Ребрендинг

2 июля. День четвертый

      Леонард чувствует, что ему не следует ждать ничего хорошего от аудиенции у Короля — но что ему делать? Отказаться, сославшись на занятость? Такое разве что Ричард мог бы провернуть, и то с натяжкой.       Он не позволяет себе нервно топтаться возле двери в рабочий кабинет отчима: это слишком унизительно. Но он покидает свои покои за полчаса до назначенного времени, а когда встречает в саду Нико, сомневается, не выпить ли ему в половину восьмого утра шампанского для храбрости. Нико, разумеется, не откажет, и в бокале будет обязательно плавать какая-нибудь ягода... Но нет.       Ему кажется, что он оттягивает неизбежное. Что, Ричард и Джулия влюблены так страстно и так сильно, что играют свадьбу уже завтра, и ему нужно в срочном порядке освободить галерею? Его высылают на постоянное место жительства в Ланшир? Леонард перебирает все худшие варианты, но не решается даже думать об Ассоциации. В любое данное время она занимает процентов сорок его мыслей, и сейчас он осторожно лавирует между всеми ими. Потому что если бы он задумался о своем детище хоть на минуту, то понял бы, зачем Король хочет его видеть.       Честно говоря, ему хочется хотя бы ненадолго встретиться с матерью. Но она не открывает, когда он поднимается из сада в её личные покои, — а в общей королевской спальне её застанешь реже, чем на рок-концерте — и больше медлить Леонард не может. Он два раза пробежался по лестнице, подышал свежим воздухом, бросил в воду блинчик на удачу, но стресс и нервозность расходить все равно не получилось.       Перед дверью в кабинет Короля нет стражи. Леонард трясет кистью левой руки, рукав мундира сползает вниз и показывает ему часы на стальном широком браслете. У Ричарда есть похожие, но из белого золота. Леонард в этом видит какой-то символизм, потому что видеть символизм — это приятнее, чем видеть "семь пятьдесят девять", которые сейчас показывают стрелки. Минута до встречи.       Пятнадцать секунд он у двери все-таки топчется и тянется рукой ко рту, чтобы куснуть ноготь. Когда до встречи остается сорок секунд, он одумывается, со всей силы хлопает себя по запястью и прячет розовеющий след под манжетом. На тридцать пятой секунде эхо от удара прекращает отражаться от стен и потолков, оставляя его в полной тишине. Запястье все еще жжется и постепенно начинает ныть — это единственное, что заземляет Леонарда и не позволяет думать, что ему показалось.       Показался вызов, показался пустой коридор, показалось, что сейчас решается его судьба.       Эта вакуумная тишина его нервирует. Как бы Леонарда ни выматывали окружающие, он хотел бы, чтобы вдали засмеялись над чем-нибудь глупым служанки, или чтобы кто-то пролил воду, и этого хватило, чтобы весь дворец поставить на уши. Король выскочил бы из кабинета, разъяренный тем, что его дорогущий водонепромокаемый мрамор портит вода, и забыл бы про аудиенцию. Потом Леонард встретился бы с Американой, осторожно завел разговор про нервозность, и она забросала бы его студенческими историями про обмороки на экзаменах. Он спросил бы, когда у нее следующее мероприятие. Естественно, Леонарду известно, что скачки завтра, но он притворился бы, что его эти мирские дела не интересуют, и с самым безразличным видом пожелал бы удачи. А потом они не виделись бы еще с неделю, если не больше.       Просто ради интереса... Что она об этом думает? Скачки для нее — это захватывающе или скука смертная? Леонард подозревает, что вне зависимости от ответа не разочаруется. Потому что если захватывающе, то немножко гедонизма никогда никому не вредило. К тому же, впечатление от королевских лошадей даже попугаям из высшего общества испортить сложно. Если скука смертная — ну, об этом он уже двадцать пять лет думает. Найдется, что ответить.       