Гейний современной науки

      Неизвестно даже самому Хокингу, какое время Миша сидел в туалете на полу, прислонившись к стене, пока он не вспомнил, что надо найти Соню. В этот момент он ощутил, что ощущения изменились. Теперь не чувствовалось, будто выпил ящик энергетиков залпом, а наоборот, как будто бы Миша был в трансе. В голове было слишком слишком… Мутно? Даже Туманность Андромеды не была такой туманной, как его разум сейчас.       Он моргнул, и, как только открыл глаза, увидел, что всё вокруг изменилось: картинка стала рваной, всё вокруг было всех цветов радуги. Увеличивал желание выйти из тесного туалета настойчивый стук снаружи. Миша потянулся к ручке двери, но когда дотронулся до неё, увидел, что вокруг неё обвилась радужная змея с полуметровыми клыками. Он вскрикнул и отскочил на метр назад. Снова моргнул. Обычная ручка. Надо отсюда выбираться. И поскорее. А что он хотел сделать после? Не важно, самое главное — вырваться отсюда как можно быстрее. Он открыл дверь и потерял дар речи. За ней стоял Михаил Павлович. -И чего ты тут так долго? Туалет не для тебя одного. — сказал он незнакомым голосом. Миша не мог поверить своим глазам. Он стоял несколько секунд как вкопанный. Когда он снова моргнул, перед ним стоял самый обычный парень, походивший на студента средних курсов. Миша не мог пошевелиться, но парень просто обошёл его и вытолкнул из туалета, он услышал, как за его спиной захлопнулась дверь.       Сейчас было важным одно: найти Соню. То, что цель вернулась в голову было хорошо. Цель… Цель… А какая у него была цель? Миша просто пошёл вперёд. Всё вокруг стало каким-то абсурдным. Он остановился и оперся одной рукой на стенку, при этом опустив голову и посмотрев на вторую руку. На ней было, кажется, пять изгибов, хотя локоть был только один. Наверное, не стоило принимать сразу несколько разных наркотиков после почти полулитра виски. Кажется, и Соне, когда он в последний раз её видел, было не совсем хорошо. А, да, Соня. Нужно её найти. Нужно в любом случае держаться вместе, думал он. А вот и она. Миша пошёл за ней. Но благодаря галлюциногенам через мгновение он оказался в каком-то лабиринте с миллионом дверей. Зайдя в одну из них, он увидел там под десяток Михаилов Павловичей, разговаривающих друг с другом. Ни один из них не обратил на появившегося внимания. Да и десять это было слишком много. Он-то потерял всего одного и то было слишком больно. -Понятно, мне не сюда. -сказал он себе под нос, хотя никто его не слушал, развернулся и ушёл.       Зайдя в следующую комнату, он заметил, что она пуста на предмет людей. Он вышел из комнаты и в него влетел ещё один Михаил Павлович. Он сказал голосом человека, которому было не очень хорошо: -Ми-иша? Эт-та ты? Мне так хре… Хреново… Тут есть кровать где… где-нибудь?.. Ннада ллечь… -после этих слов он наклонился вперёд и упал на Мишу так, что тот теперь поддерживал его.       Многое покинуло его память, но не то, что в комнате, из которой он только что вышел, была кровать. Широкая, как радиоволна очень высокой частоты. Этот голос звучал поразительно знакомо, но Миша не мог вспомнить, кому именно он мог принадлежать. «Или это и был голос Михаила Павловича? Но голос вроде высокий, девичий. А Михаил Павлович девушка? А, да, мне же хотелось, чтобы он был моей девушкой, ха-ха. Или это он и есть?». Такие мысли крутились в голове, пока он, поддерживая, шёл с Михаилом Павловичем к кровати. Было так приятно ощущать руку на его туловище. Неописуемое явление. И опять Миша почувствовал то же, что и всякий раз, когда был рядом с Михаилом Павловичем последние три дня. В штанах что-то зашевелилось, хотя он не напрягал никаких мышц.       