Ребрендинг

Вечер 30 июня. День второй

      Джессике явственно нечем заняться. То есть, над ней дамокловым мечом висит несданный диплом, и ей нужно позвонить двум самым важным женщинам в своей жизни... И разобраться с тем, что в жизни происходит, но это вопрос более экзистенциальный, и одного дня на него не хватит. Нужно как минимум два.       Ладно. Ей есть чем заняться, но делать ничего не хочется. Ювелирный показ закончился в три пополудни, в четыре они с Эммой вышли из машины у королевского дворца, в пять был подан ужин. Джессика этих пяти часов вечера ждала весь день, потому что думала, что хоть сейчас покажет, чего не увидел Леонард. Но, как оказалось, леди Джессике, как и всем гостям дворца, ужин подают непосредственно в покои. Королевская семья периодически ужинает вместе в специальном зале, но не сегодня. А когда такое все-таки случается, делится Эмма, отщипывая кусочек от булочки, Леонард тоже присутствует только по особому приглашению.       Леонард редко светится на фотографиях. Леонард обещал Ричарду, причем на повышенных тонах, что его не увидят ни на одном мероприятии карнавала невест. То, каким его застает Джессика — это исключение из правил: гейские слухи подпортили его репутацию, и когда она восстановится, он снова уйдет в тень.       Эмма рисует его совершенно флегматичным, пассивным прожигателем жизни: несмотря на то, что своими королевскими обязанностями, говорит она, Леонард пренебрегает, его часто можно найти в саду. Он вечно сидит на качелях, читает книжки или что-то пишет, и ест яблоки. Джессика без удовольствия слушает, пока отделяет филе судака от костей, отпиливает кусочек и макает его в соус из белых грибов. Эмма не звучит так, будто пытается его очернить. У нее спокойный будничный тон, не свойственный сплетницам, и очень просто поверить в то, что леди де Гиз говорит все как есть.       Вскользь Эмма упоминает, что он является лицом Королевской Ассоциации Изящных Искусств — просто потому, что ей нужно хоть какое-то лицо.       Они ужинают вместе, а потом Эмма помогает Джессике подвинуть поближе к окну то самое кресло, на котором вчера появилась коробка с платьем. Кресло такое тяжелое, а девушки толкают его так сильно, что всерьез боятся продрать ногтями темный фиолетовый бархат. Но все обходится, Эмма устало отвешивает ей поклон и сообщает, сверяясь с крошечным блокнотиком, что следующее мероприятие карнавала — это королевские скачки. До него у Джессики три дня, включая сегодняшний, так что она может отдыхать и спокойно заниматься своими делами.       — Разбирать вещи и писать диплом, например, — пожимает плечами Эмма. Она выглядит усталой и какой-то отрешенной, хотя еще на показе все было отлично. Джессика лениво бросает в Эмму подушку, пытаясь стряхнуть с нее эту хандру. Эмма её подбирает, несколько секунд разглядывает причудливую вышивку лентами всех оттенков фиолетового — от нежно-сиреневого до почти черного — и легко бросает подушку на кровать.       В одиночестве Джессике заняться нечем, кроме списка своих очевидных и неизбежных дел. Она заранее фотографирует свое окружение, делает пару селфи с дикими глазами, устраивает короткий видеотур по ванной, а потом, отправив все это маме, ставит телефон на громкую связь. Минут десять они, перебивая друг друга, обсуждают произошедшее, а Джессика, параллельно разбирая чемодан, выуживает из него небольшой черный бинокль.       Забавно. Когда Марк делал ей предложение, он распинался перед всем рестораном про Сагар и его потрясающую флору и фауну. Какие здесь необычные птицы и как за ними интересно наблюдать. Джессика пропускает очередной мамин вопрос мимо ушей, садится на кровать и крутит бинокль в руках. Сколько уже можно страдать по бывшему? — спрашивает она. Прошло всего два дня, а встречались вы год! — отвечает она сама себе.       Джессике интересна мощность бинокля — она столько на него денег отвалила! Почти двести пятьдесят баксов. На это можно месяц электричество оплачивать.       С настройками она разбирается почти сразу же, садится в кресло у самого окна и, как снайпер винтовку, наводит бинокль на сад. На секунду она задумывается, что панорамные окна ставят её в уязвимую позицию: да, она видит всех. А все в ответ видят её. С другой стороны, ей нечего скрывать. В покоях, стараниями слуг, идеальная чистота, её рубашку с джинсами Эмма вернула чистыми и отглаженными, а переоделась Джессика, естественно, в ванной. Так что она может позволить себе, чтобы её приватность немножко нарушили — смотрите, кто хочет. И она тоже посмотрит.       