Не во всякой игре тузы выигрывают.
3 апреля 2026 г., 07:31
Позвольте себе дерзость поверить в безграничные возможности своей души.
Утро в Каэр Морхене началось со звона стали, как и всегда, но после сытного обеда наступило время гулкой, вибрирующей тишины, которая всегда сопутствовала урокам магии. Йеннифэр и Цири устроились в библиотеке, где в чашах горел холодный магический огонь, а воздух пах озоном и старым пергаментом. - Концентрация, Цирилла. Хаос не терпит суеты. Ты должна не просто призывать искру, ты должна чувствовать её как продолжение своей воли, – голос Йеннифэр звучал сухо и строго. Цири, стиснув зубы, пыталась удержать между ладонями дрожащую фиолетовую сферу. Её лицо раскраснелось от напряжения, на лбу выступил пот. Магия давалась ей гораздо тяжелее, чем пируэты с мечом. - Я стараюсь, Йен... Просто это забирает столько сил, – выдохнула девочка, и сфера с негромким хлопком рассеялась, – знаешь, когда я занимаюсь с Лютиком на лютне, всё иначе. Там музыка сама ведет тебя, и пальцы просто знают, куда ложиться. Йеннифэр, собиравшаяся поправить положение рук ученицы, замерла. Её лицо мгновенно стало непроницаемым, а фиалковые глаза потемнели. - Занятия с Лютиком? – чародейка медленно отошла к окну, сложив руки на груди, – мы уже обсуждали это, Цири. Твоё время в этой крепости ограничено. И тратить его на бренчание на струнах - это глупая, неоправданная трата ресурсов. Тебе нужно учиться выживать, а не развлекать пьяниц в корчмах. Цири резко выпрямилась, и в её взгляде вспыхнуло упрямство, так похожее на ведьмачье. - Это не глупая трата времени! – возразила она, не побоявшись прямого взгляда чародейки, – Лютик учит меня не только музыке. С ним я чувствую себя... живой. Это не просто «занятие», это время, которое я провожу со своим другом. Он – часть моей семьи! - Семья – это те, кто защищает тебя и готовит к войне, – отрезала Йеннифэр, и её голос стал ледяным, – а Лютик – лишь балласт, который тянет тебя в мир иллюзий и неуместной сентиментальности. Магия требует полной самоотдачи. Ты не можешь одной рукой черпать Хаос, а другой – перебирать струны для забавы барда. - Ты просто не понимаешь его! – Цири повысила голос, и в комнате жалобно звякнули склянки на полках, – ты злишься на него, но он единственный, кто видит во мне человека, а не только «источник» или наследницу трона! Я не брошу занятия с ним только потому, что тебе не нравится его музыка. Между ними повисла тяжелая, наэлектризованная тишина. Конфликт, назревавший несколько дней, наконец прорвался наружу. Йеннифэр смотрела на девочку, и в её взгляде смешались гнев и странная, скрытая горечь. Она видела, что влияние Лютика стало для Цири той самой «нормальностью», которую магия всегда стремилась разрушить. - Довольно, – Йеннифэр резко взмахнула рукой, прерывая Цири на полуслове. Её голос не повысился, но стал настолько холодным, что, казалось, по стенам библиотеки пополз иней, – мы здесь не для того, чтобы обсуждать твои сентиментальные привязанности. Цири хотела было выкрикнуть что-то еще, её губы дрожали от обиды, а ладони всё еще были сжаты в кулаки. Но, встретившись с непоколебимым, каменным взглядом чародейки, она заставила себя замолчать. - Встань прямо, – приказала Йеннифэр, игнорируя бурю в глазах девочки, – продолжаем. Концентрация на щите «Аэтар». И если я увижу, что твои мысли снова витают в облаках вместе с твоим «другом», мы перейдём к упражнениям на истощение. Цири глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она подчинилась, снова вскидывая ладони, но атмосфера в комнате изменилась. Больше не было того хрупкого доверия, которое Йеннифэр так старательно выстраивала. Теперь это была сухая, механическая муштра. Следующий час прошёл в тягостном, звенящем напряжении. Йеннифэр исправляла положение пальцев Цири резкими, почти грубыми жестами, а девочка выполняла команды с ледяной исполнительностью, в которой читался немой протест. Каждое удачное заклинание сопровождалось лишь коротким, сухим кивком чародейки. Йеннифэр видела, что Цири затаила обиду, но её это только подхлёстывало. Она считала, что Лютик – это слабость, брешь в броне, которую она обязана была заделать. И если для этого нужно было стать для Цири врагом на один вечер – она была готова. Когда занятие наконец подошло к концу, Цири не проронила ни слова. Она лишь коротко поклонилась, как того требовал этикет, и пулей вылетела из зала, даже не оглянувшись. Йеннифэр осталась стоять в тишине библиотеки, глядя в окно на заснеженный двор. Её пальцы мелко дрожали от избытка нерастраченного Хаоса, а в голове набатом звучали слова девочки: «Он единственный, кто видит во мне человека». Это жалило сильнее, чем она готова была признать. Гнев на Лютика внутри неё теперь превратился в холодную, расчетливую уверенность: этот «человеческий фактор» в лице барда должен быть сведен к минимуму. Йеннифэр проводила