ему внезапно тесна. Лютик понимал Ламберта как никто другой в этом зале: они оба были мастерами прятать свои израненные сердца за масками – один за колкими шутками, другой за бесконечными песнями. - Мы в одной лодке, Ламберт, – подумал он, отпивая горячий чай, – только у тебя есть его куртка, а у меня – лишь этот кусок мяса и право смотреть со стороны.       После завтрака, когда зал опустел и в нём воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев, Лютик остался, как он думал, один, собирая со стола посуду. Он был погружён в свои мысли, пока в воздухе внезапно не сгустился знакомый аромат сирени и крыжовника. Йеннифэр возникла рядом бесшумно. Она не стала церемониться и перекрыла ему путь к кухне, сложив руки на груди. Её фиалковые глаза, обычно холодные, сейчас полыхали опасным, колючим светом. - Послушай меня, Юлиан, – её голос был тихим, но в нём звенела сталь, от которой у барда по спине пробежали мурашки, – мне порядком надоело ловить твои взгляды. Эти твои собачьи, полные тоски глаза, прикованные к Геральту всякий раз, когда ты думаешь, что никто не видит. Ты думаешь, ты мастер маскировки? Для меня ты прозрачен, как дешевое стекло. Лютик открыл рот, чтобы что-то возразить, но чародейка сделала шаг вперёд, заставляя его попятиться к стене. - Ещё один такой брошенный взгляд, ещё одна сцена немой драмы, и моё терпение лопнет, – продолжала она, и её губы искривились в опасной улыбке, – и тогда я мигом расскажу Геральту, как твои никчемные ручонки тянулись к его лицу в той пещере, пока он спал! Посмотрим, как быстро его вывернет от омерзения, когда он узнает о твоих тайных помыслах! Лютик почувствовал, как кровь отхлынула от лица. То воспоминание, которое он хранил как самое сокровенное и постыдное одновременно, сейчас было брошено ему в лицо как обвинение. - Йен, я… – пролепетал он, но голос сорвался. - Не утруждай себя оправданиями, – отрезала она, поправляя манжету своего безупречного платья, – просто помни: под сводами этого замка нет места для твоих фантазий. Оставь Геральта в покое, или я сделаю так, что тебе будет больно не только от холода этих стен. Она развернулась и ушла, оставив Лютика стоять в полумраке зала с горой грязных тарелок в руках. На душе стало ледяно. Он знал, что чародейка не шутит, и теперь каждый его вздох в присутствии ведьмака превращался в прогулку по краю бездны. Лютик стоял, не шевелясь, пока аромат сирени и крыжовника окончательно не выветрился из зала. Посуда в его руках казалась неподъемно тяжелой, а воздух – невыносимо тяжелым. Ему отчаянно хотелось выговориться, выплеснуть этот липкий страх и стыд, который Йеннифэр только что вскрыла своим ядовитым языком. Он знал, что чародейка злопамятна, но не ожидал, что она ударит так прицельно и так скоро. Его мысли лихорадочно метались. К Геральту идти нельзя – это самоубийство. К Эскелю? Тот слишком правильный, он не поймет этой болезненной привязанности, как и Койон. Оставался только один. Ламберт. Тот самый Ламберт, который еще недавно в Аэдд Гинваэле выплескивал свою горечь по поводу Эскеля. Тот, кто видел Лютика в самом жалком состоянии и не отвернулся.       Лютик бросил грязные тарелки на стол и, не раздумывая, направился к комнате младшего ведьмака. Он не знал, выслушает ли его Ламберт сейчас, когда утренняя тренировка закончилась и тот, возможно, хотел просто побыть в одиночестве. Но Ламберт был единственным, кто знал цену тайным взглядам и невозможным чувствам. Он замер перед дверью, не решаясь постучать. Внутри было тихо. Лютик вспомнил блеск глаз Ламберта, когда тот говорил о куртке Эскеля, и эта общая на двоих тайна придала ему смелости. Он коротко, сбивчиво постучал. - Ламберт... Это Лютик. Ты... ты не занят? Мне нужно... мне очень нужно поговорить. За дверью послышался шорох, скрип кровати и тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился Ламберт – всё в той же «колючей» кофте, с хмурым, но на удивление не злым выражением лица. - Что случилось, одуванчик? – буркнул он, отступая вглубь комнаты и давая Лютику войти, – заходи, вид у тебя такой, будто ты только что встретил призрака. Ламберт вновь повалился на кровать, закинув руки за голову и лениво разглядывая Лютика. Но