Джессика обещает себе убрать бинокль, если вдруг заметит что-то слишком личное, и умудряется на автомате отвечать маме. Это несложно: да, да, да, мам, да, ем хорошо, да, диплом пишу. Да, это бесплатно.       Да, я тебя тоже люблю.       Потом она пересылает фотографии Меган, удовлетворенно смотрит на моментально загорающиеся две галочки напротив её сообщения, а через три секунды принимает звонок. С Меган они визжат друг на друга, истерически смеются и строят коварнейшие планы по убийству Марка. Никто никогда не сможет их отследить, злодеи получат по заслугам, а у изменников отсохнет член.       Джессика изучает почти пустой, за исключением работников в униформе, сад. Бинокль хороший: ей видна тина на дне фонтанов и прожилки на мраморе, камни, которыми уложены дорожки и мелкие птички, которые по ним скачут. Молоденькая садовница, которой на вид не больше восемнадцати, перешептывается о чем-то с еще одной такой же девушкой у входа в лабиринт, и Джессика, хотя не может их слышать, тактично переводит бинокль в другую сторону, на теплицы. Там нет ничего интересного, и Джессика, используя зеленую картинку как фон, полностью сосредотачивается на разговоре с Меган.       — Чем ты там сейчас занята?       — Ну... Наблюдаю, — неопределенно отвечает Джессика. — За птичками.       Ей даже не приходится врать. Почти сразу же в западной части сада, настолько далеко от лавандовых кустов, насколько возможно, она замечает самую интересную птицу в своей жизни. Птицу она, в отличие от Ричарда, уже во второй раз видит в штатском: в первый раз это были серые джинсы и толстовка, в этот — синие джинсы, белая рубашка и наброшенный на плечи полосатый синий свитер. Для удобства птица завязывает его на шее.       Как Эмма и говорила, Леонард сидит боком на широких качелях, вытянув ноги на сидении, и что-то быстро печатает. Джессике приходит в голову, что если бы она с такой скоростью писала свой диплом, то закончила бы его уже через неделю. Минуту Джессика смотрит неотрывно, но картинка кажется почти статичной. Леонард не встает, не щелкает пальцами, в его лице почти ничего не меняется: оно спокойное и сосредоточенное, глаза периодически бегают вправо-влево, перечитывая написанное.       Джессика решает, что сталкерить монарших особ — это как-то неприлично, и тоже достает свой ноутбук. Теперь можно сказать, что они оба заняты безумно важными делами. Процент зарядки на телефоне Джессики падает с семидесяти до сорока, но они с Меган все еще не кладут трубку. Эпопея Джесс заканчивается, и Меган рассказывает в деталях про все свои приключения, которые успела пропустить её лучшая подруга. Их оказывается вдвое больше, чем у Джессики, и никто из них не понимает, как такое возможно.       Спустя десять минут она опять наводит бинокль на Леонарда. Честно, что бы он ни писал, его упорство заслуживает уважения: такое ощущение, что Джессика смотрит на фотографию. И почему-то ей не становится скучно. Через пять минут она случайно попадает на сцену, которая заставляет её поперхнуться воздухом.       У Леонарда затекает шея, и он, пощелкав пальцами и размяв руки, закидывает голову назад. Судя по всему, в шее что-то щелкает, потому что он раздраженно морщится и стонет. Меган спрашивает, почему Джессика так пищит, и она еле как отмазывается, что Меган — просто потрясающая рассказчица. И Джессика заинтригована.       Не распинаться же о том, какая у Леонарда бледная крепкая шея, и как очерчивается линия челюсти, когда он запрокидывает голову назад, и как прядь волос падает на лоб. Как? Очень, очень горячо. На этом можно закончить.       Меган с ней прощается, потому что ей куда-то надо бежать, и сбрасывает вызов. Джессика добавляет в диплом два слова, решает, что на сегодня её работа закончена, и захлопывает крышку ноутбука. Она решает в последний раз навести бинокль на Леонарда...       И с ужасом понимает, что он смотрит на нее.       Стоп. Как долго? Максимум пять минут, потому что именно столько она разбрасывала по тексту ссылки. Но пять минут не отрываясь — это, вообще-то, очень долго. Сколько вообще видно с его угла? Джессика отнимает бинокль от лица: фигурка Леонарда выглядит не больше мизинца. Значит, у него либо потрясающее зрение, либо он улыбался ей наудачу. Как только она вскакивает с места — опять с биноклем — он беззвучно смеется, потом облизывает губу и машет ей рукой. Так что, видимо, дело все-таки в зрении. Спустя несколько секунд становится очевидно, что он не злится, и Леонард снова начинает печатать.       