Ребрендинг

29 июня близится к концу. День первый

      Разумеется, после такого продолжать открывающие карнавал танцы невозможно. "Какой скандал, какой скандал! Но какое платье. Но какой скандал!"— предвкушая свежие сплетни, причитают дамы.       По правде говоря, Джессика до конца не осознает всех масштабов происходящего. В Нью-Йорке и пощечину кому-нибудь залепить при всех его родственниках — это не скандал, а болванка для шикарной истории, которую будут взахлеб пересказывать на семейных ужинах. А здесь что? Не сразу согласилась быть невестой-дебютанткой? Так никакая приличная женщина нарушать свое слово не станет, если она уже другого принца танцует. Попыталась посоветоваться с человеком, который её сюда привел? Вот это она загнула. Просто бунтарка.       Но судя по поспешности и тревожности, с которой Ричард подхватывает её под руку, и по мстительности, с которой Адам пытается схватить Леонарда за ухо, все достаточно серьезно. Принц отбивается от рук и распевно напоминает, что он все еще неприкосновенная монаршая особа — тогда Ричард останавливается на полпути, раздраженно поворачивается назад и на правах еще одной монаршей особы отвешивает Леонарду подзатыльник.       Леонард даже после этого не выглядит ни оскорбленным, ни озабоченным ситуацией. Джессике передается именно его спокойное и местами флегматичное настроение, хотя поводов не доверять паникующему Адаму у нее нет. Все, о чем она заботится — это собрать рукой подол платья и поднять его повыше к коленям, чтобы не замараться и ни за что ненароком не зацепиться. Ричард ведет их через сад какими-то путаными лабиринтами, и Джессика почти уверена, что он выбирает повороты наугад: таким хаотичным и ломаным получается их маршрут. Зеленые стены тянутся метра на три вверх, и у Джессики мелькает отвлеченная мысль о том, что ухаживать за ними — это так... Запарно. Как поднимать садовников к верхушкам этого гигантского кустарника? С лестницы в два счета упадешь и переломаешь себе кости. Наоборот опускать их на кране как-то дороговато. Можно позволить природе вести все своим чередом, но здесь явно не тот случай: такого ровного среза на верхушках без работы секаторов не добьешься.       Она тянет Ричарда чуть влево и задумчиво касается рукой жесткой темной листвы. Джессику затапливает очень специфичное раздражение, которое преследовало её все годы обучения в университете. Ей приходилось читать много и, как это диктуется современной системой образования, по команде — неважно, хочет она или нет, есть у нее силы или нет, и во что превратится книга, которую нужно переваривать месяц, если запоем проглотить её за два дня. Надо читать.       В итоге она или не прочувствовала, или возненавидела большую часть всего, что взяла — и главное, что дело было не в самих текстах! Они могли бы ей понравиться, но первое впечатление было безнадежно испорчено этой вымученностью.       Сейчас зеленый лабиринт не вызывает у Джессики ничего, кроме отвращения, потому что её тянут непонятно куда, у неё на ахиллах вздуваются мозоли, и все вокруг хотят друг другу перегрызть глотку. И она злится. Естественно, она злится! Это такое умиротворяющее величественное место. В нем так легко потеряться и так легко чувствовать, что ничего не под контролем, но все в конечном итоге разрешится нормально, что таким образом её знакомить с ним — это кощунство. И преступление против культуры. И против всего человечества, в её лице.       Она сильнее давит ладонью на сплошную зеленую стену, и колючки царапают ей кожу. Леонард за её спиной заинтересованно хмыкает.       — У меня болят ноги, — жалуется она. Адам тут же выпускает Леонарда из мертвой хватки и вызывается дотащить её на руках. Но каким бы заманчивым ни казалось очередное грубое нарушение протокола, ей хочется выжать из этого момента все страдания, на которые она способна — раз уж начала злиться, зачем отступать? Было бы волшебно, если бы Леонард сейчас коснулся её плеча, она бы обернулась (волосы обязательно взметнулись бы с плеча вверх и картинно упали за спину), и он протянул бы ей пачку с пластырями. Потому что он весь такой идеальный и предусмотрительный.       