Цири взглядом, и как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась, маска строгого наставника сползла с её лица, уступив место ледяному расчету. Она медленно подошла к зеркалу, поправляя воротник. Мир стал слишком опасным для тех, кто владеет Хаосом. Охота на чародеек, вспыхивающая то тут, то там, заставляла искать надежные укрытия, и Каэр Морхен был идеальной крепостью. Но стены – это лишь камень. Ей нужен был щит из плоти, крови и непревзойденного мастерства. Геральт. Она взглянула на свое отражение, и в её глазах не было и тени той нежности, которую она демонстрировала за завтраком. Вся эта «семейная идиллия», уютные посиделки и многозначительные взгляды были для неё не более чем тщательно выстроенной партией в шахматы. Роль любящей спутницы сидела на ней безупречно, но это была лишь роль, необходимая для того, чтобы лучший ведьмак континента беспрекословно стоял на страже её интересов. Пока Геральт верил в их общую судьбу, она была в безопасности. Любой, кто осмелился бы напасть на неё, столкнулся бы с яростью Белого Волка – а лучшей защиты нельзя было и пожелать. И именно поэтому Лютик был так опасен. Его неуместная, искренняя привязанность к Геральту создавала помехи. Он был тем самым «фактором», который мог пробудить в ведьмаке ненужные сомнения или, что еще хуже, отвлечь его внимание в критический момент. Лютик видел в Геральте человека, тогда как Йеннифэр требовалось, чтобы он оставался её идеальным, преданным орудием. - Глупый поэт, – прошептала она своему отражению, – ты веришь в любовь, а я верю в выживание. Она знала, что Цири тянется к Лютику именно за тем теплом, которое сама Йеннифэр дать не могла – и не хотела. Но если привязанность девочки к барду начнет мешать обучению или ослабит её решимость, Йеннифэр уничтожит эту связь без колебаний. Для неё Каэр Морхен был не домом, а стратегическим плацдармом. И если для сохранения своей безопасности ей нужно было играть в любовь с Геральтом и терпеть присутствие его навязчивого друга, она будет это делать. Но она не позволит никому – ни влюбленному барду, ни упрямой девчонке – нарушить архитектуру её планов. Йеннифэр резко отвернулась от зеркала. Ей нужно было найти Геральта. Роль требовала продолжения, а её «защитник» должен был чувствовать, что его преданность вознаграждается. Йеннифэр нашла Геральта на крепостной стене. Он стоял спиной к ней, вглядываясь в серую мглу каньона. Ветер трепал его седые волосы, но он даже не шелохнулся, почуяв её приближение. Она подошла вплотную, мягко прижавшись к его плечу, и почувствовала жесткую кожу его жилета. В этот момент она была воплощением нежности. - Ты слишком много времени проводишь на холоде, – промурлыкала она, скользя ладонью по его руке, – о чем ты думаешь? Геральт накрыл её руку своей мозолистой ладонью. - О том, что зима кажется бесконечной. И о Цири. Она делает успехи, но... кажется, вы повздорили? Йеннифэр едва заметно стиснула зубы, но голос её остался ровным и певучим. - Она упряма, Геральт. И слишком много времени проводит с Лютиком. Это расслабляет её. В мире, где за каждой дверью может стоять охотник за колдуньями, музыка – это непозволительная роскошь. Геральт промолчал, и Йеннифэр почувствовала его легкое напряжение. Она знала, как важно сейчас не перегнуть палку. Он должен верить, что её строгость продиктована исключительно заботой о «дочери», а не желанием контролировать каждый вдох в этой крепости. - Ты - её щит, она считает тебя настоящим отцом, Геральт, – прошептала она, заглядывая ему в глаза, заставляя его утонуть в её фиалковом взгляде, – а я - её наставница. Мы оба хотим, чтобы она выжила. Пообещай мне, что ты не позволишь сентиментальности одурачить тебя. Сейчас не время для песен. Геральт кивнул, его взгляд стал серьезным. Он притянул её к себе, и Йеннифэр спрятала лицо на его груди, позволяя себе на мгновение расслабиться. Ей не нужно было его понимание – ей нужна была его безоговорочная преданность. И пока он чувствовал её тепло, он был готов убить любого, кто посмеет ей угрожать. В это время наверху, Цири ворвалась к Лютику в комнату, который настраивал там лютню. Её глаза всё еще пылали гневом. - Она хочет, чтобы я стала камнем! – выпалила девочка, падая на скамью рядом с бардом, – она говорит, что ты – трата времени. Лютик замер, его пальцы на мгновение сжали гриф слишком сильно. Он ожидал этого. Он знал, что Йеннифэр начнет выживать его через Цири, раз не смогла запугать его в лоб. - Ну, я всегда был дорогой тратой времени, Цирилла, – Лютик заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё леденело от осознания опасности, – но музыка - это то, что отличает нас от монстров, с которыми борются ведьмаки. Если мы забудем, как звучит песня, ради чего тогда вообще сражаться? Поэтому мне так нравятся эльфы, они ценят музыку не меньше побед. Он начал тихо перебирать струны, и мелодия – робкая, но