Десять долгих секунд она думает, а потом натягивает на босые ноги кеды и вылетает из комнаты, не забывая, разумеется, её запереть. В коридорах Джессика лавирует между слугами. Они совершенно по-киношному балансируют на головах огромные корзины с простынями и одеялами, тащат матерчатые мешки и катят тележки. Жизнь кипит, на улице жарко, как в аду, и поэтому, наверное, в саду так пусто.       Если не считать качелей в тени.       Джессика не решается бежать во дворце спринт, поэтому добирается до поворота, ведущего к лестнице вниз, торопливым шагом и короткими перебежками. Лестница, холл, центральный вход, потом неуверенные блуждания по саду — и она окажется в его западной части. Зачем, непонятно. Поотвлекать не наследного принца, поесть с ним яблок и почитать то, что он пишет.       Она вылетает из коридора к парадной лестнице, а потом с такой же скоростью прячется в тесном и неглубоком алькове. Потому что внизу в холле о чем-то разговаривают Ричард с Адамом — и не поймите неправильно, она безмерно уважает обоих, но тратить бесценное время на разговоры с ними не имеет права. Леонард в любую минуту может решить, что работы на сегодня достаточно, и что тогда?       Спасение приходит, откуда не ждали. Джессика слышит слева и сзади уверенный, расслабленный стук каблуков по мрамору. Эти туфли звучат так, будто хотят назвать её кеды ветошью, и девушка понимает: Джулия. Джессика вытягивает руку из алькова так, чтобы было видно только ладонь, и изо всех сил ей машет. Джулия замирает, а потом цокает каблуками в её направлении. Как только она замечает Джессику, её лицо из заинтересованного становится раздраженным и безмерно уставшим.       — Кто тебя все-таки снял, нищенка? Хьюз или Его Высочество?       — Давно не виделись, леди Джулия, — мысленно Джессика закатывает глаза, но сейчас решает зубы не показывать. — Окажите мне услугу.       Джулия ужасающе медленно поднимает брови, скрещивает на груди руки, и в таком состоянии просить у нее чего-то могло прийти в голову только Джессике. Леди Джулия скептически молчит и ждет, пока она закончит.       — Ваш жених, — судя по всему, это хорошее начало: сразу отказаться от претензий на Ричарда и обставить весь карнавал как недоразумение. Джулии определенно это нравится. — Вон там внизу разговаривает с Адамом Хьюзом. Как мне попасть в сад, чтобы с ними не пересекаться?       Джулия хмурится, пытаясь найти подвох, а потом отходит к лестнице и, хмыкнув, ласково машет Ричарду (Джессика подозревает, что Ричарду, потому что больше некому) рукой.       — С чего такая осмотрительность?       — Я, — Джессика думает, что бы поубедительнее соврать, — очень разозлила Его Высочество.       — Как? — глаза Джулии загораются жадным блеском, и она становится похожа на маленького хищного зверька. На куницу какую-нибудь.       — Он так, так злится, — вдохновенно плетет Джессика, — что ему самому с вами захочется поделиться.       Джулия еще раз называет её нищенкой, хвалит за то, что она хорошо сознает свое место в замке, и подробно расписывает, как добраться до сада. И даже не врет! Удивительно, чего можно добиться минутой хорошего актерствования. Джессика кивает ей, Джулия без прежней неприязни кивает в ответ, и одна из девушек направляется вниз, виснуть у Ричарда на плечах, а вторая мчится назад по коридору к черной лестнице.

***

      Леонард мало что любил — маму, искусство, белое вино и её. Свою работу.       Впервые возможность открыть что-то свое или стать патроном он получил в восемнадцать, планировать начал в шестнадцать, а сейчас ему было двадцать пять. Королевская Ассоциация Изящных Искусств появилась его стараниями семь лет назад, и он любил этот маленький гордый нон-профит примерно так же, как Король Генри любил Ричарда и ненавидел Леонарда.       Безумно. Горячо. Всем сердцем. И несмотря на эту ненависть, Ассоциация всегда была такой беспроблемной, толково построенной организацией, что у Короля до сих пор не получалось её закрыть. Она не требовала огромных вложений, стабильно повышала репутацию дворца и давала приятные бонусы в виде полотен от именитых художников, которым Ассоциация подбрасывала гранты в начале творческого пути.       