Естественно, Леонард этого не делает, потому что он вполне настоящий принц, а не сказочный. Они с Ричардом шагают торопливо и успевают оторваться от Адама с Леонардом, поэтому до неё доносятся только обрывки их разговора.       — ...опять добиваешься?       — Ничего, Хьюз.       — Тебе, — Адам на каждый шаг чеканит по слову, — даже — не — нравятся — женщины. Так надо было меня обломать?       Леонард глухо смеется, и у Джессики по спине и открытым плечам ползут мурашки. Как и год назад, Ричард это замечает, порывается её чем-нибудь укрыть и в конце концов остается в рубашке. Мундир давит ей на плечи — непонятно, поэтому они опускаются, из-за усталости или из-за чего-то еще. В любом случае, Джессика пока решает не верить Адаму насчет Леонарда и его загадочной ориентации.       — Ладно, — Леонард переходит на шепот, а Джессика замедляет шаг, притворяясь, что физически не может идти быстрее. — У меня есть три секретные причины.       — Слушаю.       — Первая... — с театральной загадочностью начинает Леонард.       Джессика дышит тише, чтобы ничего не пропустить. Её сердце из солидарности тоже бьется глуше и тише.       — У меня была возможность это сделать. Вторая — мне захотелось это сделать. Третья — я предполагал, что это вас обоих доведет до белого каления, и был абсолютно прав! Так что я пошел и сделал. Мне вообще награда полагается, — добавляет он, подумав.       — Да что ты говоришь.       — Моими стараниями у Джулии появилась конкурентка. И, между прочим, заставить Ардентов выглядеть ущербно на чьем-то фоне — это талант, так что да, я принимаю благодарности через своего ассистента. Компенсации за моральный ущерб — в конвертах, не мечеными купюрами и мимо бухгалтерии.       Получается, все эти танцы — исключительно ради того, чтобы спасти брата от жуткой фурии-невесты, а не чтобы подправить свою репутацию. Какой он, оказывается, добродетель! Просто Леонард из Ноблака*.       — У Джулии и так была бы конкурентка! Я бы её привел без этих твоих выкрутасов!       — Все эти "бы"... Как бы Ричард не приревновал, — отмахивается Леонард, показывая, что продолжать разговор не намерен.       Лабиринт внезапно обрывается, выводя их в (если Джессика правильно вспоминает вид из своего окна) восточную часть сада. На почтительном расстоянии друг от друга разбросаны несколько беседок, и Джессике кажется, что здесь хорошо играть в шахматы по вечерам. Она, правда, не умеет.       Королевская семья вполне может себе позволить отдельное лавандовое поле, и наверняка оно у них есть, но здесь цветы растут в огромных круглых горшках. Джессика с наслаждением вдыхает свежий холодный запах, забегает в ближайшую беседку и стаскивает с себя туфли.       — Оригинально, — комментирует Леонард. Он хлопает себя по карманам и выглядит так, будто готов сию минуту разреветься. И это несмотря на то, что был абсолютно спокоен пять минут назад: он часто моргает, поверхностно дышит и с неприязнью смотрит на Ричарда. — Ты места получше найти не мог?       — Ближе беседок нет.       — Конечно. А все фонтаны и озера — это филиалы Вавилонских башен, и там мы друг друга не поймем.       — Хорош уже, — плюется Адам.       Ричард пускается в пространные объяснения. Не было ни дня, чтобы он не думал о ней. Её удивительные и исключительные мысли об устройстве мира заставляют его каждый день переосмысливать свои взгляды на жизнь. Величайшая трагедия его жизни — то, что судьба их развела на Бруклинском мосту год назад. Когда Джессика замечает, что она весит килограммов на тридцать меньше него, но из встречного потока как-то умудрилась выбиться и дошагала до края моста, Ричард не находит ничего, чем ей можно возразить.       Он рассказывает про карнавал невест, про местные законы и Джулию Ардент. Джессика понимает, что Эмма сегодня прямым текстом послала без пяти минут королеву, и проникается к девушке еще большим уважением. Так или иначе, к концу июля Ричард женится. Либо с Джессикой, либо без нее.       