Миша положил его на кровать на спину и посмотрел сверху. С этим человеком он так сильно хотел ещё раз иметь физическую близость, но поменявшись ролями. В голове кроме тумана и абсолютной потерянности была единственная мысль — об этом самом. Миша потряс его и спросил: -Миша, ты не против, если мы с тобой сейчас ещё раз… Переспим? Голова Михаила Павловича закачалась то ли потому что он выражал согласие, то ли потому что Миша не переставал его трясти. Но каких-каких, а о последнем варианте в мишиной голове мыслей не было. -Ты так сердился сегодня. А сейчас ты не против, если я тебя? Миша занервничал. Не верилось конечно, что Михаил Павлович сейчас встанет и снова одной оплеухой уложит его на пол или кинет в голову стакан, но всё равно было немного страшно. Михаил Павлович продолжал дёргаться, поднимая и опуская голову. Мише показалось, что теперь он полностью согласен и отпустил его.       Но тут Михаила Павловича начало рвать. Видимо, он тоже перебрал с алкоголем, как и Миша, как и, возможно, многие другие в этой квартире. Миша перевернул его набок, чтобы тот не задохнулся.       После этого, когда Михаилу Павловичу стало чуть получше, Миша стащил его с кровати, скомкал испачканное покрывало, выбросил его в угол и поднял на руки своего вроде как уже не бывшего любовника, что оказалось намного легче, чем казалось. Миша ожидал едва подъёмный вес раза в два больше того, что он чувствовал, ведь Михаил Павлович был очень высоким и крепким. Но чему удивляться под действием наркотиков? Он нежно положил Михаила Павловича на кровать так, что его ноги свисали с неё. Миша в два прыжка добежал до двери и закрылся изнутри, чтобы никто не мог помешал процессу, ведь он помнил, как наличие наблюдателя в опыте с интерференцией диаметрально меняло путь этого самого процесса, а такого, конечно же, не хотелось. Он закрыл глаза, развернулся и открыл их в предвосхищении.       Но на месте Михаила Павловича лежала Соня. Миша понял, что он вообще ничего не понял. Он закрыл глаза, отказываясь видеть то, что они показывали. «Неужели она подстроилась под образ его любовника и собиралась… А что она собиралась? Кто собиралась? Зачем я вообще закрыл глаза? Надо этого больше не делать, страшно». -думал Миша следующие три секунды. Когда же он их открыл, то снова увидел Михаила Павловича, причём, с радужными волосами. Понимание того, что происходит, отсутствовало напрочь. Если полчаса назад в его голове мысли формировали спокойный ручеёк вместо привычной горной реки, то сейчас, кажется, эффект был похож на прорванную плотину. Он посмотрел ещё раз на Михаила Павловича, положил руку себе на пах, ощутил твёрдый предмет, и наконец вспомнил, что собирался сделать. Обида на то, что Михаил Павлович сделал совершенно прошла. Правда, он почему-то носил женскую блузку с глубоким вырезом и джинсы вместо брюк, которые надевал всегда. Эта деталь зацепилась за мишин взгляд только сейчас. Может, он специально переоделся, чтобы Мише было приятнее? Чтобы казаться более женственным? Ведь последний раз, когда они виделись, Миша вроде просил его хоть раз побыть с ним девушкой. Он не спешил переходить к действиям. Ему хотелось ещё немного полюбоваться этой в чём-то смешной, но в целом приятной картиной.