Король выделял ему необходимый минимум, Леонард финансировал из него художественные школы, приглашал на семинары европейских мастеров... И чем только не занимался. Платил преподавателям, обустраивал помещения, следил за тем, чтобы никто ни в чем не нуждался. У Леонарда была своя зарплата, — потому что, разумеется, жить в замке и фотографироваться на мероприятиях это так, так тяжело — и иногда Ассоциация финансировалась из его личных денег.       Он обожал рисующих детей и рисующих взрослых, обожал тех, кто был талантливее его, обожал тех, у кого не было техники, но было желание. Всех обожал — возможно, поэтому на остальных людей у него оставалось максимум равнодушие. Естественно, в одиночку он бы с этим не справился, и команда у Леонарда была. Тоже маленькая и гордая. Иногда в искусство щедро вкладывалась графиня Рашшская.       Леонард любил Ассоциацию, потому что это был действительно полезный проект. И потому, что это единственное, что он мог назвать по-настоящему своим.       В десять лет он оказался в этом замке, а к тринадцати понял, что вполне может пережить отсутствие любви и принятия. Как и то, что у Ричарда здесь место под солнцем, а у него — сзади, в тенечке. Переходный возраст быстро сделал из Леонарда неудовлетворенную ничем язву, и в конце концов он решил, что все эти идиотские вещи ему не нужны. Любовь — бесполезная трата времени, любовь общества — абсолютно бесполезная трата времени.       Все, что ему было нужно, Леонард находил в своей работе. Уважение, благодарность, чувство собственной нужности. Работа была единственным, о чем он мог публично и не скрываясь заботиться, не волнуясь о том, что кто-то решит это вырвать у него из рук.       Неудивительно, что он предпочитал работу всему. На самом деле, каждый день у него уходило на планирование, договоры и закупки всего по нескольку часов. Меньше, чем смена обычного сагарского рабочего — так что вот, пожалуйста. Принц, хотя бы в чем-то близкий к народу.       В свете последних событий единственное, о чем он волновался — как его репутация повлияет на работу Ассоциации. Пока никак не влияла, и Леонард был этому безумно рад. Впрочем, так кстати подвернувшаяся ему под руку мисс Американа все почти исправила.       И всего-то по цене платья. Не сказать, чтобы Леонард совсем был в ней не заинтересован: судя по тому, что Джессика второй день подряд доказывала Джулии Ардент свое превосходство, что-то особенное в ней было. Она, подумать только, не вешалась на Ричарда, у нее было какое-то подобие эмпатии, судя по тому, как она отреагировала на его аллергию... И Леонард, несмотря на то, что знал Джессику дня два, пришел к выводу, что со всех сторон Американа была очень мила. И что он был бы не против быть ей другом.       Для сравнения, большинство своих вынужденных знакомых он в первые два дня хотел собственноручно закопать на кладбище.       — Ваше —       — Я здесь. Левее, — Американа пропускает поворот, и Леонарду приходится её поправить. По правде говоря, он уже заканчивает с письмами волонтерам, так что готов даже встать с места и найти Джессику самостоятельно. Но она разворачивается на пятках, шагает обратно и через минуту оказывается перед ним.       Леонард коротко кивает и вместо того, чтобы протокольно поцеловать её пальцы, протягивает вперед ладонь. Джессика с готовностью её жмет, усаживается на бортик фонтана рядом с качелью и интересуется насчет аллергии. Леонард достает из кармана пачку таблеток и говорит, что не стоит волноваться. Разговор клеится не слишком охотно — церемонная болтовня ни о чем не может скрыть неловкость, но с ним так всегда.       До тех пор, пока Джессика не спрашивает его сначала про лавандовый сироп, а следом, не дождавшись ответа, нервно добавляет про Ассоциацию Изящных Искусств. Дальше все, что называется, как в тумане — Леонард прямым текстом спрашивает разрешения дописать при ней письмо, отправляет его и закрывает крышку ноутбука.       Леонард понимает, что, скорее всего, совершает сейчас ошибку. Но он так устал держать это в секрете, и он так горд — и собой, и тем, что он делает, и теми, кто на него работает...       Ладно. Ладно, черт с вами всеми, немного любви и одобрения — это не так бесполезно, как кажется. Ему это не нужно, но было бы приятно.       — Мисс Американа, — серьезно говорит Леонард. — Я возьму с вас обещание никому об этом не говорить.       — Договорились.       — Напоминаю, что врать мне — это государственная измена.       — Правда? — изумляется Джессика.       — Нет. Но я очень расстроюсь, — улыбается он.       И впервые говорит настолько много и с таким удовольствием.