Без иронии, это самые интересные взаимоотношения в его жизни. Леонард не хочет осуждать каждый её выбор и решать, за кем из них моральное превосходство — где такое вообще видано?       До аудиенции остается десять секунд, и Леонард твердо стучится в дверь.       Ему открывает слуга. Король сидит в кресле спиной к нему, и Леонард садится на диван, разглядывая густые, но тонкие седые волосы. Головой принц понимает, что Король ослаблен болезнью, и вообще это не в его характере, но он все равно готовится к резкому развороту и дротику, который через секуду пробьет Леонарду кости грудной клетки и засядет в легких.       Если не к дротику, то к сюрикену. Или боевому топорику. Или к ножу для бумаг — он, в отличие от всего перечисленного, имеется у отчима на рабочем столе. И хотя балансировка у него совершенно не метательная, Король Генри найдет, что с ним сделать.       Они оба молчат. Леонард кивает слуге, разливающему по чашкам зеленый чай, и коротким жестом выпроваживает его за дверь.       — Ваше Величество, — наконец здоровается он со спиной Короля.       — Леонард.       О нет. О нет, это никогда не ведет ни к чему хорошему. Король обращается к нему исключительно через титул — или "Ваше Высочество", или снисходительно-покровительственно "герцог". Откажи у Леонарда разом все органы, Король и на кладбище сказал бы, что хоронят герцога и принца. Имя — это подачка, и этой подачкой Король собирается уравновесить что-то ужасное.       — Королевству необходимо прекратить финансирование Ассоциации Изящных Искусств. На неопределенный срок.       В переводе с канцелярского на человеческий это значит "навсегда". Но Леонард не чувствует, что случилось что-то плохое. Это больше похоже на идиотскую шутку, потому что его всего лишь высылают в Ланшир. И ему как раз нужно собирать картины из галереи, потому что леди Джулия — королева Джулия — собирается устроить там еще один гардероб. Страдалице негде держать свои платья.       (отрицание)       Леонард приподнимает чашку и дует на чай. За окном свистят птицы, а солнце светит мягко и падает бликами на пол из черного дерева. Леонард делает глоток и говорит, что чай сегодня просто потрясающий. Китайский? Ах, нет. Но точно дорогой, правда? И листья собраны вручную, а не какой-то бесчувственной машиной.       Леонард наслаждается чаем, мягко улыбается и выплескивает кипяток Королю в лицо. Чай капает с бровей, ресниц и носа, затекает за воротник и — вишенка на торте — все лицо Короля превращается в сплошной ожог. Зеленый чай заваривают всего на восьмидесяти градусах, но на багровом лице Короля мгновенно вспухают волдыри, как будто Леонард плеснул в него прозрачной раскаленной смолой.       Он кричит так, что у Леонарда закладывает уши и чуть не лопаются барабанные перепонки. На звук прибегает слуга — это почему-то Нико, а не тот, который разливал чай. Нико стоит у дверей, вышколенный и ожидающий приказаний.       Король сползает на пол и умоляет о помощи, но от Леонарда никаких команд не следует, и Нико не двигается с места. Леонард ногой отодвигает крошечный журнальный столик (оставшиеся чашки, блюдца и чайник жалобно звенят), садится перед Королем на корточки и с интересом заглядывает ему в глаза. Он так сильно сдавливает тоненькую ручку чайной чашки, что еще немного — и она расколется в ладони.       Леонард как следует замахивается, сжимает губы в тонкую линию и с размаха бьет Короля чашкой в висок. Она разбивается. Острые куски пробивают Королю череп и мягкие ткани. Пальцы Леонарда, мундир Короля, светло-кремовые кресла с золотой узорной вышивкой заливает багровая густая кровь. Она впитывается в ковры, и Леонард с отвращением вытирает грязные пальцы о штаны Короля.       — Платок, милорд? — учтиво спрашивает Нико.       Леонард смеется, как будто он — всепрощающий великодушный монарх, а в него случайно с разбегу врезался ребенок и запачкал мороженым его костюм.       — Да, Нико, — еле сдерживаясь, чтобы истерически не захохотать, кивает Леонард. Он прикладывает к шее Короля два пальца — пульс не бьется, подносит руку к носу — дыхания нет. Король мертв! Король мертв! У Леонарда скулы сводит от того, какую дикую улыбку он пытается сдержать. В конце концов он сдается и, задыхаясь, фыркает.       — И шампанского? — догадливо подмигивает Нико.       — И шампанского! И персиков! — размахивая руками, восклицает Леонард. — И пошли кого-нибудь за леди Дже...       (гнев)       — Простите? — спрашивает он, проморгавшись. Череп у Короля Генри все еще целый, а чашка Леонарда — все ещё полная. Он делает глоток, и чай обжигает ему язык.       Король холодно спрашивает, хорошо ли его слышно.       — Но это двести пятьдесят человек, — Леонард знает, что его интересы Королю до лампочки, и спешно продумывает варианты. С какой стороны зайти, чтобы заставить Короля если не передумать, то хотя бы урезать финансирование вместо полной отмены? — Это сагарские подданные.       — Значит, очень неразумно с твоей стороны лишать их работы.       — Я— Я?! Я лишаю их работы?!       Леонард прекрасно понимает, что происходит. Не следует никакого объяснения, и он находит его сам. Его репутация. Его гребаная репутация. Что-то, по всей видимости, в королевстве идет не по задуманному плану, и Его Величеству срочно нужен козел отпущения и мальчик для битья в одном лице. Так что он осматривается по сторонам, попивая свой зеленый чай, и решает: почему бы не раскрошить в пыль все, над чем последние семь лет работал его запасной сын? Потому что, разумеется, это он виноват, и сейчас Король пытается его наказать за счет двухсот пятидесяти человек, у которых нет другого заработка. Но в этом нет ничего личного! Король, разумеется, не считает Ассоциацию чем-то прогнившим и общественно опасным.       Ведь живопись — это здорово. Вполне возможно, что он даже любит Изящные Искусства. Просто не в такой степени, в которой ненавидит своего пасынка.       Леонард пытается подсчитать убытки. Даже если он пустит на зарплаты все деньги, которые дворец выделяет лично ему, они продержатся максимум месяц. О том, что вложения зарплатами не ограничиваются, он даже думать не хочет.       Это конец. Половину своих работников он знает лично.       — Я попрошу тебя оценить ситуацию взвешенно и не делать глупостей.       Глупостей? Как, например, слить в газеты информацию о том, что Король выжил из ума и позволяет идиотской неприязни мешать жизни его подданных?       Король, не притронувшись к чаю, поднимается с места и выходит из-за стола. Леонард смотрит на него снизу вверх, и почему-то это вселяет в него такую панику, что он тоже спешит подняться на ноги. Король приближается, Леонард отстраняется, и его спиной выталкивают из комнаты.       Он должен был замереть. Он должен был стоять на месте до тех пор, пока его не выволокли бы трое стражей, но он синхронно с движениями Короля отступает назад. И ненавидит себя за это.       — Я прошу вас—       — Этот разговор окончен.       — Я прошу вас тщательнее обдумать своё решение!       Дверь захлопывается у него перед лицом, и несколько секунд Леонард уверен, что ему оторвало нос. Но лицо сухое, и кровь мундир не заливает.       (торги)       Леонард бьется лбом в стену, где-то в глубине души надеясь, что у него слабый череп, и его расколет пополам, но голова тоже оказывается цела. Что такое. Он садится на пол, упираясь в стену спиной и затылком, и слышит робкий и жутко неловкий стук каблуков.       