светлая – наполнила зал. Цири постепенно успокаивалась, её плечи опустились. Каэр Морхен стал ареной невидимой битвы за душу этой девочки. Йеннифэр строила бастионы из страха и расчета, а Лютик... Лютик просто продолжал петь, зная, что каждая его нота – это удар по идеальной архитектуре планов чародейки. Йеннифэр стояла на стене, позволяя ледяному ветру обдувать лицо, и её мысли невольно перенеслись далеко за пределы Каэр Морхена. Геральт, обнимающий её за плечи, был надёжным щитом здесь, в горах, но в мире магии и интриг у неё был другой повод для беспокойства. Истредд. Она знала, что он следит. Знала, что его ненависть к ведьмаку растёт с каждым днём, проведённым ею в этой глуши. Для Истредда её пребывание в обществе «мутанта» было личным оскорблением, пощёчиной его гордости и их общему. Его ревность всегда была острой, почти осязаемой, и Йеннифэр втайне надеялась, что он не сделает ничего поспешного. Ей не нужна была война между ведьмаком и чародеем. Не сейчас, когда ей требовалось спокойствие для реализации своих планов. Если Истредд в порыве гнева решит самолично явиться в крепость, вся её архитектура безопасности рухнет. - Ты слишком напряжена, Йен, – негромко заметил Геральт, чувствуя, как под его пальцами каменеют её плечи. - Это просто холод, дорогой, – отозвалась она, натягивая на лицо привычную маску безмятежности, – и мысли о том, сколько врагов у нас осталось за этими стенами. Она прижалась к нему крепче, используя его тепло как залог своего выживания. Геральт был её мечом против монстров, но против Истредда ей придётся играть самой. Чародей был опасен своей предсказуемой любовью, и Йеннифэр понимала: ей нужно удерживать его на расстоянии, не давая ревности перерасти в открытое нападение. Внизу, в тепле зала, Лютик продолжал играть для Цири. Его музыка долетала до стен крепости слабым эхом, и Йеннифэр поморщилась. Этот звук напоминал ей о том, что не всё в этом мире можно просчитать и подчинить воле. Но она была готова попытаться. Истредд, Геральт, Цири – все они были фигурами на её доске, и она не собиралась проигрывать эту партию. После напряженного занятия с Цири и недолгого разговора с Геральтом, Йеннифэр вышла на галерею, нависающую над главным залом. Она увидела, как внизу, у верстака, Эскель и Геральт вместе перебирали старую кольчугу. Ламберт сидел неподалеку на перевернутом ящике, всё в той же куртке старшего брата, и что-то ворчливо комментировал. В этот момент в зал вошел Лютик. Он нес охапку дров для камина. Проходя мимо ведьмаков, он споткнулся, и пара поленьев с грохотом покатилась по каменному полу. Геральт мгновенно обернулся. Его рука непроизвольно легла на рукоять кинжала, но, увидев Лютика, он тут же расслабился. - Ты когда-нибудь научишься ходить тише, Лютик? – в голосе ведьмака не было злости, только привычное, почти нежное ворчание. Лютик, раскрасневшийся и неловкий, начал собирать дрова, что-то весело оправдываясь. Геральт подошел к нему и, наклонившись, помог поднять самые тяжелые поленья. На секунду их головы оказались совсем рядом, и Лютик что-то прошептал, отчего Геральт негромко хмыкнул и хлопнул его по плечу. Наблюдая за этой сценой сверху, Йеннифэр почувствовала, как внутри нее шевельнулось холодное раздражение. Эта связь между ними была слишком естественной. Она была «человеческой», не требующей заклинаний и обетов. Это была та самая брешь в её обороне. Пока Лютик был рядом, Геральт оставался связанным с миром людей сильнее, чем ей того хотелось. - Он - помеха, – сухо констатировала она про себя, – но пока Геральт чувствует себя виноватым перед ним или обязанным ему, я не могу просто убрать барда. Нужно действовать тоньше. Спустившись вниз к ужину, она была само очарование. Она села рядом с Геральтом, демонстративно положив руку ему на колено под столом, и весь вечер вела светскую беседу с Весемиром, полностью игнорируя Лютика. Позже, когда Цири ушла к себе, а Эскель и Ламберт затеяли партию в гвинт в углу, Йеннифэр подошла к Геральту, который чистил свой меч. Она коснулась его шеи кончиками пальцев, прямо там, где пульсировала жилка. - Пойдем, – прошептала она ему на ухо, игнорируя присутствующего в зале Лютика, который в этот момент настраивал лютню, – оставь сталь. Сегодня я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Геральт отложил меч, и в его глазах Лютик увидел то самое послушание, которое так пугало его и так тешило гордость чародейки. Они ушли к камину, оставив за спиной притихший зал, где Лютик, не выдержав, взял слишком резкую, фальшивую ноту на своей лютне. Ламберт, услышав эту резкую, режущую слух фальшивую ноту, нахмурился и обернулся. Он видел, как Лютик провожает взглядом уходящую к камину пару, и как дрожат его пальцы на струнах. Ведьмак не выносил подобных драм – они напоминали ему о собственных шрамах. - Хватит терзать инструмент, одуванчик, – буркнул Ламберт