***

      Джессика чувствует, что разговор получается натянутым и решает, что просто проведать Леонарда — тоже неплохо. В конце концов, большинство её крашей (особенно зародившихся тогда, когда она страдает по бывшим и пытается на кого-то отвлечься) заканчиваются ничем. Если хоть один перерастет в дружбу, это будет победой.       Она спрашивает про аллергию, надеясь найти на лице Леонарда какие-нибудь её следы, но ни покраснений, ни сыпи нет. Только веснушки и просвечивающая кожа, которую она помнит еще с того момента, как они пили кофе.       — Ваше Высочество, — она прикусывает щеку, и где-то наполовину уверена, что это худшая идея в её жизни. — Если вы аллергик, что тогда с лавандовым сиропом?       И, как её учила всеведущая Меган, следом она задает вопрос поприятнее. Так, если за лавандовым сиропом кроется какой-то заговор, Леонард сможет это проигнорировать и ответить только про работу. К её удивлению, он просит еще пять минут на то, чтобы закончить свои дела, со сверхзвуковой скоростью печатает и ни разу не нажимает на бэкспейс. Предельная точность. Перед тем, как выключить ноутбук, он заставляет Джессику поклясться в том, что она никому не раскроет его секретов, и она соглашается. Потому что ей нужны эти секреты! Леонард как-то хитро на нее смотрит, а потом убирает ноутбук в сумку с ремнем, надевает её на плечо и поднимается с места.       Дальше происходит примерно то же, что в кофейне в день их встречи. Леонард перестает притворяться хладнокровной змеей и рассказывает о Королевской Ассоциации Изящных Искусств такие вещи, которых не может не знать тот, кто просто пиарит чей-то проект. Он с тщательно скрываемой, но все равно рвущейся наружу нежностью говорит о том, что у него есть галерея, в которой половина работ — подарки от тех, кому Ассоциация помогла начать свой творческий путь, иронизирует по поводу бедных художников, говорит о том, говорит об этом...       У Джессики опять складывается чувство, что он и об этом ни с кем не разговаривает, и просто ждет, на кого бы свалить всю эту информацию. Но вокруг него, несмотря на замкнутость, все равно периодически крутятся люди — им он почему-то такие вещи не доверяет.       — Эмма сказала, что вы просто, — Джессика складывает губы в трубочку, пытаясь припомнить. — Как же...       — Лицо организации? — подсказывает Леонард.       — Да.       — Разумеется, — хмыкает он. Кажется, ему доставляет удовольствие, что даже Эмма де Гиз, которой положено знать все обо всем, на его счет заблуждается. — Если бы король знал, насколько мне это дорого, Ассоциацию сравняли бы с землей лет пять назад.       Они немного говорят о Его Величестве — ничего конкретного и обличающего, о матери Джессики, тоже общими фразами, а потом разговор почему-то заходит про Эмму и Адама. Джессика смотрит на свои ноги: за исключением обуви и джемпера, обвязанного у Леонарда вокруг шеи, они одинаково одеты. Синие джинсы. Белые рубашки. Ей все-таки ближе люди, которые хотя бы как-то пересекаются с ней по социальному статусу: Адам с его любовью к пиву, Эмма в офисном сером платье в клетку, Леонард — Леонард принц, но когда они впервые встречаются, все не так официально. К тому же, он работает. У него на попечении двести пятьдесят сотрудников.       С Ричардом в его парадных мундирах она просто не коннектится. Возможно, они просто слишком мало времени вместе провели: почему-то же он ей год назад показался милым.       Леонард говорит ей, что она молодец, и что у нее одни из лучших союзников, которых можно пожелать. Почему-то Джессику удивляет, что Леонард может хорошо отозваться об Адаме.       — Давайте просуммируем, — улыбается он, закладывая руки за спину. — Есть у него манеры или хоть какой-то шарм? Нет. Абсолютно. Он алкоголик? Да, очевидно.       — Эй!       — Хорошо, функционирующий алкоголик, но не обманывайтесь, Мисс Американа. Он абсолютно невыносим? Да. И я не говорю про то, как пахнут его носки. Но он верный человек. Он всегда делает то, что считает правильным, и я вас уверяю, Хьюз ни при каких обстоятельствах не решит, что причинить вам вред — это правильно.       — Мне кажется, вам бы хотелось с ним дружить.       — Ни за что, — тихо смеется Леонард. — Но мне приятно, что вы с ним дружите.       Потом они оба засыпают комплиментами Эмму, Джессика упоминает, что она сегодня выглядела какой-то отстраненной, и Леонард фыркает. Неудивительно, говорит он, если её бойфренд — Матс Брамс.       — Опять это ваше высокомерие. Вы ведь тоже работаете! — непонимающе восклицает Джессика. — Откуда такая ненависть?       Они незаметно приближаются к небольшому искусственному озеру. Леонард наклоняется к дорожке, шарит ладонью по гравию и выбирает плоский овальный камушек.       — Помните, — он запускает блинчик по воде. Камень трижды прыгает, а потом приземеляется на лист кувшинки. — Как вы спросили про лавандовый сироп?       — Разумеется.       