Джессика — очевиднейший и вместе с тем наименее возможный из вариантов. Суток не прошло с того момента, как они говорили об Ассоциации, и с утра пораньше её собираются закрыть. С другой стороны... Не то чтобы Джессика не умеет врать, Леонард подозревает, что с этим проблем нет.       Скорее всего, это его высокомерие, потому что он железно уверен в том, что Джессика не станет врать конкретно ему. Чем еще это может оказаться, кроме высокомерия, Леонард не думает, потому что у него и так проблем достаточно.       Тон у Джессики искренне непонимающий, ладонь в его волосах, при всех нарушениях этикета, ненавязчивая, ногти царапают кожу головы так, что при любых других обстоятельствах её больше не хотелось бы размозжить о стену. Но Леонарду все еще хочется, и он, перебросившись с Джессикой парой фраз, несколько минут молчит. Такое ощущение, что его со всех сторон опрыскивают анастетиком: ему хоть палец отрежь, хоть все волосы по одному вырви, не почувствует.       (депрессия)       — Вы ведь сказали, что на этот счет болтать — это государственная измена.       — Еще какая, и вы отправляетесь за решетку, мисс Американа, — язвит Леонард. Он надеется, что в тоне читается злость на все вместе, а не конкретно на Джессику.       — Мне некому об этом говорить и незачем. К тому же... Ну, чувствуется, что подгнило что-то в Сагарском Королевстве. Для меня разумнее ни во что не ввязываться.       — Пары по литературе вы, значит, не пропускали. Возьму на заметку.       Экспромтом переделанный Шекспир не поднимает ему настроения, но хуже определенно не делает. Джессика вздыхает и садится на пол рядом с ним.       — Вы мне верите?       — Не уверен.       Джессика не настаивает, но в её зеленых глазах явно читается, что не уверен — это не "да". И её это задевает.       — Не уверен — это не "нет", — разглядывая дверь, подбадривает её Леонард. У него вообще с доверием не очень, так что не "нет" — не худший для Джессики вариант. Девушка больше ничего не говорит, и ему опять интересно: это для нее неловкая тишина или комфортная?       Внезапно ему в голову приходит несколько ужасных идей.       — Помните, как вы сказали, что ни во что не хотели бы ввязываться?       — Это было две минуты назад. Что-то припоминаю, — на пробу острит Джессика.       — Предлагаю вам кое во что ввязаться. (принятие)

***

      У Джессики появляется смутное чувство, что что бы Леонард ни задумал, после этого он будет отсыпаться целые сутки. Когда кто-то решает разрушить работу всей твой жизни, а ты не позволяешь себе даже погоревать как следует — это всегда на здоровье сказывается. Нужно сделать себе масочку на лицо, взять ведерко шоколадного мороженого, включить "Дневник Памяти", прореветься в три ручья...       Леонард не дает себе переварить происходящее, потому что ему надо как-то выживать и барахтаться. И Джессика не может этого не уважать, но все равно думает, что надо втереться ему в доверие и подселить в его сознание мысль о походе к психотерапевту.       Леонард оглядывается вокруг, но на ноги не поднимается. Его голос просто переходит на едва слышный шепот, и он придвигается ближе к Джессике. Возможно, он из тех, кому щекочет нервы опасность и возможность того, что их могут подслушать. Возможно, дело в том, что он хочет потом сказать Королю: я был за дверью, и ты мог меня остановить, старый хрыч, но ты этого не сделал. Иногда полезно меня слушать, но ты не делаешь этого.       — У вас завтра скачки, если я правильно помню.       — Правильно, — в тон ему отвечает Джессика. Они общаются почти исключительно выдохами.       — И конные прогулки, — Леонард выглядит так, будто у него в голове созревает одновременно шесть идей, и он между всеми ними лихорадочно прыгает. У него абсолютно безумные глаза и отрывистые фразы. Такое ощущение, что ему опять не хватает воздуха. — Скачки — это официальное мероприятие карнавала, прогулки — нет. На прогулках вам надо просто, знаете... Быть красивой и напыщенной и кататься на лошади. Так что... Так что Ричард не должен слишком возражать, если я вас украду.       Они одновременно улыбаются совершенно одинаковыми глупыми улыбками. Ричард? Чтобы Ричард не возражал, что его змееподобный младший братец опять увел у него девушку, по которой он ныл целый год?       — Прогулка не обязательна. Я пришлю за вами машину на ипподром. У меня есть своя картинная галерея — я не самый популярный художник, но у меня есть в запасах кое-что действительно потрясающее. Почти Климт по качеству, мой старый знакомый... Если вам это интересно, конечно, — осекается Леонард.       Джессика понимает, куда он ведет. И такое невозможно организовать за день.       — Я устрою аукцион, продам кое-что из картин, а вы мне поможете с публичной частью. Люди вас любят, вы сейчас — просто агент хаоса. Делаете, что хотите и когда хотите, и никто не знает, куда вы повернете.       Он поворачивает к ней голову, и они оказываются почти нос к носу. Джессика изо всех сил старается не искать двойное дно, но Леонард низко и тихо мурлычет, и дно находится само собой. Джессика чувствует, что скоро начнет краснеть, и что ей, несмотря на ледяную стену за спиной, становится жарко.       — Я хочу, чтобы вы ненадолго завернули ко мне.       — А я, может быть, хочу покататься на лошади! — ляпает Джессика.       Не потому, что ей хочется отказаться, а потому, что Леонарду ничего не стоит её уговорить, и её упрямству такое не нравится. С другой стороны... Она ведь соглашается не ради того, чтобы спасать исключительно Леонарда, и не для того, чтобы вместе с ним стоять на сцене — или что он там придумает. Она помогает целой толпе из-за дворцовых интриг не лишиться работы. Она делает благородное дело! Побыть с Леонардом — приятный бонус. Побыть вдали от Ричарда — еще более приятный бонус.       — Тогда я лично организую вам еще одну прогулку, — не торгуясь, соглашается Леонард. — Но уже без леди Джулии. Или с ней, если вы подружились, но я сомневаюсь в этом.       Джессика хмыкает. Это не "Да, да, да! Я согласна на все, что вы скажете, Ваше Высочество!", говорит она себе. Это значит, что она всего лишь приняла предложение к сведению, потому что этими своими неотточенными комплиментами и услугами Леонард ей явно пытается польстить. Спустя несколько секунд она с неудовольствием понимает, насколько хорошо это работает. Особенно подкупает перспектива покататься с лично Леонардом где-нибудь в лесу.       — Можно мне надеть брюки? — спрашивает она, как будто это здесь решающий фактор.       — Надевайте хоть мешок из-под картошки, вам все пойдет. Вы согласны?       — Не уверена. Но это не нет, — пожимает плечами Джессика, мстительно напоминая Леонарду его же фразу. Понятно, почему он мог её подозревать, но они ведь... Вроде как заодно.       И стоп, он только что сравнил её с Мэрилин Монро? Низкий поступок! Удар ниже пояса! Но, в конце концов, они обе крашеные блондинки... И обе из Америки.       — Я вижу, что вы делаете, но не могу сейчас себе позволить такого. Это слишком важно. Да или нет?       — Да, — сдается Джессика. — Разумеется, это... Двести пятьдесят человек, в конце концов. Просто помните, что я вам спасла жизнь. Вернете как-нибудь потом услугу.       Леонард закатывает правый рукав мундира, расстегивает пуговицу на манжете и спускает пониже к запястью небольшой браслет: бархатная лента и овальный кулон с единорогом. Потом он касается камня пальцами и, глядя Джессике в глаза, обещает, что тоже как-нибудь спасет ей жизнь. Ей так неловко от его взгляда, что она опять притворяется абсолютно не впечатленной.       — Экспресс-клятва?       Он смешливо фыркает и опять поворачивается к ней профилем. Джессике безумно нравится, какой у него подбородок.       — Вы такая... Американа.       — Грубая и назойливая?       — М, — он пробует слова на вкус и улыбается, глядя в потолок. — Я бы сказал, прямолинейная. И очень выдающаяся.       — Это синонимы!       Леонард смеется своим обычным мягким смехом, поднимается на ноги и, протянув руку, помогает встать ей. Джессика предлагает сходить выпить чаю, и он, к её удивлению, не отказывается — но когда они доходят до беседки, слуга вместе с чаем приносит ноутбук Леонарда, и он, опять спросив разрешения, начинает с бешеной скоростью стучать пальцами по клавиатуре.       Это чем-то напоминает ей вечера с Меган, когда они обе были безумно заняты работой, но не могли находиться ни в одиночестве, ни в библиотеке, полной отвлекающих звуков. Вдвоем они друг друга не раздражали и справедливо считали, что найти человека, с которым можно спокойно заниматься своими делами — это подарок божий. Джессика пьет свой чай и рассматривает лодочки, выданные Эммой: тоже черные, без единой царапинки, с узким каблуком-шпилькой. Как и полагается знаменитостям, на размер больше, чем нужно.       — Джессика, — зовет её Леонард. Она не сразу отзывается, потому что обычно он обращается к ней, как к Американе. Или как к мисс Американе. Или, новое изобретение, как к прямолинейной и очень выдающейся девушке. — Спасибо.       Джессика поднимает на Леонарда глаза, и он улыбается так спокойно и радостно, что она не находится, что ответить. Ему явно еще работать и работать, но он заставляет Джессику чувствовать себя так, будто вокруг нее крутится вся Солнечная система: Леонард уговорил её, самое главное сделано, а остальное приложится.       Больше в этот день они не пересекаются. Джессике волей случая приходится прогуляться по саду с Ричардом, но ей почему-то совестно: Леонард сейчас работает, Эмма работает, даже Адам на её предложение покататься на машине отшутился, поцеловал в волосы и отправил отдыхать после ювелирных приключений. Почему-то они все считают, что это жуткий стресс для нее. Джессика хочет вернуться к Леонарду и предложить свою помощь — почему-то она уверена, что дело для нее найдется. Но Ричард при свидетелях приглашает её пообедать в ресторан, и отказаться не получается.       Эмма вечером отказывается с ней посплетничать, и она чувствует себя такой отвратительно бесполезной, что с горя добавляет к диплому целых пять страниц.

***

3 июля. День пятый

      Джессика просыпается не в духе после всего вчерашнего, а Эмма закрепляет впечатление. Как полагается хорошей подруге, — а Джессика себя такой считает — она тянется с утра обнять Эмму, но та уворачивается, сгружает на кресло несколько платьев и говорит исключительно о том, какое из них уместнее будет смотреться.       — Вот то кремовое с кружевом — это беспроигрышный вариант... Хотя все на твой вкус, — взгляд девушки говорит, что если Джессика посмеет выбрать что-либо кроме кремового кружева чуть выше колена, Эмма устроит кровавую баню.       — Эмс, — Джессика вспоминает, что Адам так назвал её при первой встрече, и Эмме это понравилось. — Что с тобой такое?       — Эмма, — поправляет она, подумав. — Много работы.       — Да это херня какая-то, а не отмазка! — взрывается Джессика.       И они ругаются. Кажется, что Эмма держалась все эти несколько дней, но Джессика её так достала, что сейчас пружина лопнула. Она мечется по комнате туда-сюда, кричит про то, какая у нее стрессовая работа, сколько всего ей приходится делать, и вворачивает между строк, что Джессика не занимается ничем, кроме того, что позирует и валяется в кровати.       — Ты дала мне три выходных, — скрестив руки на груди, цедит Джессика, — и я, кажется, просила у Адама! Исключительно! Двадцать! Баксов! Я просила меня обхаживать? Нет. Я напрашивалась к Ченуто? Нет! На скачки гребаные просилась? Нет!       — Джесс, — Эмма выглядит так, будто жалеет о сказанном.       — Так что не попрекай меня тем, что сама предложила!       Они обе тяжело дышат. Эмма садится на край кровати спиной к Джессике, и по её опущенным узким плечам видно, что она все это не со зла наговорила. Но её раскаяние не отменяет того, что было обидно — а еще того, что, в сущности, Эмма права. Джессика здесь как на каникулах. Но Ричард, между прочим, это и обещал!       Она не член королевской семьи. Ей здесь не платят зарплату. Она ничего никому не обязана. Откуда тогда этот стыд за ничегонеделание?       — Эмма, — еще раз пробует Джессика. — Извини.       — И ты извини, — с готовностью отвечает Эмма.       — Ты должна мне сказать, что происходит. Мы не выйдем отсюда, пока я это не выясню! — Джессика берет в руки бежевые лодочки от Ральф и Руссо и безуспешно пытается запихнуть каблук в замочную скважину. — Я сломаю туфлю, замок и твое расписание. Давай!       Эмма повторяет, что это все работа, но, откинувшись спиной на кровать, делится подробностями. Похоже на обычное эмоциональное выгорание: слишком много дел, слишком мало сна и непозволительно мало благодарности за все её труды. Рукава на её желтом платье слегка закатываются, и Джессика замечает багровый свежий синяк.       Эмма прослеживает направление её взгляда, буквально силой запихивает Джессику в туфли и выталкивает её на улицу. В саду они подбирают ей скаковой букетик — Джессика сходится на том, что о вечной любви говорить рановато, и собирает маленький букет в синих тонах: три крошечных анемона, несколько коробочек хлопка и куча зелени. В машине они молчат, а к прибытию на ипподром Эмма выглядит такой же жизнерадостной, как и всегда.       Джессика хочет не волноваться, но у нее не выходит. Впрочем, все её тревоги ненадолго тонут в новых знакомствах. Отдельно Джессика присматривается к Матсу.       — Брамс — как тот самый...       — Да, — самодовольно отвечает он. — Как композитор.       Джессика обещает себе, что если синяк на руке у Эммы — это дело рук Кейскампа, то она ему горло перегрызет. На публике они выглядят... Не то чтобы слащаво-счастливыми — просто приветливыми и чуть более обходительными друг с другом, чем со всеми остальными. Матс, к тому же, худой и длинный. Он не выглядит как человек, способный кого-то избить. С другой стороны — что он, при высоком обществе повесит на себя табличку "Я домашний насильник"?       Нутром Джессика чувствует, что все последние дни Эмма ходит сама не своя из-за Матса. И вспоминает все, что подруга говорила про Марка: что волосы-то она ему повыдирает, и собственными руками задушит, и... Она ведь такая самостоятельная, и сильная, и независимая, а Матс такой безобидный. Что, если дело в проблемах на работе, а Джессика просто позорится? Тогда она лучше опозорится несколько раз, чем допустит, чтобы с Эммой случилась какая-то беда.       К тому же, Матса не любит Леонард. Это достаточно весомый аргумент.       Её размышления прерывает вопрос графини Рашшской.       — За или против, леди Джессика? — оперевшись локтем на стеклянное заграждение, спрашивает Вильма. Кажется, их уже представили, а Джессика уже что-то ответила, раз графиня к ней обращается по имени.       — За... что?       За что, Матс Кейскамп-Брамс, ты так обращаешься с моей подругой?       — За, — повторяет Вильма, слегка наклонившись к ней и ласково, как ребенку, улыбнувшись, — или против того, что Его Высочество найдет себе невесту за тридцать дней?       — А зачем? — хлопнув глазами, спрашивает Джессика. — Я думала, только Ричарду нужно жениться.       