и, встав, бесцеремонно схватил Лютика за плечо, увлекая к их столу, – садись. Будешь играть с нами. Эскель, сидевший напротив с веером карт в руках, подвинулся, освобождая место на скамье. - Но я не очень умею... да и карт у меня нет, – растерянно пробормотал Лютик, пытаясь справиться с комом в горле. Его мысли всё ещё были там, около камина. - Ты не умеешь играть в гвинт? – даже Эскель поднял брови в искреннем удивлении. Он отложил свои карты и посмотрел на барда так, словно тот признался, что не умеет дышать, – Я был уверен, что Геральт научил тебя за столько-то лет странствий. На тракте это единственное развлечение, если не считать охоты. - Геральт... он пробовал пару раз, – Лютик замялся, чувствуя, как краснеют уши, – но я всё время отвлекался на истории за соседними столами или пытался зарифмовать названия карт. Ему быстро надоело, и он сказал, что у меня «тактическое мышление комнатной мухи». Ламберт коротко хохотнул, сдавая новую колоду. - Ну, в этом он, пожалуй, прав. Садись, я дам тебе свою запасную колоду «Королевств Севера». Эскель, раздавай. Будем учить этого менестреля жизни, пока он окончательно не превратился в соляной столп. Лютик осторожно присел, принимая из рук Ламберта стопку карт. Тяжелое, давящее чувство одиночества в груди начало понемногу отступать, вытесняемое азартом и ворчливым, но надежным присутствием ведьмаков. В этот вечер старые карты на дубовом столе стали для него единственным способом не сойти с ума от тишины, воцарившейся в главном зале. Партия в гвинт под руководством Ламберта больше напоминала допрос с пристрастием, чем дружескую игру. Ведьмак бесцеремонно заглядывал Лютику в карты, хлопал его по рукам, когда тот пытался выложить козырь раньше времени, и постоянно ворчал. - Да куда ты «Катапульту» в первом раунде суёшь?! – рычал Ламберт, едва не выхватывая карту у него из пальцев, – первый раунд - это разведка. Скидывай шпионов, заставляй Эскеля тратить силы. Думай, как на охоте: сначала приманка, потом петля! Эскель, в отличие от брата, играл молча и методично. Он лишь изредка подбадривал барда коротким кивком, когда Лютик всё же сообразил выставить «Командный рог» в нужный ряд. - Геральт ошибался, – спокойно заметил Эскель, выкладывая карту «Мороза», которая мгновенно обнулила преимущество Лютика в ближнем бою, – у тебя есть потенциал. Ты просто слишком доверчив. Гвинт - это игра про обман, Лютик. Ты должен блефовать так, будто у тебя в руке все короли Севера, даже если там одни ополченцы. Лютик, поначалу растерянный, постепенно втянулся. К середине второй партии азарт вытеснил горечь из его сердца. - А вот это как тебе, Ламберт? – Лютик с торжествующим видом выложил «Каэдвенского осадного эксперта», – стратегия, говоришь? Ламберт прищурился, глядя на стол, и внезапно расплылся в недоброй, но довольной ухмылке. - Неплохо, павлин. Совсем неплохо. Эскель, кажется, наш ученик начинает кусаться. За игрой они не заметили, как пролетело время. Лютик впервые за весь вечер искренне рассмеялся, когда Ламберт, проиграв раунд из-за вовремя подброшенного «Чучела», в сердцах бросил карты на стол, обвинив Лютика в «шулерстве, достойном новиградских притонов». - Ну, раз я так хорош в обмане, может, мне сменить профессию? – подмигнул Лютик, чувствуя, как внутри наконец-то стало тихо. - Сиди уж, – буркнул Ламберт, но по его глазам было видно, что он доволен, – завтра продолжим. На рассвете - тренировка с мечом, вечером - гвинт. Будем делать из тебя человека, раз Геральт забросил твоё воспитание ради… других дел. Эскель собрал карты в аккуратную стопку и поднялся. - Пора отдыхать. Доброй ночи, Лютик. Когда Лютик поднимался к себе, в его голове больше не звучали ядовитые слова Йеннифэр. Он пересчитывал в уме виртуальные очки силы своего осадного ряда и думал о том, что Ламберт и Эскель - лучшие союзники, которых он мог обрести в этой ледяной зиме. Тем временем Геральт сидел в тяжелом деревянном кресле. Йеннифэр устроилась прямо на меховой шкуре у его ног, прислонившись спиной к его коленям. Ведьмак медленно, почти механически перебирал её черные как смоль волосы, ощущая тонкий аромат сирени и крыжовника, который в тепле очага становился дурманящим. Для Йеннифэр этот момент был вершиной её мастерства. Она сидела молча, позволяя тишине работать на себя. Она знала, что Геральту не нужны слова – ему нужно было ощущение дома, которого он был лишен столько лет. Она была его покоем, его наградой за десятилетия боли на тракте. - Ты сегодня совсем не пользовалась магией, – негромко произнес Геральт. Его голос вибрировал где-то в груди, и Йеннифэр чувствовала эту вибрацию спиной. - Иногда хочется почувствовать себя просто женщиной, а не сосудом для Хаоса, – ответила она, чуть поворачивая голову и глядя на него снизу вверх. В её фиалковых глазах отражались искры пламени, – здесь, с тобой, это легче всего. Она знала, что эти слова - идеальный бальзам для его израненной души. Геральт прикоснулся к её щеке, обводя контур лица кончиками пальцев. В этом жесте было столько обожания, что Йеннифэр на мгновение сама почти поверила в эту идиллию. Но холодный разум напоминал: этот мужчина - её самая надежная броня. - Пойдем, – Геральт поднялся, увлекая её за собой, – огонь догорает, а завтра снова будет длинный день. Они вместе поднялись по крутой лестнице, где каждый шаг отдавался глухим эхом в пустых коридорах. В их комнате уже было приготовлено теплое ложе. Геральт запер дверь, отсекая весь остальной мир. В полумраке спальни, под тяжелым шерстяным одеялом, Йеннифэр прижалась к его широкой груди, слушая мерное, тяжелое биение сердца ведьмака. Геральт обнял её так крепко, словно боялся, что она исчезнет вместе с утренним туманом. Она закрыла глаза с легкой улыбкой. Роль была отыграна безупречно. Пока он спал, охраняя её покой, Йеннифэр знала: она в безопасности. И цена этой безопасности - всего лишь несколько ласковых слов и общая постель -казалась ей ничтожно малой. В то же время Лютик в своей комнате никак не мог уснуть. Тело ломило, шрам на спине неприятно зудел, а мысли, отравленные ядом Йеннифэр, жалили не хуже крапивы. Поняв, что до рассвета он будет только ворочаться, Лютик подхватил сверток с чистой одеждой и свечу. Ему отчаянно хотелось смыть с себя этот день. Дождавшись глубокой ночи, когда даже сквозняки в коридорах, казалось, затихли, бард прокрался к «мыльне». Это было просторное помещение в подвальном ярусе, где тепло от кухонных печей согревало огромные каменные чаны. Толкнув тяжелую, обитую кожей дверь, Лютик сразу попал в плотное облако серого пара. Воздух здесь был влажным и тяжелым. Сначала ему показалось, что он один, но затем сквозь завесу послышался мерный всплеск воды. У дальней стены, в большой деревянной лохани, сидел Эскель. Ведьмак был обращен к нему спиной. В тусклом свете единственного масляного светильника его мощные плечи, покрытые сеткой шрамов, блестели от воды. Он медленно черпал воду ковшом, поливая затылок, и Лютик замер, боясь шелохнуться. Нагота ведьмака и тишина этого момента делали его незваным гостем в чем-то глубоко личном. Лютик уже собирался бесшумно отступить, но Эскель, не оборачиваясь, произнес своим низким, спокойным голосом: - Заходи, Лютик. Воды хватит на двоих, котел еще полон. Поэт неловко кашлянул, проходя внутрь. Он сложил вещи на скамью и начал медленно раздеваться, чувствуя, как пар приятно обволакивает кожу. Какое-то время они не разговаривали. Слышно было лишь, как вода стекает с ладоней Эскеля и как гудит пламя в топке под котлом. Лютик залез в соседнюю лохань, блаженно зажмурившись, когда горячая вода коснулась его натруженных мышц. Напряжение последних дней начало понемногу отпускать. - Тяжелый день? – спросил Эскель. Он наконец повернулся боком, и Лютик увидел его лицо – изувеченное страшным шрамом, но сейчас странно умиротворенное. - Тяжелее, чем обычно, – уклончиво ответил бард, рассматривая пену на воде. Эскель хмыкнул, прислонившись затылком к краю лохани. - Слишком много недосказанности. Ты сегодня весь день сам не свой. Даже когда мы играли в гвинт, ты смотрел на карты, а видел что-то другое. Лютик вздохнул, понимая, что обмануть чувства ведьмака невозможно. - Просто иногда слова ранят глубже, чем мечи, Эскель. И от них не защитит никакая кольчуга. Ведьмак внимательно посмотрел на него. Его желтые глаза в полумраке светились мягким, понимающим светом. Он не спрашивал, чьи именно это были слова – он и сам чувствовал холод, исходящий от чародейки. - Слова – это просто шум, Лютик. В этом замке истину определяют поступки. Ты здесь, ты тренируешься, ты кормишь нас и учишь Цири. Это важнее любых угроз или колкостей. Лютик не спешил браться за мочалку. Слова Эскеля, сказанные так просто и веско, осели в голове, вытесняя звонкий яд Йеннифэр. - Эскель, – тихо позвал Лютик, – ты когда-нибудь чувствовал себя... лишним? Ну, будто ты занимаешь чужое место, просто потому что больше некуда идти? Эскель замер. Он медленно опустил руки в воду и снова оперся спиной о край бадьи, глядя на танцующее пламя в топке. - Каждый раз, когда я возвращаюсь с тракта, Лютик, – ответил он, и в его голосе промелькнула редкая для ведьмака усталость, – Каэр Морхен – это крепость призраков. Нас осталось мало, а стены всё те же. Иногда кажется, что мы просто охраняем руины собственного прошлого. - Но у вас есть вы. Братья, – Лютик обхватил свои колени в теплой воде, – у вас общая кровь, общие мутации. А я... я просто человек с деревянной палкой, который путается под ногами у великих героев. Эскель повернул голову. Его изувеченное лицо не пугало Лютика, оно казалось сейчас самым честным, что было в этом замке. - Ты не путаешься под ногами, – отрезал ведьмак, – знаешь, почему Ламберт так вцепился в мою куртку? Не потому, что ему холодно. А