бард застыл посреди комнаты, словно каменное изваяние; казалось, он боится сделать лишний вздох, чтобы окончательно не рассыпаться на куски. Глядя на его мертвенную бледность и дрожащие руки, Ламберт почувствовал, как остатки ироничной улыбки сползают с его собственного лица. В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. - Лютик? – ведьмак медленно сел на кровати, не сводя с барда пристального взгляда. Только сейчас, в полумраке комнаты, он заметил, как в глазах Лютика стоят неолитые слезы, готовые вот-вот сорваться. Весь его щегольской вид, вся эта утренняя бодрость слетели в один миг, обнажив загнанного в угол, смертельно напуганного человека. Ламберт, который сам всю жизнь прятал боль за шипами, узнал это состояние мгновенно. - Йен… - еле проговорил Лютик. - Эй, одуванчик, – голос Ламберта прозвучал непривычно тихо, почти мягко. Он подвинулся, освобождая место на краю матраса, и хлопнул ладонью по покрывалу, – а ну, садись рядом. Рассказывай, что эта стерва тебе наговорила. Лютик на неслушающихся ногах подошел и опустился на край кровати, сжимая пальцы так сильно, что побелели костяшки. Это надломленное молчание поэта было для Ламберта красноречивее любой баллады. - Она всё знает, Ламберт... – выдавил из себя Лютик, и первая слеза всё-таки скатилась по его щеке, – она сказала... она обещала всё рассказать Геральту. Каждое моё движение, каждый жест... Она хочет, чтобы он возненавидел меня. Ламберт помрачнел, его желтые глаза недобро блеснули в сторону двери. Он понимал: Йеннифэр нанесла удар туда, где у Лютика не было никакой защиты. Младший ведьмак выругался – грязно, по-ведьмачьи, вкладывая в это всю свою неприязнь к магическому сословию. Он видел, как Лютика буквально трясет, и эта беззащитность поэта вызывала у него странное, колючее чувство протеста. - Стерва, – выплюнул Ламберт, подаваясь вперед, – она метит в самое больное, потому что знает: Геральт в таких вещах соображает не больше, чем скальный тролль в поэзии. Если она ему нашепчет, он не просто рассердится, он замкнется. А этого ты и боишься, верно? Что он посмотрит на тебя с тем самым холодом. Лютик лишь судорожно кивнул, не в силах сдержать всхлип. - Она назвала мои руки «никчемными», – прошептал он, глядя на свои ладони, – сказала, что его вывернет от омерзения, когда он узнает о моих помыслах. Ламберт... а если она права? Если я для него действительно лишь досадная обуза, которая возомнила о себе невесть что? Ламберт резко схватил Лютика за плечо и встряхнул – не грубо, но ощутимо, заставляя того поднять голову. - Слушай меня сюда, одуванчик. Йеннифэр – мастер манипуляций. Она боится. Да-да, не пучь глаза, она боится твоей искренности. Потому что у неё с Геральтом всё сложно, всё на магии, проклятиях и предназначениях. А у тебя – просто ты. И то, что ты там сделал... – Ламберт хмыкнул, – Геральт… Его не вывернет. Он, может, тугодум, но не идиот. Он ценит твою верность. Ламберт отпустил плечо барда и снова откинулся на подушки, поправляя воротник кофты Эскеля. - Она блефует, Лютик. Она не расскажет. Ей невыгодно выставлять тебя мучеником в глазах Геральта. Она просто хочет, чтобы ты сбежал сам. Чтобы ты снова уехал и желательно, куда подальше от Геральта. Не давай ей этой радости. Лютик вытер слезы рукавом, шмыгнув носом. Слова ведьмака, лишенные всякой жалости, но полные суровой логики, подействовали на него как глоток того самого едкого эликсира. - Ты думаешь? – с надеждой спросил он. - Я знаю, – отрезал Ламберт, – тебе пора бы уже понять: чародейки лают, но кусают только тех, кто подставляет горло. А ты завтра выйдешь на тренировку и будешь махать мечом так, чтобы Геральт смотрел на твой удар, а не на твои взгляды. Понял? Лютик слабо улыбнулся. Здесь, в захламленной комнате Ламберта, под защитой его ворчливой опеки, угрозы Йеннифэр больше не казались приговором. - Понял, – выдохнул Лютик, – спасибо, Ламберт. Я не знаю, чтобы я без тебя делал. - Напился бы в одиночку и утопился в колодце, – проворчал ведьмак, – а теперь иди. Мне нужно поспать часок, пока Эскель не придумал мне новое занятие. И... Лютик? Если она снова начнет – просто скажи ей, что в одну из ночей я её прирежу, никакой Геральт её не защитит. - Спасибо, Лам. Я пойду, – Лютик поднялся, чувствуя, что ноги больше не дрожат. Когда дверь за бардом закрылась, Ламберт еще долго смотрел в потолок. Он понимал, что Йеннифэр не блефует – она пометила территорию.       