В её планы как минимум на пять лет вперед свадьба не входит: Марк ей прививает такую же аллергию на белые платья, какая у Леонарда открывается на лаванду.       То, что он аллергик, очевидно. Непонятно только, почему он кофе с лавандовым сиропом с таким наслаждением пил. С другой стороны, сколько в сиропе сахара и искусственных ароматизаторов, а сколько настоящего лавандового масла? У Меган, например, непереносимость лактозы, но пиццу с четырьмя видами сыров она только так ест и кофе со сливками пьет. Потому что, во-первых, это вкусно, а во-вторых, у нее есть таблетки.       У Леонарда их с собой не оказывается.       Ей кажется, что её, несмотря на уверения в том, что это будут исключительно веселые и увлекательные каникулы, пытаются поставить перед фактом. Либо она признается, что присутствует на этом празднике жизни, нарушая какие-то неписанные правила (невеста ест, невеста пьет и гуляет по красивым местам, а замуж выходить отказывается), либо подписывается на женитьбу через тридцать дней.       Перспектива становиться чьим-то богом из машины и тратить силы на устранение конкурентки её не радует. Она подумывает переночевать во дворце, встретиться с Адамом и все-таки одолжить у него двадцать баксов. Внезапно в голову приходит идея получше: продать её эксклюзивное ангельское платье и снять в центре Хезура целый лофт. Устроить себе типичный отпуск свободной женщины с белыми хрустящими простынями, завтраком круассанами и кофе в небольшом кафе, прогулками по городу и посещениями музеев.       В конце концов, она кровью клятву не скрепляла и даже юридических документов не подписывала. Как согласилась на роль невесты, так и откажется: обещание, данное Леонарду, она выполнила, а остальное её не так заботит. Справедливости говоря, если бы вдруг замуж её звал младший принц... Нет, тоже не пошла бы. Её очевидная очарованность им и свадьба лежат совершенно в разных плоскостях.       До знакомства с Марком у нее таких мимолетных влюбленностей по пять штук за месяц было. Парень из метро, парень из автобуса, девушка-бариста — в понедельник со всеми сердце замирает, всем она придумывает идеальные черты характера и искрометное чувство юмора, а к концу недели решает, что все. Достаточно. Поигралась у себя в голове, и хватит.       Ричард вкратце объясняет, какие у нее могут возникнуть проблемы с придворными, и почему из-за вопиющей грубости и нахальности Леонарда все обязательно просочится в прессу. Мысленно она поздравляет Леонарда с тем, что в глазах медиа он теперь не гей, а загадочная и непредсказуемая личность.       Постучав по колену подушечками пальцев, Джессика вымученно кивает и еле сдерживается, чтобы не упереться локтем в столешницу и не положить голову на кулак. Адам хорошо сглаживает острые углы: там, где Ричард звучит слишком серьезно, он шутит и разряжает атмосферу коротким лающим смехом.       Джессике нравится, как он смеется, но обстановка все равно слишком натянутая. Из Адама и Ричарда получается отличная команда, а у Леонарда, оперевшегося на дверной косяк и наотрез отказавшегося заходить внутрь, никакой команды нет. Поэтому вместо того, чтобы обрушиваться на него втроем, Джессика пытается уравновесить ситуацию.       Она что-то вежливо поддакивает Ричарду и встречается глазами с Леонардом. Видимо, аллергия не настолько серьезная, чтобы от одного вдоха у него произошел отек легких, но резь в глазах и заложенный нос на ближайший час ему обеспечены. Джессика прекрасно понимает, что это расплата за "оказанную кронпринцу честь" и за то, что он потанцевал с девочкой, с которой хотел потанцевать Адам. Она злится на всех троих — детский сад какой-то.       — Ваше Высочество, — мягко начинает она. Ричард сияет. — Что за ребячество, в самом деле. Сходите за таблетками.       Ричард сияет уже не так ярко, а Леонард из принципа отказывается признавать поражение и, кажется, хочет перебороть аллергию силой воли. Он заверяет Джессику в том, что все в порядке, но громогласный чих в сгиб локтя говорит об обратном.       