Леонард поворачивает направо, и они медленно, на расстоянии вытянутой руки, идут вдоль берега. Почему-то их долгие спокойные взгляды кажутся Джессике интимнее, чем... Что бы это ни было с Ричардом на балконе у Ченуто. Когда она говорила, что хочет нарушать правила, это был намек на то, чтобы смотаться оттуда побыстрее, а не на поцелуи в виски. Но что было, то было.       Леонард начинает историю издалека и уверяет Джессику в том, что в конце они все равно придут к сиропу — нужно просто потерпеть. Она хочет сказать, что ей нравится его слушать, но почему-то этого не делает.       Великая лавандовая эпопея начинается... Скажем, с праздника в честь совершеннолетия Ричарда, нет смысла пускаться в подробности их биографии. Ричарду было восемнадцать, Леонарду — шестнадцать, и все знали о них всё. В некотором роде отсутствие приватности — плата за свое привилегированное положение.       Джессика замечает, что Леонард от этой платы вполне успешно уклоняется, и он самодовольно кивает.       Аллергия на лаванду — первое, о чем узнавали люди, когда речь заходила о Леонарде. В случае с Ричардом это была его легкая гипотония, из-за которой у него часто болела голова и было низкое давление. На празднике все было прекрасно: солнечный день, разодетые придворные, танцы и прочая мишура. И была дама на год постарше Леонарда, совершенно не понимавшая намеков. Леонард ей явно нравился, она ему — явно нет, и к тому дню, как Ричарда короновали, у него уже выработалась паранойя: не лезет ли кто-то к нему в окно подкинуть записку.       Леонард прямым текстом сказал, что хотел бы, чтобы от него отстали. Ответ последовал негативный, поэтому он как следует подумал, сказал, что хотел бы подарить этой даме цветы, и спрятался в саду. Там Его Несовершеннолетнее Высочество съел полпачки своих таблеток, нарвал огромный пучок лаванды и, обхватывая эту охапку двумя руками, поплелся обратно на поляну.       Разумеется, повисла тишина: Леонард и лаванда в одну минуту — это мертвый Леонард в следующую. У него слезились глаза, вспух нос, и на каждом шагу он тихо чихал. Но он не сдавался и по-рыцарски донес лаванду даме сердца.       — Миледи, — в нос начал он, — у нас принято сравнивать дам с цветами...       — Господи, — фыркает Джессика, пиная камни. — Какой вы жестокий.       — Я не помню, сколько раз я вежливо и тактично попросил меня не трогать! — тон у Леонарда оправдывающийся, но выражение лица говорит, что он сделал бы так еще и еще раз.       — Хорошо. То есть, лаванда от вас — это как перчатка в лицо.       — Примерно.       — Чем вам Матс насолил?       Леонард вздыхает.       — Его бизнес переживает не лучшие времена. И он который год безуспешно пытается всех убедить в том, что он — дальний родственник Иоганнеса Брамса... Что, разумеется, не так.       — Почему вы так думаете?       — Потому что я видел свидетельство о рождении Матса Кейскампа. Так вот, единственное, что сейчас может спасти мистера Кейскампа — это субсидии от дворца, которых ему не выдаст ни Король Генри, ни мой брат.       — Но?       — Но которым, по его мнению, мог бы поспособствовать я.       Джессика спотыкается о камни и уже собирается впечататься носом в землю, но Леонард тут же ловит её за ребра. На секунду он так и замирает сзади нее, с обеими ладонями чуть пониже её груди, а потом как ни в чем ни бывало убирает руки и продолжает рассказывать. Матс в отчаянии, его репутация шатается, как молочный зуб, акции дешевеют, и у него столько долгов различным влиятельным людям, что его поведение даже можно понять. Ему с минуты на минуту начнут ногти отрывать с мизинцев, какое уж тут спокойствие и разумная игра на фондовом рынке.       В любом случае, Леонард принимает его предложение встретиться, Матс расчищает свой день, отменяет пару встреч... Леонард одевается, как шпион и конспиролог.       — Так, как не одеваются, чтобы отказать, — догадывается Джессика.       — Именно. А потом я заказываю кофе с лавандой, — заканчивает Леонард. Позже он признается, что его сбили с толку её попытки обращаться к нему, как к кронпринцу и наследнику престола, потому что это слишком уж похоже на агенду Матса.       Джессику сбивает с толку такая честность. Если уж на то пошло, она не удивилась бы, если бы Леонард узурпировал трон — в конце концов, он здесь работает и хоть чем-то управляет. Да, некоммерческая организация — не королевство, но чем управляет Ричард?       — Вы не хотите быть королем?       Леонард задумывается.       — Это сложнее. Я не хочу быть обязанным такому человеку, как Кейскамп — как Брамс, если хотите. Мне есть, что терять, потому что если что-то пойдет не так, без работы останутся двести пятьдесят человек, которым больше негде брать деньги. И я не так уж ненавижу Ричарда, — признается Леонард. — Что бы Брамс ни планировал провернуть с моей помощью, на мягкую отставку это не будет похоже.       — Все больше и больше сюрпризов.       — Я напомню, что это между нами. Ричард с ума сойдет от высокомерия, если узнает, что я его не ненавижу.       — Почему Эмма с ним встречается? — удивляется Джессика.       — Потому что он очень хорошо врет. Постарайтесь, если вас не затруднит, её подбодрить... И не волнуйтесь насчет Брамса. Денег нет, влияния нет, моего покровительства нет. Он никому не навредит.       Солнце подсвечивает верхушки деревьев вдалеке, у воды холодает, и Леонард развязывает свой свитер. Господи, разумеется, она его примет. Интересно, какие у Леонарда духи? Жутко дорогие, это точно, но они никогда не подходят друг к другу ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и Джессика улавливает только тяжелые древесные ноты.       Ричард появляется перед ними так внезапно, что Джессика уверяется в наличии у него телепорта. Глаза кронпринца быстро оценивают ситуацию: тонкая женская рубашка, свитер Леонарда, который он мягко сжимает в ладони, холодный мокрый ветер.       Как хорошо, что он с собой захватил плед, и Леонарду не понадобится жертвовать своим здоровьем!       — Лео, — кивает Ричард, — леди Джессика.       В его голосе сквозит что-то мягкое, обеспокоенное, и Леонард вскидывает брови. Кажется, её история о том, что кронпринц хочет её чуть ли не в ссылку за неподобающее поведение отправить, все-таки имеет свои последствия. Ричард спроваживает Леонарда, тот благодарит мисс Американу за компанию и огибает их по дуге. Его ботинки шуршат по гравию, и Джессика старается не вздыхать так явно.       Еще двадцать минут она вдохновенно связывает одно с другим, притворяется, что ей жутко неловко вставать на место моделей, оказываться под подозрением, и что все это, наверное, недостойно невесты кронпринца. Так что, как бы у нее не болело сердце, имеет смысл отказаться от участия в карнавале, чтобы не портить безупречный имидж принца Ричарда.       Он смеется, качает головой, а потом они вместе читают статьи о том, какая Джессика великолепная. Что её удивляет — ни в одной газете нет упоминания о ней и Леонарде: такое ощущение, что кто-то постарался и сделал так, чтобы общество не думало о них ни романтически, ни в каком-либо другом ключе. Нет опровержений вчерашних статей про фаворитку, нет заявлений от дворца. Просто Джессика удивительным образом оказывается кандидаткой на сердце Ричарда и девушкой, спасшей ювелира от ужасной несправедливости.       Почему-то она уверена, что ситуация здесь такая же, как у Вильмы и инспектора Даниэля. Деньги решают все.

***

1 июля. День третий.

      Первого июля Джессика валяется в кровати, объедается круассанами с джемом и смотрит сериалы на "Нетфликсе". Эмма сказала ей отдыхать перед скачками, и она подходит к заданию подруги со всей ответственностью. Завтрак приносит другая девушка, Эмма не выходит на связь, и Джессика думает её проведать. С другой стороны, это она здесь на каникулах. У Эммы есть работа.       Целый день она не заходит и не отвечает на сообщения. Джессике не шестнадцать, и она не принимает это за объявление войны: они вчера расстались на удивительно приятной ноте, а заочно ничего испортиться не могло. Леонард тоже занят, и он говорит об этом прямым текстом: они проводят в саду на той же качели двадцать чудесных минут, за которые успевают рассказать по истории из детства, но потом Леонарду нужно ехать на другой конец города и решать что-то насчет ремонта его художественной альма-матер.       Единственное, что остается Джессике — спасаться у Адама. Она уже хочет набрать его номер, как на экране телефона выскакивает плашка с уведомлением из инстаграма:       @who.is.adam.hughes хочет подписаться на вас!       @jess_lochness без раздумий принимает заявку, и через директ они с Адамом договариваются вечером встретиться в баре в центре Хезура. Он предлагает подвезти её от дворца, но Джесс не против прогуляться и поизучать город.       В пять вечера начинается повтор футбольного матча "Хезур — Хорватия", и взгляд Адама становится совершенно диким. Он видел этот матч шесть раз — сам сказал! — но когда Джессика скептически прикладывает палец к его шее, то в шоке насчитывает за пять секунд двенадцать ударов. Она следит за экраном сначала со скуки, чтобы был фон для пива и соленых маленьких крендельков, но потом тоже втягивается и задает Адаму идиотские вопросы. Где наши? Еще раз, наши ворота справа или слева? Почему он — почему желтая карточка?!       — Потому что судья — сраный хлыщ, — в ярости разламывая подставку для пива, цедит Адам.       Но все заканчивается, как и в любой хорошей истории, победой хороших парней. Их притесняют всю игру, они не сдаются, и на финальных секундах делают два-три. Бар взрывается криком и хохотом, кто-то сдавленно рыдает, а Джессика понимает, что они с Адамом держат друг друга за плечи и орут друг другу в лицо. Потом Адам начинает бешено прыгать, кто-то раздвигает стулья, и вскоре маленькая, но воинственная группка подвыпивших сагарцев уже слэмится под национальный гимн. Адам закрывает Джессику рукой и за шкирку тащит её на улицу. Её и саму не очень в эту толпу тянет.       