Заклинатели под микроскопом

Причём немного на орехи. Второй нефрит клана Гусу Лань столь же идеален и безупречен внешне, сколь загнан и покалечен внутренне. Вдобавок до поры до времени скорее всего даже не подозревает, что происходящее с ним мягко говоря не совсем нормально, а ещё – что жизнь вообще бывает иной. Его детство – это детство в элитном интернате. Редкие, слишком редкие встречи с родителями лучше, чем полное их отсутствие, но всё же семьи как таковой он не знает. Есть ещё брат, вот с ним дело обстоит лучше, только Сичень и сам ребёнок немногим старше. А ещё есть в прямом и переносном смысле стена правил и скорее всего круглосуточно звучащий в ушах голос Лань Циженя: «Ты лицо ордена Гусу Лань, ты должен соответствовать, ты обязан быть идеальным» и так далее, и тому подобное. И хорошо, если не добавляются высказывания вроде того, что нельзя повторять порочный путь родителей… или только матери… Вариантов нет. С детства нужно быть идеальным (а что такое идеальность по-гусуланьски, все понимают: никаких человеческих эмоций, никаких отступлений от предписаний, совершенные навыки, гиперответственность, жизнь по регламенту и прочее). Если время не с 21:00 до 5:00, и сейчас не время трапезы, то ты тренируешь либо тело, либо разум. Учёба и тренировки, обязанности и самосовершенствование. А что до души и личности – кто вообще помнит, что они там есть? Насколько об этом забывают, понятно из рассказа Сиченя о том, как маленький Ванцзи продолжает каждый месяц приходить к дому матери после её смерти. И не понимает, почему мама больше не выходит. Как по мне, это явно говорит о том, что объяснять ему что-то никто не потрудился, и собственно, пока Сичень не заметил, всё так и было. А что Сичень? Он сам мальчишка, переживающий ужасное горе. И Ванцзи его тоже переживает, и переживает внутри себя и практически в полном одиночестве. И это становится для него нормальным – даже такой степени переживания глубоко давить в себе. Не удивительно, что он ни с кем не общается (кроме брата) и даже не видит в этом необходимости. Ведь своё личное показывать нельзя. Ни на шаг отступать от идеального образа нельзя тоже. Как общаться и о чём? Об уроках? Да и зачем – для получения знаний есть книги и учителя, они мудрее любого из сверстников. И вот, уже повзрослевший Ванцзи (но пока ещё старший ученик) такой и есть: «круглый отличник», гордость и любимец учителей, идеально соответствующий всем требованиям, и начисто лишённый чего-либо, кроме этой самой идеальности. Наверняка в тот момент он живёт с чувством удовлетворённости, полагая, что всё в его жизни совершенно правильно. И совершенно, ни на миг даже не представляет, что жизнь может быть какой-нибудь другой. Но человек не статуэтка, которую можно поставить в витрину за пуленепробиваемое стекло и хранить там десятилетиями. И вот, в правильный, отлаженный регламент жизни Лань Ванцзи врывается кошмар в лице Вэй Усяня. И грозит разрушить его до основания. Потому что Усянь – это не то явление, для которого есть объяснения в правильной и идеальной реальности Ванцзи. Он делает всё не так, наперекосяк, наоборот и непредсказуемо. И самое ужасное, что справиться с этим не получается – методы обуздания кошмара тоже не работают! Ни воззвания к совести, ни зачитывание правил, ни даже применение силы – ни-че-го. Есть две стороны медали, две реакции, которые испытывает Ванцзи. Это, безусловно, отторжение (то, что несёт опасность, человек всегда подсознательно отвергает и реагирует агрессией), но ещё это любопытство. Потому что новое и непонятное. Усянь пугает, бесит и… заставляет за собой наблюдать. Вот Ванцзи и ходит за ним по пятам, оправдываясь для самого себя тем, что мол следит за порядком. Самое забавное в этой истории, что Усянь-то сам понятия не имеет, с кем он столкнулся. Он как раз себя