***

      В какой-то момент он осознал, что залип. Осознал, что нужно приступать к действиям как можно скорее, ведь его мозг под веществами может выдать вместо любовника не только лучшую подругу, но и ещё кого-нибудь такого, что ситуация станет ещё страшнее. Стоп. В смысле лучшую подругу? А что она вообще может здесь делать? Его же пригласил на свидание Михаил Павлович, они вместе выпивали, кто ещё может тут оказаться? А где тут? Где мы сейчас? -услышал себя Миша и решил просто перестать слушать свой мозг, потому что перекрывало удовольствие от действия, которое он только-только начинал.       Он максимально быстро и аккуратно, как это получалось колеблющимися как показания лабораторного осциллографа, руками, расстегнуть его блузку. Неизвестно, что больше его стимулировало: желание раздеть любовника или то, что она, как и покрывало, была запачкана. Расстегнув последнюю пуговицу и распахнув её половины, Миша погрузился в ещё большее удивление. Михаил Павлович был в бюстгальтере! Да и в каком! Он переливался сам по себе всеми цветами радуги! Но удивительным было вовсе не это, а то, что под ним была внушительных размеров грудь. Его сердце успело бешено ударить целый один раз, пока он находил причину того, как это может быть.       Он, кажется, очень-очень давно уже приходил к этой мысли. Насколько давно не было понятно, ведь времени для Миши не существовало. Других объяснений быть не могло: Михаил Павлович решил максимально загладить свою вину и попытался стать максимально похожим на девушку, в чьей роли его хотел видеть Миша на следующем свидании. Классно. Настолько классно, что в душе заиграла радуга, а на лице появилась ненормально большая улыбка, как у одного из учителей лицея, которого все считали маньяком и называли саботажем. -Миша, ты такой охрененный! -прошептал Миша, склонившись над ним и поцеловав нежно его губы. Интересно, но что же всё-таки там? Скомканная бумага, воздушные шарики или ещё что-то? Миша завёл одну руку под шею, приподнял, а вторую протянул под спиной на уровне груди и расстегнул застёжку. Это, пожалуй, была единственная полезная вещь, которой он научился в своей гимназии в седьмом классе. Точнее его научили, но это сейчас абсолютно не важно.       Миша убрал руку из-под шеи и поднял ей единственную вещь, отделявшую его от разгадки тайны. Решил не смотреть добрых десять секунд и убрать из-под спины ещё и давно не нужную блузку. Он сбился со счёта, какой раз за прошедшее время он удивился так же, как Отто Ган, обнаруживший деление ядер урана. У Михаила Павловича была самая настоящая женская грудь! Мише не верилось. Он положил на неё руку и пытался понять, настоящая ли она. Обхватывал со всех сторон и гладил её. Сомнений быть не могло. Михаил Павлович на самом деле женщина. Миша лёг на бок рядом, увлажнил языком свои губы, и, зажав между губами сосок правой груди, поцеловал её. Он максимально старался, чтобы язык ходил по соску так же, как напряжение переменного тока на графике его зависимости от времени. Никогда в жизни ещё не было так приятно.

***

      Но Миша в один момент понял, что нужно переходить дальше. Он снова встал с кровати, уже понимая, что через пару минут вернётся туда. Встал перед человеком, с которым хотел провести вместе вечность. Он взял в руки его левую ногу, чтобы снять с неё носок, но снова увидел что-то необычное. Олени, вышитые на нём, танцевали. Объяснить это можно было очень просто: скорее всего, носки покрывались гибкими светодиодными экранами, питаемыми от микроскопических двигателей Стирлинга, греющихся от ног. Миша так аккуратно, как мог, чтобы не повредить столь деликатную систему, снял носок и увидел, что ради него Михаил Павлович даже покрасил ногти на ногах. Очень приятное чувство прошло через его душу. Он почувствовал себя почти по-настоящему любимым. Но сколько же сюрпризов могло ещё ожидать впереди!       