Весь остаток дня Лютик старался быть максимально незаметным. Он ушел в библиотеку, подальше от кухни и общего зала, делая вид, что занят перепиской старинных нот. Но его мысли всё время возвращались к этой откровенной угрозе от Йеннифэр. Вечерний ужин прошел в напряженном молчании. Лютик ни разу не поднял глаз на Геральта, чувствуя на себе ледяной, испытующий взгляд фиалковых глаз Йеннифэр. Она сидела рядом с ведьмаком, победоносно выпрямив спину, словно напоминая Лютику о его «непрошеном прикосновении». Но теперь, имея за спиной негласную поддержку Ламберта, Лютик не чувствовал себя жертвой. Когда пришло время расходиться, Ламберт, проходя мимо Лютика, как бы невзначай хлопнул его по плечу. - Не проспи тренировку, одуванчик. Геральт не любит ждать. Геральт вопросительно поднял бровь, глядя на это неожиданное проявление товарищества между самым угрюмым ведьмаком и самым болтливым бардом, но ничего не сказал. Йеннифэр лишь плотнее сжала губы.       Ночь в крепости тянулась бесконечно. Лютик лежал в темноте, глядя на баночку мази из белого мирта на тумбочке. Шрам. Он хотел было встать и пойти к Геральту, быть холодным, пришедшим только за помощью с проблемой, пытаясь не вздрагивать от горячих пальцев ведьмака. Но он бы не смог сейчас. Нет, сегодня он никуда не пойдет. Но одно он точно знал – завтрашний день изменит всё. Он больше не будет раболепно ловить взгляд Геральта. Он будет воином, учеником, другом – кем угодно, но не тем жалким созданием, каким его хотела видеть чародейка.

***

         Утро началось с режущего холода и серого тумана, который заполнил двор крепости. Лютик спустился на тренировку, едва чувствуя пальцы рук, но внутри него горело нечто более жаркое, чем любой эликсир. - В стойку, – коротко скомандовал Геральт. Тренировка началась без лишних предисловий. Лютик встал в «ожидание», как они учили, но в его движениях сегодня не было обычной легкости. Каждое слово Йеннифэр, сказанное вчера, висело на его плечах тяжелыми веригами. «Никчемные ручонки», «вывернет от омерзения» – эти фразы пульсировали в висках в такт ударам сердца. - Атакуй! – крикнул Геральт. Лютик рванулся вперед. Он нанес серию ударов – резких, отчаянных, почти яростных. Дерево с глухим стуком сталкивалось с деревом. Геральт парировал их лениво, почти небрежно, лишь слегка смещаясь с линии атаки. - Слишком много эмоций, Лютик! – ведьмак сделал резкий выпад, и край его меча больно ударил барда по предплечью, – ты не танцуешь на сцене, ты ведешь бой. Твоя ярость делает тебя предсказуемым. Ты замахиваешься так, будто хочешь разрубить саму судьбу, а в итоге оставляешь открытым всё тело. Лютик стиснул зубы, игнорируя вспышку боли в руке. Он снова пошел в атаку. На этот раз он старался действовать тише, злее. Но мысли подводили его, он вспомнил, как Геральт ранее каждый вечер разминал его шрам, и от этого воспоминания, теперь отравленного словами чародейки, его движения стали еще более дергаными. - Опять! – Геральт подсек ему ногу, и Лютик повалился в ледяную снежную кашу, – вставай. Ты смотришь мне в грудь, а должен видеть всё пространство. Почему ты прячешь глаза? Лютик поднялся, отплевываясь от снега. Его лицо горело от мороза и стыда. Он не мог сказать: «Я боюсь, что ты увидишь в моих глазах то, что пообещала рассказать Йен». Он просто крепче перехватил рукоять. - Еще раз, – прохрипел бард. Следующие полчаса превратились в изнурительный марафон. Геральт заставлял его отрабатывать пируэты на скользких плитах, пока ноги Лютика не начали подкашиваться. Ведьмак был неумолим: он наносил удары по касательной, оставляя синяки, заставляя Лютика крутиться, прыгать и падать. - Вот здесь! – Геральт внезапно ускорился. Его меч пролетел в дюймах от лица Лютика, – уходи в сторону, не стой! Твоя медлительность – это твоя смерть! В какой-то момент Лютик, измотанный до предела, смог подловить ритм Геральта. Он сделал нырок под руку ведьмака и нанес короткий, колющий удар в бок. Геральт успел