ведёт обычно. Как всегда. И даже не представляет, что вывернул чьё-то мироощущение наизнанку и какое значение это будет иметь впоследствии. Эта встреча судьбоносна даже без учёта любовной линии. Потому что она делит жизнь на до и после, от идеального мира до столкновения с реальностью. Вэй Усянь уезжает домой. Кошмар отступает, и казалось бы… но нет. Вернуться после него в привычное русло не так просто, как ожидалось. Я уж не знаю, снился Ванцзи Усянь или не шли из головы его выходки наяву, это неважно, но думаю момент осознания не слишком обычного интереса к нему произошёл именно тогда. И… Лань Ванцзи точно знает, что нужно делать с чувствами. Прятать поглубже. И никогда не показывать никому. Важный момент: с одной стороны, есть повод не рассчитывать на ответ (уж слишком явно Вэй Усянь демонстрирует свой интерес к девушкам), но с другой, как мне кажется, даже не будь в этой истории проблем с ориентации, Лань Чжань не пошёл бы прояснять отношения. Мне кажется, он принадлежит к той породе, которая будет лелеять и воспевать свою любовь в поэмах и музыке, рисовать в своем воображении красочные картины и сочинять многочасовые любовные речи, но вслух и слова не скажет о своей любви. Если, конечно, кто-нибудь не поймёт происходящее и не возьмётся исправлять ситуацию самостоятельно. Далее – турнир. Так и представляю: Лань Ванцзи, проделавший огромную работу над собой, полностью (как ему кажется) справившийся со своими чувствами, уверенный, что никогда больше не позволит выбить себя из колеи, едет туда с твёрдым намерением игнорировать Вэй Усяня и с тайной радостью, что никто и никогда не догадается, что он всё это время чувствовал. Отлично, первый шаг – проигнорировать приветствие – ему даже удаётся. А потом персональный кошмар сдирает с него ленту. Ну то есть… представляете да, вы идёте куда-то, в полной уверенности, что хотя бы никто не знает, что вы влюблены – а тут объект вашей любви кидается на вас, сдирает при всех с вас одежду и сообщает всем присутствующим о том, что вы к нему неравнодушны. Вот примерно такие чувства, какие бы любой человек испытал в такой ситуации, испытывает Хангуан-цзюнь в тот самый момент. И неважно, что ситуация столь кошмарна только в его голове. Снятие с соревнований – что это, если не истерика? Бедный Сичень… Ещё я думаю, что после соревнований Лань Ванцзи сильно обижен на Усяня. Потому что если он считает, что значение ленты тому известно, то он расценивает происходящее как намеренное унижение. И только после истории в пещере черепахи-губительницы скорее всего отношение выравнивается и обида затихает. Происходящие далее события совершенно не располагают к развитию любовных историй. Всем банально не до отношений. Ну а когда Лань Ванцзи и уже тёмный Вэй Усянь встречаются снова, между ними сразу образуется трещина, окончательно отсекающая Лань Ванцзи даже теоретическую возможность надумать всё-таки пойти объясняться. Но я всё ещё думаю, что он даже и не собирался. И не собрался бы. А вот переживать за Усяня – это да, он переживает, единственный из всех переживает, что Усянь на тёмном пути не потому, что это угрожает его, Лань Чжаня, собственной пятой точке. Но так как он опять же не умеет спрашивать, не умеет толком объяснять, а вдобавок ещё и знает далеко не всё, то картина в его глазах кардинально отличается от реальной. Что видит Лань Ванцзи? Талантливого, хорошего человека, выбравшего очень кривую дорогу непонятно зачем и губящего себя ни ради чего. Наркомана, пристрастившегося к наркотику из тяги к удовольствиям. И общается, скорее всего, с этой позиции – искренне пытаясь спасти, всё-таки – жёстко, требуя одуматься, приводя в качестве аргумента прописные истины (да вдобавок ещё своим суперкоротким ланьчжаньским стилем). «Тёмный путь вредит телу и душе»(с). А Вэй Усянь… искалеченный на