Повторив то же самое со второй ногой, Миша расстегнул пуговицу и молнию на джинсах лежащего перед ним Михаила Павловича. Параллельно с этим он подумал, что, наверное, несмотря на то, что выглядит сейчас оно очень смешно, он не будет смотреть на лицо Михаила Павловича, по крайней мере поначалу, ведь будет очень неприятно, если из-за ЛСД ему снова покажется какой-то другой человек, с которым бы такого и быть никогда не могло. А такой шанс даётся раз в жизни и испортить его никак нельзя. Тем более, можно смотреть на новое и очень даже привлекательное тело. Миша ощутил страстное желание ощупать его полностью, ведь редко когда удавалось увидеть этого человека без волос, старых отвисающих жира и кожи, и, что самое главное, таким в целом симпатичным. Чувства переполняли. Одно из них можно сравнить разве что с тем, когда заходишь в лабораторию, которую не ремонтировали последние шестьдесят лет, с полностью новой отделкой, электроникой и оборудованием после отпуска. Но этого чувства он не знал. Он разве что однажды просто ушёл из одной лаборатории в другую к более доброму и, что уж таить, привлекательному научному руководителю.       К осознанию того, что он делает, Миша вернулся, когда закончил стягивать джинсы. И тут вечер не переставал удивлять: промежность одного из главных химиков его города закрывали женские трусики. Миша истерично засмеялся, упал перед Михаилом Павловичем на колени и положил свою голову ему на живот, при это так же истерично стуча рукой по кровати. Перед ним, казалось, лежала настоящая девушка. Но при этом человек, лишивший его, в том числе, и олимпиадной девственности. Идеальная комбинация, по мнению Миши, потому что сейчас ему была нужна именно она. Всё было так прекрасно. Было весело. Его грело тепло груди, на которой он лежал, его грело тепло осознания близости с единственным человеком, с которым он хотел её иметь.       Он сполз вниз, встав на колени, которые из-за внезапно появившегося напряжения задрожали. Взял руками его бёдра, зацепив пальцами ткань белья, которое вызвало у него такую бурную реакцию. Резким движением он начал его поднимать, вместе с ногами, с помощью которых он хотел составить идеальный перпендикуляр к полу. Но, то ли ошибка строителей и, как следствие кривые полы, то ли огромное возбуждение не дали ему этого сделать с точностью до целых сорока угловых минут! Как бы там ни было, трусики были у Миши в руках, но он поднял их ещё выше, сняв, и ноги Михаила Павловича упали ему на плечи. Красивые, как и всё вокруг, всех цветов радуги, трусы Михаила Павловича отправились на пол. Они не вызывали и миллионной доли того интереса, который резко проснулся к тому, что же они скрывало.       После того, что он увидел до этого, Миша уже предугадывал, что может увидеть. Но в это всё ещё не верилось, и он аккуратно поднял лежавшие на его плечах ноги и взял их в руки, после чего раздвинул. Увидел он то же, что и ожидал. Михаил Павлович полностью превратился в женщину!       Моментально усилилось возбуждение, казалось, что если Миша будет медлить, то взрыв внутри него будет как при сливании цистерны марганцового ангидрида с контейнером алюмогидрида лития или, хотя бы так, как бомбило у его классного руководителя последние полтора года. Он разделся, казалось, за такое короткое время, что электрон бы не успел облететь атомное ядро. Он встал прямо перед человеком, который, кажется, решил его судьбу, закрыл глаза, потому что боялся уже не помнил чего, и лёг на него, при это опираясь на локти, чтобы не раздавить. Внутри всё дрожало. Миша нашёл своими губами его и просунул между ними язык. Быстрыми движениями он прошёл всё, что можно было найти во рту другого человека. Это был как бы второй, но на самом деле первый его нормальный поцелуй. Само это уже давало невообразимые ощущения. Единственным, но впрочем, не заслуживающим особого внимания недостатком он считал то, что не получал взаимности. Видимо, Михаил Павлович решил стать абсолютным пассивом и доверил Мише делать всё, что он захочет. Ну что же, хорошо.       