Ричард смотрит на часы и с искренним сожалением говорит, что их время на исходе, и сейчас сад затопят голодные до сплетен придворные дамы. Ему нужно бежать и разряжать конфликты, Адаму нужно провести Джессику до её комнаты, а Леонарду нужно "повзрослеть, наконец".       Пахнет двойными стандартами. Леонард вредный и хитрый, бесспорно, но он этого хотя бы не скрывает. Ричард же считает себя эталоном правосудия, и при этом в качестве какого-то извращенного урока на будущее позволяет своему брату стоять здесь и задыхаться. Разумеется, силой Леонарда никто не держит, но хотя у Джессики братьев никогда не было и она плохо понимает природу их отношений, одно даже ей очевидно. Оставаться здесь и терпеть — единственный возможный для Леонарда вариант.       Одному принцу она намекнула, что его презрение к "Новым деньгам" это снобство, но с другим почему-то молчит, хотя прекрасно знает, что хочет ему сказать. До мельчайших деталей. Это и её делает повязанной в этом кругу всеобщих недомолвок и несправедливостей.       — Я понимаю, что у тебя был долгий день, — мягко касаясь её пальцев, говорит Ричард. Леонард закатывает глаза и, глядя в потолок, сухо кашляет. — И что это все неожиданно.       Ни черта Ричард не понимает. Она такая кислая не потому, что устала, или потому что это все свалилось на нее как снег на голову. Просто в его голосе звучит такая уверенность в собственной правоте и непогрешимости, что её аж подташнивает. Леонард знает, что он местами засранец, и не собирается самого себя убеждать в обратном, а у Ричарда даже зачатков самокритики не просматривается.       Джессика ловит себя на мысли о том, что ей бы хотелось, чтобы они пересеклись однажды в жизни, и на этом их знакомство закончилось. Это было волшебное свидание, и незачем было так портить впечатление. Когда Ричард просит её встретиться с ним еще раз, после того, как вся суматоха уляжется, она отвечает что-то неопределенное. Адам провожает её до комнаты, Леонард прощается кивком у беседки и уходит в противоположную сторону. Джессика думает, что если бы они сбежали с танцев вдвоем с Леонардом, все прошло бы по-другому — не факт, конечно, но это успокаивающая мысль.       Вечером, переходящим в ночь, она приглашает к себе в комнату Эмму. Они, завалившись вдвоем на огромную кровать, пьют травяной чай, едят печенье и обсуждают сегодняшний день с самого начала. Джессика восхищается организаторскими способностями Эммы, Эмма обещает собственными руками придушить Марка, в доказательство сжимая сцепленные в замок ладони и издавая звук, похожий на "Хщщ!". Её руки вряд ли даже котенка задушат, но Джессика не позволяет себе сомневаться ни в воинственности подруги, ни в её способностях.       Это такая дружба, которая перескакивает через муторные приветствия, прощания и разговоры о погоде, и сразу переходит к сути дела. Через полтора часа Джессика, так и не вылезшая из платья, ложится на спину и, задрав ноги, упирается уставшими стопами в изголовье. Эмма, успевшая переодеться в пижамную рубашку и штаны, раскидывает в стороны ноги и руки, изображая звездочку. Кровать настолько огромная, что девушки не пересекаются, и между ними помещаются две чашки и поднос с остатками печенья.       Их разговоры становятся ленивее, паузы между репликами — дольше, и Эмма волшебным образом исправляет её настроение после разговоров в беседке. На спонтанно назначенное свидание с Ричардом Джессика так и не приходит.       — Эмма.       — М?       — Что ты думаешь о Леонарде?       — Ой, — Эмма морщится, трясет головой, и её мягкие светлые волосы слегка пушатся. — Ничего не думаю, у меня от этого голова начинает болеть.       С этим Джессика не может не согласиться.       — Ричард лучше в сто раз, — добавляет она после паузы.       Джессика кивает, молча разглядывая фиолетовый бархатный балдахин над своей головой, а потом ссылается на усталость, крепко обнимает девушку и смотрит, как Эмма закрывает за собой дверь. Ночью что-то стучится ей в окно — ветка, наверное. Когда проходит пять минут, а ветка начинает отстукивать сообщения азбукой Морзе, Джессика в полусне вылезает из кровати и задергивает шторы поплотнее.