всю жизнь, не имеющий ни единого другого варианта, сам переживающий то, что ему приходится делать, может воспринимать подобное только одним образом – как оплеухи. И не отличать их от всех прочих, которые сыплются на него со всех сторон. И реагировать только агрессивно. Пропасть разрастается. И вот тут Лань Ванцзи наконец-то и начинает осознавать, что сидеть со своей любовью в своем личном мирке больше просто так нельзя. Потому что объекту этой самой любви угрожает очень нешуточная опасность. И в самом факте этого осознания он, безусловно, большой молодец. Не молодец в том, что он недостаточно решителен и слишком долго продолжает цепляться за привычный образ действий. Промедление в таких делах всегда смерти подобно. Можно всю жизнь бояться быть отвергнутым, и никогда не обрести своё счастье. Можно бесконечно долго лелеять свою любовь, думать о том, как ты достанешь ради неё звезду с неба, отдашь свою жизнь, победишь Вселенную… а в один прекрасный день обнаружить, что для объекта твоей любви завтра не наступило. Жизнь конечна. Всё, что нужно сделать здесь и сейчас – нужно делать здесь и сейчас, невзирая ни на что, ни на страхи, ни на возможные риски, ни тем более – на какие-то там надуманные правила, ограничения, мнение окружающих. Потому что потом не бывает. Потом всегда поздно, и ты будешь горько, очень горько жалеть. Вот это Лань Ванцзи и познаёт в полной мере. Нет, он даже успевает послать всё, кроме самого главного, к чёрту до смерти Вэй Усяня. Но всё равно – слишком поздно. Чуть раньше можно было бы защищать Вэй Усяня от нападок окружающих, отстаивая его на словах. Чуть раньше можно было бы прийти на гору Луаньцзан, и предложить помощь. Да можно было и объясниться рискнуть – я не знаю, отверг бы его Усянь, или нет – а если бы не отверг? Увы. Лань Ванцзи решается только в Безночном городе. Когда Усяню уже почти невозможно помочь, и когда он уже неспособен ни слышать, ни воспринимать. Все действия дальше вроде бы правильные, кроме последнего. Уйти в ответ на последнее «Проваливай». Обрекая на смерть и себя, и его. Почему Лань Ванцзи уходит? Что здесь сыграло роль – боль от того, что его отвергли (или проще говоря всё же эгоизм) была сильнее, чем та истинная составляющая любви, которая требует лишь благополучия для своего объекта, даже если тебе не светит быть рядом с ним? Или же ответственность перед кланом и остатки «идеальности», которые так и не удалось преодолеть? Как бы то ни было, но этот бой с собой всё равно проигран, и расплата предельно жестока. И вот это и есть те самые обещанные «орехи». Идеальному второму нефриту не хватило сил сделать всё вовремя и до конца. Самое печальное, что любая история из жизни на этом бы была завершена, и итогом остались бы лишь года сожалений о том, что не было сделано. Может быть, годы спустя появился бы кто-то, чем-то похожий на прежнюю любовь, и Лань Ванцзи сделал бы всё, чтобы не повторить былых ошибок, но вряд ли он когда-нибудь действительно бы почувствовал, что искупил свою вину. И никакие клейма, шрамы и прочее не ослабили бы эту боль и эту вину. Но сказка милосерднее реальности, и Вэй Усяню суждено вернуться. В новом теле (тоже вечное напоминание о вине, между прочим, представляете, сколько раз, может быть, Ванцзи об этом задумывается при взгляде на Усяня-Мо?) Всё же вернуться. Хотя бы личности. И вот тут уже к Лань Ванцзи нет никаких нареканий: его любовь становится почти идеальной. «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.» - да, это говорит Библия, а речь идёт вообще не о христианах, но я не знаю более истинного определения любви, чем это. И да, когда она становится такой, она и получает наконец долгожданный ответ. Что тут сказать? Хочется верить, что в какой-нибудь реальности бывают вторые и третьи шансы. А в нашей лучше бы понимать всё это сразу.