потому, что в этом мире нам всем нужно за что-то держаться. Ему нужно чувствовать, что он не один. Геральту... Геральту это нужно вдвойне, хоть он и корчит из себя сурового волка. Эскель на мгновение замолчал, подбирая слова. - Ты принес сюда жизнь, Лютик. Не ту, где нужно убивать за чеканную монету, а ту, где можно просто... смеяться. Не вздумай уходить. Если ты исчезнешь, Геральт снова станет машиной. А он заслужил право быть кем-то большим. Как и все мы. Лютик сглотнул ком, подступивший к горлу. - Йеннифэр считает иначе. Она думает, что я размягчаю его. Делаю уязвимым. - Она видит в нем инструмент, – сухо заметил Эскель, - а мы видим в нем брата. Инструментам не нужны друзья. Братьям – необходимы. Помни об этом, когда она в следующий раз захочет тебя задеть. Лютик зачерпнул горсть теплой воды, наблюдая, как она стекает сквозь пальцы, и решился задать вопрос, который давно вертелся на языке. - Ты боишься за Ламберта? – голос барда прозвучал негромко, отражаясь от влажных камней, – я вижу, как ты заботишься о нем. Постоянно следишь, поел ли он, тепло ли одет, не ранен ли... Ты боишься, что он однажды просто не вернется с тракта? Эскель на секунду замер. Его руки на мгновение застыли, а плечи напряглись. Сейчас, когда ведьмаков осталось так мало, этот страх был не просто тенью – он был постоянным спутником каждого в Каэр Морхене. - Боюсь ли я? – Эскель медленно выдохнул, и его дыхание превратилось в густое облачко пара, – каждый раз, когда закрываются ворота. Каждый раз, когда весной он уезжает первым, не дождавшись, пока сойдет снег. Он опустил голову, смотря куда-то дальше своего отражения в воде. - Ламберт... он злой на этот мир, Лютик. Он ищет драки там, где её можно избежать. Он лезет в самое пекло, потому что думает, что ему нечего терять. Но он ошибается. У него есть мы. И у меня есть он. Эскель поднял глаза на Лютика, и бард увидел в них ту глубокую, невыносимую нежность, которую ведьмаки так старательно прячут за грубостью и шрамами. - Если с ним что-то случится, Каэр Морхен для меня окончательно умрет. Геральт – мой брат по крови и испытаниям, но Ламберт... я помню его совсем мальчишкой, который плакал от боли после мутаций и кусался, когда я пытался промыть ему раны. Я обещал себе, что он выживет. И я до сих пор держу это обещание. Лютик молчал, пораженный этим откровением. Он понимал теперь, почему Ламберт так покорно носит «колючую» кофту. Это была не просто одежда – это была невидимая нить, которая связывала его с жизнью. - Береги его, Эскель, – тихо сказал Лютик, – ему это нужно больше, чем он готов признать. - Я знаю, – коротко ответил ведьмак, поднимаясь, – а ты береги Геральта. В своем роде, ты для него – такая же кофта, которая колется, мешает, но без которой он просто замерзнет в этом мире. Эскель поднялся, и вода с шумом заструилась по его телу. Он вышел из лохани, накинув на бедра кусок грубого полотна, и подошел к Лютику, чтобы взять свою одежду. На мгновение он задержался рядом, положив тяжелую ладонь на плечо барда. - Мы, ведьмаки, простые существа. Мы ценим верность. А ты... ты самый верный из всех, кого я знал. Когда Эскель ушел, Лютик еще долго сидел в остывающей воде. В «мыльне» пахло мокрым деревом и чем-то надежным. Теперь он точно знал: в этой крепости у него есть не только враги, но и те, кто прикроет его спину, даже если он просто «никчемный поэт». Лютик остался сидеть в лохани, прислушиваясь к затихающим шагам Эскеля. Теплая вода постепенно остывала, но внутри у барда, вопреки стуже на улице, разливалось непривычное спокойствие. Он понял: в Каэр Морхене шрамы носят не только на теле. И забота здесь не измеряется изящными словами – она пахнет мокрой шерстью, горькими травами и тяжелым молчанием в ночной мыльне. Он быстро закончил мыться, стараясь не расплескать остатки тепла. Когда он вернулся в свою комнату, замок казался ему иным. На следующее утро Лютик проснулся до рассвета сам, без чьей-либо помощи. Он спустился на кухню, где еще тлели угли, и принялся за работу. К моменту, когда сонные ведьмаки начали стягиваться к завтраку, на столе их ждал сюрприз: свежезаваренный крепкий взвар и огромная гора горячих лепешек с сыром и зеленью. Йеннифэр спустилась вместе с Геральтом, как обычно, безупречная и отстраненная. Она бросила быстрый взгляд на Лютика, ожидая увидеть в его глазах покорность или страх. Но Лютик, ловко подхватив сковороду, лишь вежливо кивнул ей. - Доброе утро, Йеннифэр, Геральт, – голос барда звучал ровно. Ламберт, уже усевшийся за стол, подозрительно принюхался. - Одуванчик, ты чего в такую рань подорвался? Совесть замучила за вчерашний проигрыш в гвинт? - Решил, что героям нужно качественное топливо перед тренировкой, – улыбнулся Лютик, подкладывая Ламберту самую большую лепешку. Эскель, сидевший напротив, поймал взгляд Лютика и едва заметно, одними глазами, кивнул ему. Между ними теперь была