заблокировать его, но Лютик не остановился – он развернулся на пятках и ударил наотмашь, заставив Геральта отступить на шаг. - Неплохо, – ведьмак опустил меч, тяжело дыша. На его лбу выступила испарина, несмотря на холод, – в этом движении наконец-то была сталь, а не только обида. Геральт подошел ближе, его глаза заглянули прямо в душу Лютика. - У тебя есть техника, Лютик. Но сегодня в тебе слишком много тьмы. Запомни: меч не любит тех, кто сражается с призраками в своей голове. Он любит тех, кто видит врага перед собой. Он забрал у Лютика оружие и кивнул в сторону цитадели. - На сегодня хватит. Иди в тепло. И не смей приходить на следующую тренировку в таком состоянии - иначе я заставлю тебя бегать по стенам Каэр Морхена, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Лютик кивнул, чувствуя, как дрожат колени. Он выдержал этот час. И, вопреки всему, чувствовал странную гордость: Геральт заметил его силу, даже если она была рождена из боли.       Когда они закончили, солнце едва показалось из-за пиков гор. В главном зале уже вовсю кипела жизнь. Ламберт сидел у камина и лениво наблюдал за тем, как Цири пытается утащить кусок хлеба, пока они ждали, когда закончат Лютик и Геральт. Йеннифэр спустилась последней. Она выглядела безупречно: черное платье подчеркивало её бледную кожу, а взгляд фиалковых глаз был холодным и острым, как бритва. Вернувшись с тренировки, Лютик не стал брать передышку, он, накрывая на стол, почувствовал, как Йен замерла рядом. Запах сирени и крыжовника ударил в нос, напоминая о вчерашней угрозе. Он ожидал, что сейчас она снова что-то скажет, но Йеннифэр лишь молча и грациозно опустилась на свое место рядом с Геральтом. Ведьмак сел напротив подготавливающего стол барда, и Лютик, вопреки собственному страху, поднял на него взгляд. Он вспомнил слова Ламберта: «Она блефует». - Лютик, – негромко позвал Геральт, – ты сегодня превзошел себя на дворе. Если продолжишь в том же духе, через неделю я дам тебе стальной клинок. Лютик почувствовал, как Йеннифэр рядом с Геральтом едва заметно напряглась. Её пальцы, сжимавшие кубок, побелели. Она не ожидала, что поэт найдет в себе силы так спокойно сидеть за одним столом. - Стальной клинок? – Лютик заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё дрожало, – боюсь, тогда Ламберту придется уступить мне звание самого опасного существа в этом замке. Ламберт хмыкнул, беря деревянные мечи для тренировки и проходя мимо стола. - Мечтай больше, одуванчик. Сначала научись не падать от собственного замаха. Сегодня для Лютика главный зал был словно поле битвы. Он видел, как Йеннифэр бросает на него короткие, полные яда взгляды, но теперь у него был щит. Он знал, что Ламберт наблюдает за ними, и это негласное ведьмачье присутствие давало ему право дышать в этом доме, который Йеннифэр так хотела сделать для него чужим. Но все же после Ламберт вместе с Койоном и Цири ушли во внутренний двор, а Лютик быстро ушел на кухню.       Снова время тянулось, словно тягучая смола, каждая минута наливалась тяжестью и не желала уходить. Кое-как Лютик смог дождаться вечера, что окутал цитадель непроглядной синевой. Лютик, вопреки ледяному узлу в животе, весь день вел себя подчеркнуто невозмутимо. Он не прятался по углам и не опускал головы. Напротив – за ужином он громко спорил с Ламбертом о качестве озерной рыбы и даже позволил себе вежливо, по-светски улыбнуться Йеннифэр, когда та передавала ему кувшин. Это была опасная игра. Он чувствовал на себе её фиалковый взгляд – тяжелый, обещающий расплату, – но упорно держал спину прямо. Он заставлял себя смотреть на Геральта не с обожанием, а с дружеским спокойствием, словно выжигая внутри всё, за что чародейка могла бы зацепиться. Когда зал опустел, Лютик последним гасил свечи. В полумраке он казался себе воином, который только что выдержал первый день осады. Он не сбежал и не сломался под её гнетом. Поднимаясь к себе, он коснулся рукояти кинжала на поясе: теперь он защищал не только свою жизнь, но и право оставаться рядом с Геральтом на своих условиях. День закончился в тишине, и в этой тишине Лютик впервые почувствовал, что яд Йеннифэр больше не парализует его сердце. На сегодня он победил.