***

30 июня. День второй

      — Проснись и пой, загадочная незнакомка. Фу, как же все штампованно, просто сил моих нет.       Эмма трижды стучится в дверь и врывается в комнату Джессики вихрем. Она приносит с собой новый день со всеми его делами, новостями и сплетнями. Пока Джессика валяется в платье на нерасправленной постели и мучается похмельем после вчерашнего шампанского, Эмма тянет за какие-то шнуры на шторах, за несколько секунд распахивает их, и Джессике в глаза бьет жестокий и неумолимый розовый свет. Восход. В Америке она так рано не просыпается: даже если ей приходится запрыгивать в переполненный вагон метро и ехать в университет к первой паре, она встает позже и рассвета не застает. А закат обычно проходит мимо, потому что его ухитряются затмить учебники или посты в соцсетях.       Просыпаться в такой час — как минимум необычно. Еще нет даже семи утра, и Джессика не знает, насколько законно будить людей в такое время. Почему это не классифицируется Конвенцией о защите прав человека как психологическое насилие?       Джессика что-то бубнит о том, что надо предупредить Адама. Она продает лофт и снимает платье... В смысле, в смысле, наоборот. Продает платье. Выбывает из карнавала. Снимает лофт. Живет спокойно и без всяческих перипетий. Эмма не придает значения её бормотанию, и когда спустя десять минут Джессика все ещё отказывается вставать, аккуратно нажимает на её веко и оттягивает его большим пальцем.       — Ты спала столько же, сколько я, ведьма, — стонет Джесс. Эмма в её глазах выглядит расплывшимся пятном с серыми и пшеничными вкраплениями: кажется, она уснула в линзах, и они куда-то съехали. Джессика вспоминает кошмарные статьи про женщину, у которой в глазах нашли двадцать пар контактных линз, но даже это её не способно пробудить. Эмма оставляет ремарки про ведьм без внимания, двумя пальцами брезгливо отделяет тонкую прядь волос Джессики и придирчиво её осматривает.       — Голову ты не мыла вчера, конечно.       — И позавчера. Можешь не распекать, я сама знаю, что там мир сала. Я в самолете думала, что у Марка в отеле... Но Марк, — Джессике хочется выть.       Марк — кусок говна, но он в любом случае её бывший парень. Они столько всего вместе пережили, что не страдать хотя бы чуть-чуть просто невозможно. Эмма заталкивает её под душ, заставляет вымыть мятным шампунем волосы и запихнуть в себя континентальный завтрак. Платье, купленное Леонардом, выглядит так печально, что Эмма сомневается, поможет ли ему вешалка и отпариватель. На всякий случай, пока Джессика грустит, замотанная в полотенца, она складывает платье в коробку и распоряжается, чтобы его свозили в химчистку.       — Адам уже рассказал?       — Что? — дипломатично интересуется Эмма.       — Что я снимаю квартиру и съезжаю из вашего... Из вашего Великолепного Века, — Джессика морщится, глотая слишком крепкий кофе, и наотрез отказывается просыпаться. Эмма отвечает, что как минимум на одном мероприятии она побывать обязана, потому что без неё все полетит к чертям и она, Джессика, очень подставит конкретно её. Это крайняя мера со стороны Эммы, и она срабатывает, как швейцарские часы или бомба в низкобюджетном боевике. Потому что Джесс, может быть, не самый внимательный историк и не самая элегантная женщина, но она хорошая подруга, и Эмме ни за что не навредит. У них уже кармическая связь, а таким не разбрасываешься просто потому, что предпочитаешь на завтрак булочку с изюмом. И иллюзию свободной жизни.       Эмма таким ответом довольна. Она безжалостно сгребает в кучу свои платья со вчерашнего дня, вывешивает перед Джессикой новые, и они сходятся на том, что на показ украшений дона Ченуто Джесс поедет в узком черном миди с золотыми вставками.       По правде говоря, Джессике просто интересно, будет ли на показе Леонард. Она смотрится на себя в зеркало, пока Эмма заново замазывает её тени под глазами, и думает, что лучше бы принцу не отсиживаться у себя в покоях. Она выглядит восхитительно. Эмма тем временем подсовывает ей под нос планшет с несколькими открытыми вкладками и бросает на её кресло стопку газет.       