Миша скатился чуть ниже, чтобы снова поцеловать шикарную грудь Михаила Павловича. Открыл глаза. Претендовал он на грудь настолько шикарную, что мишиным одноклассницам можно было бы обзавидоваться. Он обхватил каждую рукой и начал целовать сначала одну, потом другую, засасывать соски. Но ему пришла мысль, что засосать можно и кое-что другое. Он окончательно сполз вниз и стоял на коленях перед раздвинутыми ногами, между которыми был женский половой орган, который так заботливо каким-то образом сделал себе Михаил Павлович. Мишу, почему-то, на короткий взгляд смутила эта картина, но он помнил, что перед ним не какая-то тупая деффка, а человек, ради которого можно было бы даже поступить в один из самых донных университетов страны.       Он прислонился лицом и в первый момент начал облизывать всё, что мог найти. Каким-то образом, он вспомнил, что когда-то видел в зашкварном гет-порно, как это делалось. Он нашёл языком что-то похожее на губы, которые целовал всего несколько минут назад, и начал губами и языком двигать по ним так, что если бы Михаил Павлович был бы женщиной, ему бы точно понравилось. По крайней мере, так казалось Мише. Он заодно пытался понять, как же правильно необходимо целоваться. Нашёл какой-то бугорок чуть выше того места, к которому прикоснулся первым, и начал обсасывать и облизывать его так же, как когда-то, казалось, очень давно, большой твёрдый предмет, который был у Михаила Павловича на этом месте. И как он смог превратиться вот в это. На секунду показалось, что это было совсем недавно. Недавно… Что и когда? Что такое недавно? Что такое время? Что я здесь делаю? Мишу опять ударил его больной мозг.       Было тепло во всех смыслах. Продолжая орально удовлетворять своего второго лучшего друга, он внезапно, почувствовал, что его лицо очень влажное, и намокло вовсе не само по себе. Он прикоснулся пальцем чуть ниже того, места, где только что был язык и ощутил, что по количеству влаги это место было куда выше, чем текст его собственной исследовательской работы. В этот момент Миша задумался: в голову вернулась мысль о том, что он вроде бы хотел хоть разик попробовать быть активным участником, ради этого даже Михаил Павлович каким-то образом перевоплотился в женщину. Или даже в девушку, настолько привлекательным выглядело его новое тело. Миша отодвинулся назад, снова закрыл глаза и встал. Единственное, что было чётким это осознание, что если открыть глаза, может случиться что-то очень страшное.       Он залез на кровать и встал на колени над головой, которую нащупал далеко не с первой попытки. Ну да ничего, катализатор для процесса Габера-Боша вообще нашли раза этак с двадцатитысячного. Миша аккуратно отодвинул челюсть от себя и вставил горячую часть себя, в которой, кажется, было сейчас больше энергии, чем Днепрогэс вырабатывала за год. Первое, о чём он подумал, было ощущение тепла и мягкости. Слюна Михаила Павловича замечательно исполняла роль смазки. Но потом он наткнулся на его зубы, что было достаточно неприятно. Прикинув, насколько ему нужно изменить угол атаки, Миша принял почти горизонтальное положение, оказавшись снова над влажной промежностью, где только что был. На этот раз он к тому же почувствовал достаточно приятный запах, замечательность которого усиливалась ощущением того, что он был абсолютно естественным. Двигать тазом в таком положении было не очень удобно, сила тяжести предательски не хотела отменяться. Требовалось держать себя на руках, а придерживать своё орудие труда было едва ли не необходимо, ведь с каждым движением всё сильнее казалось, что оно выскользнет изо рта Михаила Павловича. Но Мише уже почти и не требовалось находиться в такой неудобной позе. Он почувствовал, что вот-вот он закончит то, чего хотел. Он только успел чуть-чуть подняться, как понял, что всё уже началось. Ему даже пришлось открыть глаза, чтобы увидеть то, чего он не смог предотвратить: струя, по мощности напоминавшая реактивную, била в лицо, которое он пытался защитить, а часть даже успела попасть в открытый рот. Миша встал на ноги и отошёл уже в тот момент, когда всё закончилось. Было страшно.       