общая тайна – тихий разговор в облаках пара, который стоил дороже любых клятв. Геральт, заметив этот обмен взглядами и странную уверенность в движениях друга, слегка нахмурился, но промолчал. Он чувствовал, что за его спиной в этой крепости что-то изменилось. Йеннифэр больше не была единственным полюсом силы; между ведьмаками и этим шумным поэтом выстроилась невидимая стена солидарности. - После завтрака, Цири, магия, – сухо напомнила чародейка, пригубив свой чай. - А после магии - музыка, – твердо добавила Цири, глядя на Лютика, – ты обещал показать мне, как играть «Балладу о двух сердцах». Йеннифэр поставила чашку на стол чуть громче, чем собиралась. Мелодичный звон фарфора эхом отозвался в тишине зала. Но никто не отвел взгляда. Лютик продолжал разливать настой, Ламберт жевал лепешку, а Эскель спокойно смотрел на огонь. Наступил день, когда каждый окончательно выбрал свою сторону. И Лютик больше не был тем, кого можно было просто вычеркнуть. В зале повисла неуютная пауза. Йеннифэр замерла, её фиалковые глаза опасно сузились, а пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Она ждала реакции от Геральта, и тот не заставил себя ждать. Геральт медленно отложил нож, которым срезал корку с лепешки. Он посмотрел на Цири – не зло, но с той тяжелой серьезностью, которая всегда заставляла её невольно выпрямить спину. - Цири, – негромко, но веско произнес ведьмак, – ты забываешься. Сначала ты должна уделить время тому, что спасет тебе жизнь. Магия – это не прихоть Йеннифэр, это твоя защита. Цири открыла было рот, чтобы возразить, но Геральт поднял руку, пресекая спор. - Лютик никуда не денется, – продолжил он, бросив короткий, испытующий взгляд на барда, – музыка подождет до вечера. А сейчас твой приоритет – уроки Йен. Прояви уважение к её труду и к тому, чему она тебя учит. Йеннифэр ради тебя пришлось отложить все свои дела. Йеннифэр едва заметно, торжествующе приподняла подбородок. Она получила то, что хотела: Геральт публично подтвердил её авторитет и приоритетность её занятий. Цири поникла, её плечи опустились, а в глазах на мгновение мелькнула обида. Она коротко взглянула на Лютика, ища поддержки, но бард лишь сочувственно и мягко улыбнулся ей, давая понять, что Геральт прав. - Я поняла, Геральт, – тихо ответила девочка, уткнувшись в свою тарелку. - Хорошо, – Геральт вернулся к еде, но атмосфера за столом осталась натянутой. Ламберт, наблюдавший за этой сценой, громко хрустнул лепешкой и пробормотал, обращаясь скорее к Эскелю: - Ну вот, опять дисциплина и порядок. Скоро мы тут все строем ходить начнем. Эскель лишь слегка толкнул его коленом под столом, призывая к молчанию. Ламберт, почувствовав, как за столом сгущается тяжелая атмосфера, решил, что градус серьезности пора разбавить. Он демонстративно отодвинул пустую тарелку и с вызовом посмотрел на Лютика, а затем на Геральта. - Раз у нас тут утро великих запретов и строгого расписания, – едко начал Ламберт, сверкнув глазами в сторону Йеннифэр, – то, Лютик, у тебя сегодня вечером персональная тренировка по гвинту. Но на этот раз будем делать ставки. По-взрослому. А то ты вчера слишком быстро расслабился. Лютик растерянно моргнул, переводя взгляд с сурового Геральта на ухмыляющегося Ламберта. - Ставки? Но у меня из ценностей только лютня и пара новых камзолов... - Эскель, ты с нами, – перебил его Ламберт, даже не слушая оправданий, – будешь следить, чтобы этот павлин не сбежал, когда проиграет мне свою шляпу. Эскель, который до этого момента молча пил травяной настой, неторопливо поставил кружку на стол. На его изувеченном лице промелькнула тень усмешки, а взгляд, встретившийся со взглядом Лютика, был ободряющим. - Конечно, я в деле, – спокойно ответил Эскель, – иначе ты, Ламберт, с Лютика последние штаны снимешь. Надо же тебя придержать, а то совсем совесть потеряешь. Цири, услышав это, не выдержала и прыснула в кулак, несмотря на строгий взгляд Геральта. Даже Йеннифэр на мгновение поджала губы, не зная, как реагировать на этот внезапный ведьмачий бунт против её «высокой дисциплины». - Вот и славно, – Ламберт поднялся, уже предвкушая вечерний азарт, – значит так: у Цири магия, а вечером мы с тобой, одуванчик, сядем играть. Я научу тебя, что такое настоящая экономика Каэр Морхена. Цири, отодвинув тарелку, поднялась из-за стола. Она бросила быстрый взгляд на Йеннифэр, в котором читался не только вызов, но и нескрываемая обида. - Ламберт прав, – произнесла она, и в её голосе прозвучала неожиданная для её возраста колкость, – хорошо, что у Лютика будет на что отвлечься. Потому что с ним всегда веселее, чем на любых других занятиях в этом замке. Она сделала ударение на слове «веселее», явно пытаясь уколоть Йеннифэр и подчеркнуть, насколько сухими и безрадостными ей кажутся уроки магии. Йеннифэр на мгновение замерла, её пальцы, сжимавшие салфетку, напряглись, а в воздухе едва уловимо запахло