Его Королевское Высочество принц Леонард заводит фаворитку       Лео развеивает оскорбительные слухи       Сделано в Америке       Под этим заголовком даже текста никакого нет, просто фотография крупным планом: она и Леонард лицом к лицу, оба с такими завороженными выражениями лица, что Джессику моментально начинает тошнить. Неужели они так приторно смотрятся? Ей можно пририсовать глаза-сердечки, и на фотографии ничего не изменится. У Леонарда глаза слегка растерянные, теплые и растроганные, а губы — плотно сжатые. Кажется, что он сдерживается, чтобы не сжать ладонями её скулы и не поцеловать её. И для семи утра это слишком провокационная и развратная тема.       Джессика не может не отметить, что это хороший нарратив, если речь идет о том, чтобы опровергнуть недавние засосы на его шее. Кто его целовал, кстати? Нет, она серьезно. Кто посмел так закусить или зажать губами кожу на шее Леонарда, что на ней в итоге образовался синяк? Кто целовал его настолько долго?       Для нее статьи, скорее всего, не несут ничего хорошего. Потому что скоро всплывет, что она ещё и участница карнавала невест, а промискуитет масс-медиа не поощряют. Тем более, если речь идет о королевской семье. Тем более, если репортерам так удобно подбрасывают кого-то, кому можно перемолоть кости и кого можно разодрать на куски.       — Все это, — Джессика обводит рукой газеты и кивает на плоский планшет, — очень плохо?       — Не очень, — с сомнением отвечает Эмма. — Это желтые страницы. В серьезных изданиях ты упомянута исключительно как гостья дворца, и есть пара фоток, где вы с Его Высочеством шампанское пьете. Но то, что таблоиды тебя проталкивают как фаворитку... Не знаю. Это не критично, но осадочек остается.       Джессика берет в руки газету из хорошей плотной бумаги и вглядывается в свое лицо. На этот раз оно бесстрастное и внимательное — самое смешное в том, что Леонард тогда ей объяснял, как танцевать вальс, а она ужасно тупила и старалась этого не выдать. "Ежедневный Сагар" приплел сюда статью о взаимоотношениях Сагара и Соединенных Штатов и сделал из нее чуть ли не главную дипломатку штата Нью-Йорк и страны в целом. Не то чтобы ей такое не льстило. Но факт остается фактом: новостной сюжет вырос из "Раз-два-три, раз-два-три, — миледи, это правда не так уж сложно."       На её инстаграм подписывается четыреста два новых человека, и Джессика, пока не поздно, активирует в настройках приватный профиль. Потом она листает вниз на двести пятьдесят недель, делает пару скриншотов на память и с тяжелым сердцем удаляет фотографии, где они с Меган в купальниках отмечают День Независимости. Чувство такое, будто она родину предала. Четвертое июля, кстати, близится, и это будет первый раз, когда Джессика отметит его не в Штатах.       Пожеланий смерти в комментариях не так много. В основном все пишут, что Джессика — une belle femme и отправляют крошечные эмоджи с единорогами и голубыми сердечками.       — Почему единороги? На лбу написано, что я кому-то рога наставляю?       — Единорог — это символ Сагара, — тактично замечает Эмма.       — А почему на французском? У Сагара есть свой язык?       — Есть. Но учить его не обязательно, французского, английского и немножко итальянского тебе вполне хватит.       Из всего перечисленного Джессика может похвастаться отменным знанием английского. Она всерьез подумывает о том, чтобы забрать документы из университета и сжечь все школы США. Упустить какие-то мелкие детали еще можно, но случайно забыть вписать в учебники целую страну? Судя по тому, что она видела на площади и во дворце, железного занавеса здесь нет. Так почему ей, с пятерками по географии, ничего не известно про Сагар? Это ведь не страна-призрак.       Королевский дворец старый, и судя по архитектуре, строился веке в семнадцатом. Это значит гораздо больше, чем то, что Сагар существует минимум четыреста лет. Если архитектура так ей напоминает французскую, значит, Сагар с самого своего зарождения развивался так, как любая другая европейская страна. И одновременно с ними пришел к тому, что башни и сводчатые потолки — это круто. Но почему-то в военных конфликтах Сагар замечен не был, пропихнуть наследницу престола замуж за Генриха Восьмого не попытался, и вообще вел себя очень тихо.       Столько неувязок. С другой стороны, столько тем для разговоров с Леонардом.       Эмма успокаивающе добавляет, что сагарский язык, если только Джессика не собирается понтоваться или посещать богослужения, ей не понадобится. В голове у Джесс рисуется живописная картина: леди Джулия кроет её последними словами по-сагарски, а она хлопает глазами и лезет в гугл-переводчик. Чтобы не расстраиваться, она быстро представляет, как, не поняв ни слова из обвинений, сама выдает экспромтом тираду на родном английском, и ей становится легче.       