Но страх от осознания того, что он запачкал Михаила Павловича, сменился легкой грустью. Но это ничего. Вытереть можно всегда. Куда более грустной была мысль о том, что, вообще-то, хотелось еще попробовать его сзади, а Миша уже не успел. Но решить эту задачу оказалось куда проще.       Миша слез с кровати и решил, что переворачивать своего неактивного как благородный газ партнёра дело слишком долгое, и пристроился спереди. Он решил снова закрыть глаза. Ориентироваться на ощупь ему казалось, было не только полезно в данном случае, но ещё и более приятно. Он подумал: а что если это первый и последний раз, когда Михаил Павлович женщина? Ведь, может быть, ещё когда-нибудь удастся зайди к нему сзади, но этим шансом воспользоваться нужно непременно, ведь обычно Михаил Павлович был мужчиной. Вход туда, куда попасть захотелось больше всего, Миша, казалось, искал, как слепой, тыкающий палочкой везде вокруг. Наконец ему удалось. После того, как он уже взял своего любовника, мишин инструмент успел немного опасть и не желал снова быть использованным. Но прошло, казалось, всего полсекунды и Миша понял, что теперь уже ничто ему не помешает. Двинулся вперёд так далеко, как мог. Резко стало тепло и влажно. Казалось, его самую чувствительную часть обжимает со всех сторон так, как никакая рука в мире, даже самая умелая не смогла бы. Он всё двигался и двигался вперёд, казалось, это длится бесконечность. Но что плохого в бесконечном удовольствии? Внезапно почувствовалось, что поперёк прохода стоит преграда. Миша понял ясно. Он первый у этого химика. И в этом не было ничего удивительного, ведь Михаил Павлович не был аналитиком, которые долбят друг друга после каждого успешного и не очень анализа, он был чистым неоргаником, а потому всегда стремился быть активом. Мише не потребовалось усилий, чтобы сломать то, что ему мешало. Наверное, Михаил Павлович в их первый раз в начале тоже испытывал нечто подобное. Это было ещё приятнее, чем просто двигаться в таком узком канале, который стал ещё уже. И вот, двигаться вперёд было некуда. Отдалённо в памяти всплыли слова одного из величайших учёных: если двигаясь вперёд ты попал в тупик, отойди назад и попробуй другой путь. Казалось бы, должно сработать. Миша медленно двигал тазом назад. Но тут ему всё стало ясно. Он почувствовал, что так же умён, как будто живёт на Земле и триллионах триллионов таких же планет уже сто триллионов миллиардов лет. Весь мир стал ему понятен как глубокому старцу, узрившему вечное и прикоснувшемуся к божественному. Казалось, это открытие заслуживало нобелевку. Пять нобелевок. Он стал двигаться вперёд и назад. Это было слишком приятно. Настолько, что он стал един с космосом, куда унеслась от удовольствия его душа. Он почувствовал, что удовольствие опять подходит к концу. Он просто лёг на мокрое лицо, не открывая глаз и почувствовал, как уже он наполняет тёплым потоком Михаила Павловича изнутри. Не было причин волноваться, что что-то могло пойти не так из-за этого, ведь в обычное время он был мужчиной и не мог родить ничего кроме плана новой лекции.       Не было никаких слов, чтобы описать то, что он сейчас чувствовал. Но в голове вертелась идиотская песня, которую недавно скинул в чат его одноклассник. Сама она представляла собой какой-то поток бреда, но там была одна правдивая строчка: «Энтропия растёт». Миша понял, что с учётом всего, что происходит, она выросла до неимоверных пределов, ведь хаос захлестнул этот день до дна, и тепловая смерть вселенной, если что-то кроме него и мягкого тела, на котором он лежал, ещё могло существовать, не за горами.       После этого его сознание сказало чёткое НЕТ и он окончательно заснул.