Они оба пьяны, и хотя Адам считает, что три пива — это ничто, выбора у них нет: оба пришли сюда пешком. Они заказывают такси, подъезжают к центральной площади, а оттуда пешком добираются до дворца: из соображений безопасности чужие машины к замку не подпускают. Около ворот они сталкиваются с маленькой серой Ауди, на переднем сидении которой сидит непристегнутый Леонард.       — У. Его Хлыщейшество, — бубнит Адам. Джессика тычет его локтем в бок, а сама пытается понять, как он такое вообще выговорил. Леонард приветливо кивает им обоим, выбирается из машины и идет по своим принцевым делам.       — Какой-то он... Как-то он решил меня не бесить.       — Удивительное рядом, — безмятежно замечает Джессика. — Он сказал, что у тебя вонючие носки и доброе сердце, и что ты никогда мне ничего плохого не сделаешь!       — Ну, — Адам распрямляет плечи, — два раза в сутки даже хлыщ прав.       На пути к себе Джессика встречает Эмму. У Эммы истерика и неконтролируемые слезы; Джесс затаскивает её силой в свою комнату, роется в походной аптечке и предлагает Эмме скудный набор успокоительных: валерьянку и стакан воды из-под крана. Эмма берет его трясущейся рукой, её ровные зубы стучат о стекло, и Джессика осторожно придерживает её затылок.       — Эмма, — тихо начинает она. И морщится: получается отвратительный жалостливый тон. Джессику бесит до невозможности, когда с ней так говорят, и она пытается звучать ровнее и спокойнее. — Что случилось?       Эмма наотрез отказывается говорить, но её плач сходит на нет. Наконец она смотрит в пол и смущенно признается: стресс и переработка. В этом столько же правды, сколько в леонардовом "О, я пришел просто купить кофе в зернах", но Джессика не решается её мучить расспросами. Этой ночью она спит в кресле, подсунув под голову подушку и замотавшись в плед, который ей впихнул Ричард. Эмме она оставляет кровать, но судя по тому, какие с утра у нее синяки под глазами, даже это уснуть девушке не помогает.

***

2 июля. День четвертый

      Эмма, так в платье и уснувшая, просыпается раньше Джессики и уходит. Завтра скачки, а за день до события, как известно, всегда вскрывается по сто неувязок. Она упархивает тушить все эти пожары, будто не рыдала вчера и не выглядела абсолютно потерянной позавчера, после показа у Ченуто. Утро Джессики начинается с тотального раздрая в жизни Эммы, но она надеется на то, что кто-нибудь еще ей настроение исправит.       Ничего подобного. Она шатается по коридорам, постепенно слуг на её пути становится все меньше и меньше, а гобелены и полотна становятся все величественнее. Она понимает, что забрела не туда — очень похоже на крыло королевской четы. И хотя ей хочется все рассмотреть, она делает украдкой всего одну фотографию: мрамор стены и кусок гобелена. Получается эстетично.       Из-за угла она слышит два голоса. Оба мужские. Один ей незнаком, второй она много раз слышала насмешливым и презрительным, несколько раз — довольным и спокойным.       Но никогда — таким отчаянным.       Леонард в панике. Он звучит на тон ниже, как будто ему больно говорить, и периодически его голос срывается. Он умоляет своего собеседника, он унижается, и Джессика представить себе не может, что может заставить Леонарда так себя вести.       — Я прошу вас—       — Этот разговор окончен.       — Я прошу вас тщательнее обдумать своё решение, — Джессика вжимается лопатками в холодную стену и старается не дышать. Леонард что-то неразборчиво тараторит умоляющим голосом, постепенно набирающим громкость, а потом, как выстрел, захлопывается тяжелая дверь. И обрывает его речь.       Джессика подпрыгивает от неожиданности, и её каблуки стучат по полу. Леонард вряд ли обращает на это внимание: когда она высовывает из своего укрытия нос, он все еще стоит напротив огромной, в два раза выше, чем он, двери. На нем мундир — не такой парадный, как на карнавале. Серый.       Леонард выглядит как человек, при котором его ребенку прострелили оба виска. У него абсолютно пустые глаза и лицо, не выражающее ничего, кроме шока. Он разворачивается на сто восемьдесят градусов, упирается головой в стену, стучится в нее лбом, опять разворачивается и сползает вниз. У него механические и неживые движения, и Джессике кажется, что он с того момента, как хлопнула дверь, так до сих пор и не вдохнул.       На свой страх и риск она решается подойти и присесть рядом с ним на корточки. Он не реагирует ни когда она здоровается, ни когда осторожно касается ладонью его волос, и до сих пор сверлит взглядом закрытую дверь. Как будто это способно что-то изменить.       — Ваше В—       — Я просил вас не распространяться про Ассоциацию?       Джессика моргает.       — Просили. И я ничего не говорила никому.       — Фантастика, — криво и слабо улыбается он. — Фантастика! Значит, то, что на следующий день после нашего разговора, — он глубоко вдыхает, будто слова отнимают у него силы, — мой отчим решает "на неопределенный срок прекратить её финансирование", это просто совпадение. Так?