С Эммой они доезжают до салона дона Ченуто, обмениваются приветствиями и ругаются с Джулией. Дальше происходит такое, что на целую книгу хватило бы. Она выходит на подиум с дорогущим колье ручной работы, это колье крадут, потом её сумочка кажется поразительно тяжелой... И леди Джулия додумывается подложить всего лишь кирпич. Джессика втайне радуется тому, что Ардент не подкинула ей пропавший "Рассвет", разговаривает с инспектором полиции, обменивается любезностями с Ричардом и Адамом, но единственное, о чем она может думать — это то, что здесь нет Леонарда.       Почему-то.       Ювелирные работы в Сагаре ценятся высоко, а Леонард кажется ей человеком, безнадежно влюбленным в искусство. Поэтому он обязан здесь быть. Нельзя привести её во дворец, а потом, глазом не моргнув, сбросить на попечение Хьюза и Эммы де Гиз. Но его действительно нет, и Джессика дефилирует по подиуму с безразличным выражением лица и без грамма волнения. Потом они с Эммой находят преступницу-сообщницу-племянницу Ченуто и успешно выгораживают её перед инспектором Даниэлем.       Они делают такое важное дело! Неужели она не может хоть немного этому порадоваться? Джессика копается в своих чувствах, скребет по сусекам и немного энтузиазма все-таки находит. В свидетелях её триумфа Адам, треплющий её по плечу так, что оно грозит вывихнуться, и Ричард, льющий ей в уши что-то про королевские цветы и её сходство с ними. Это поэтично, но не более того. Леонарда, который скажет что-нибудь простое, но удивительно точное, здесь нет. Нет ничего такого, что она всю ночь будет крутить у себя в голове.       — Его Младшее Высочество таким не увлекается? — спрашивает она Эмму, когда все заканчивается. Ричард начнет ревновать, Адам — издеваться, поэтому леди де Гиз — единственная, к кому Джессика решается обратиться.       — Слава богу, нет, — с облегчением выдыхает Эмма, поправляя перед зеркалом укладку. — Только если тебе вдруг выпадет несчастье с ним еще раз пересечься, не коверкай титул. "Его Королевское Высочество, герцог Ланширский" заочно, "Ваше Высочество" лично, и все такое.       — А если лично герцогом назову?       — Ни в коем случае. Фамильярно, — Эмма достает из сумочки нюдовую помаду в пуле, оглядывается по сторонам и быстро освежает макияж. Видимо, знати при свидетелях в Сагаре краситься не принято. — Разве что Вильма так с ним разговаривает.       Джессика подозревает, что это та блондинка, с которой Леонард танцевал после нее, и незаметно гуглит фотографии графини Рашшской. Догадки подтверждаются, и Джессика пытается быстренько вызвать в себе ревность и ненависть. Не получается! Вильма вчера ничего ей не успела сказать, но подкупила своей дикой харизматичностью и лаковой красной помадой.       — А откуда про него слухи, если они так близки?       — Джессика, — Эмма качает головой: по её мнению, Джесс с таким рвением должна Джулией интересоваться. — Графиня в стабильных отношениях уже года полтора. Можешь в интернете не искать, она хорошо платит, чтобы про них ничего не писали.       — Почему?       Эмма задумчиво кусает ноготь, покрытый слоем бесцветного лака, пытается начать пару историй для примера, но одно неизвестное Джессике событие цепляется за другое, а имена ни о чем не говорят. В конце концов Эмма резюмирует: Вильма Валлин и инспектор Даниэль — люди из социальных кругов, которым положено друг друга не переваривать. Даниэлю скажут, что он продался, Вильме — что она путается с простолюдинами, и никому от этого лучше не будет.       Слухов про Вильму и Леонарда не появляется, потому что каким-то мистическим образом они совершенно не смотрятся вместе. По отдельности фотографии принца и графини Рашшской заставляют Джессику склоняться к тому, что она на сто процентов би. Стоит Леонарду с Вильмой оказаться вдвоем — и они проигрывают в привлекательности какой-нибудь парочке жирных слизней. То, что у принца нет никакой химии с самой сексуальной женщиной планеты, хорошо вписывается в слухи о его полной и нерушимой голубизне.       Но позволять называть себя просто герцогом — это доверительный дружеский жест. А после вчерашних событий Джессике кажется, что друзья Леонарду остро необходимы.