озоном – верный признак того, что Хаос чародейки отозвался на дерзость ученицы. - Веселье не поможет тебе построить щит, когда в тебя полетит огненный шар, Цирилла, – ледяным тоном отозвалась Йеннифэр, не глядя на девочку, – а теперь марш в библиотеку. И постарайся оставить свои шутки за дверью. Цири круто развернулась и, не дожидаясь ответа, вышла из зала. Лютик неловко кашлянул, чувствуя на себе тяжелый взгляд Геральта, а Ламберт лишь довольно ухмыльнулся в свою кружку. Он оценил этот выпад княжны – в ней всё больше просыпался характер, который не могли сломить даже самые могущественные чародеи. - Вот теперь я и вправду верю, что это твоя дочка, Геральт, – хмыкнул Ламберт, откидываясь на спинку стула и скрестив руки на груди, – такая же упрямая и так же мастерски умеет портить настроение окружающим одним коротким предложением. Геральт лишь тяжело вздохнул, глядя на пустой дверной проём, где только что исчезла Цири. Он чувствовал, как за столом воцаряется та самая тишина, которая обычно предшествует буре. Йеннифэр рядом с ним сидела прямой как струна, и от её фигуры буквально веяло могильным холодом. Она медленно подняла чашку, и Лютик заметил, как мелко дрожат её пальцы от едва сдерживаемого гнева. - Это не упрямство, Ламберт, – холодно процедила чародейка, не поворачивая головы, – это невоспитанность и отсутствие понимания приоритетов. И я была бы признательна, если бы ты перестал поощрять это ребячество. - Да брось ты, Йен, – Ламберт иронично вскинул брови, – девчонка просто сказала правду. Лютик поёт, мы играем в карты, а ты заставляешь её читать пыльные книжки и щелкать пальцами до посинения. Удивительно, как она еще не начала кусаться. Эскель поспешно вмешался, пока Йеннифэр не превратила Ламберта в горсть пепла. - Пойдем, Ламберт. Нам еще нужно проверить снаряжение для завтрашней тренировкой Цири. Он буквально вытащил младшего брата из-за стола, кивнув на прощание Лютику. Геральт остался сидеть рядом с Йеннифэр, чувствуя себя так, будто он оказался на узком мостике над бездной, где с одной стороны – его предназначение и любовь, а с другой – семья, которая с каждым днем становилась для него всё важнее. Лютик же, стараясь быть тише мыши, начал быстро убирать со стола. Йеннифэр резко поднялась, её стул с сухим скрипом отодвинулся по каменному полу. Она не проронила ни слова, но шлейф её духов – терпкий и холодный – заполнил пространство, словно предупреждение. Она направилась к выходу, чеканя каждый шаг, но у самой двери её настиг низкий, рокочущий голос ведьмака. - Йен, – бросил Геральт ей в спину, не поднимая головы от стола, – не забывай, что она всё ещё просто ребёнок. Чародейка замерла на пороге. Её спина напряглась так сильно, что казалось, кости вот-вот хрустнут. Она медленно обернулась, и в полумраке коридора её глаза вспыхнули фиалковым пламенем. - Этот «ребёнок», Геральт, – процедила она сквозь зубы, – несёт в себе силу, способную выжечь этот мир дотла. И если я буду играть с ней в бирюльки, как твой бард, этот мир придёт за ней гораздо раньше, чем она научится ставить простейший блок. Она не дождалась ответа. Резко развернувшись, Йеннифэр исчезла в глубине замка, оставив Геральта наедине с Лютиком. Ведьмак тяжело опустил ладони на дубовую столешницу, и Лютик увидел, как побелели его костяшки. В этой тишине каждое слово чародейки весило больше, чем тонна камня, и Геральт знал, что она в чем-то права, но это знание не приносило ему облегчения. Лютик тяжело вздохнул и, пересилив секундное колебание, мягко положил руку на плечо Геральта. Он чувствовал под ладонью напряжение, твердое как гранит, но не отстранился. - Забудь, Геральт, – тихо, но уверенно произнес бард, – Цири просто начинает показывать характер. Она взрослеет, пробует мир на прочность это совершенно естественно для её возраста. Вспомни себя в эти годы... Уверен, ты был тем ещё подарком для Весемира. Всё будет хорошо, вот увидишь. Геральт на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе просто почувствовать это теплое, человеческое присутствие рядом. Напряжение в его плечах чуть спало. - Спасибо, Лютик, – глухо ответил ведьмак, наконец поднимая взгляд на друга. В его золотистых глазах на мгновение отразилась вся усталость, копившаяся все это время, – просто я переживаю за неё. Слишком много сил охотятся за этой девочкой, чтобы я мог позволить ей просто быть ребенком. - Именно поэтому ей и нужен кто-то, кто будет напоминать ей об этом, – Лютик ободряюще сжал его плечо, – иди. Тебе тоже нужно выдохнуть. А я займусь кухней... и подготовлюсь к вечернему разгрому в гвинт. Геральт едва заметно кивнул, и на его губах промелькнула слабая, почти призрачная улыбка. Он поднялся из-за стола, чувствуя, что после слов Лютика на душе стало хоть немного, но спокойнее. Ведьмак вышел из зала, оставив барда в тишине, которая теперь казалась не тягостной, а просто мирной.