Внезапно до нее доходит, что она только что сказала — и до остальных тоже, и Джессика спешит оправдаться.       — Это к тому, что у Его Высочества Ричарда невеста уже есть, и... И я не сразу додумалась.       — Оговорочка по Фрейду, — бархатно смеется Вильма, и Джессике почему-то кажется, что Фрейда графиня просто обожает. — Так за или против?       — За, конечно, — пожимает плечами Джессика. — Леди Джулия — отличная партия.       — Даже у нищенок есть вкус, — раздается из-за спины.       Матс закатывает глаза и спешит уверить Джессику в том, что Джулия королевой не станет. Эмма хватает у официанта с подноса бокал шампанского и опрокидывает половину одним глотком, а еще половину — себе на платье. Она просит её извинить и ретируется туда, где Джессика её найти не может.       Джулия самодовольно намекает, что о ставках Его Высочество еще узнает, строит Джессике гримасу, и Джессика инстинктивно её возвращает. Отсутствие настоящей борьбы за Ричарда делает их вражду сугубо показательной — "нищенка" от Джулии это то же самое, что холодная ироничность Леонарда на первых порах. Некоторые люди умеют общаться только по одной модели, и воспринимать их слова буквально — значит, могилу себе рыть.       Эмма все не возвращается, их компания разбредается кто куда, а графиня Рашшская подпрыгивает на месте и хлопает в ладоши: её лошадь, Мартини, пришла второй. Джессика просит объяснить, и оказывается, что Вильма на это и ставила.       — Посмотри на неё, — кивает она. — Ну не может такая прийти первой... Пойдем, я тебя повожу везде. Эти приемы в одиночку — это такая скукотища!       — Это Шанель? — спрашивает Джессика. Вильма с удивлением опускает взгляд на свое платье, и Джесс поясняет. — Помада.       — Да, — губы Вильмы складываются в хитрую улыбку, и она шутит про то, что губы — еще не самая выдающаяся её часть.       Они пьют шампанское, бродят по газону, который неизвестно как не продавливается под каблуками Вильмы и безнадежно застревает в шпильках Джессики, и набредают на конюшни. Разговор идет неспешно, лениво — Вильма, оказывается, такая расслабленная и беззаботная, если речь не идет об азартных играх. Она любит хвастаться и пить шампанское, а работать не любит.       — Я могу позволить себе красивые простыни... И красивое белье, — она хитро щурится на Джессику и, не получив никакой реакции, продолжает в том же духе, — креветок там, красное вино, путешествия, хорошую библиотеку. Зачем мне тогда работать на дядю и извиняться, что я пришла не в девять утра, а в девять вечера и в коктейльном платье?       — Отдавать долг обществу? — довольно улыбается Джессика. Они с Вильмой абсолютно разные, но с ней так приятно находиться в одном помещении! Джессике понятно, почему даже с трудоголиком-Леонардом она сошлась. Такой харизме просто невозможно противостоять.       — Общество должно мне за то, что я в нем существую! — хихикает Вильма.       В конюшнях Джессика знакомится с некой мадемуазель Лунар, пуляет ей в зубы яблочком, а Вильма так удивляется, что на волне азарта решается её купить — с тем условием, что Джессика займется её воспитанием. На той же волне азарта Джессика, до этого видевшая лошадей только на картинках и в стихах известного русского футуриста, восклицает, что готова стать Лунар кем угодно — хоть наездницей, хоть покровительницей, хоть... Да кем угодно, кто еще требуется. Внезапно Вильму отвлекает безумно важный звонок, а в конюшнях появляется Джулия.       — Нищенка, — озабоченно говорит она, зажимая пальцами нос.       — Да, отвратительная богачка?       — Да, со мной, — мурлычет на фоне Вильма. — Позвать?       — Хм. Его Высочество идет сюда, и он недоволен, — продолжает Джулия, без восторга косясь на графиню Рашшскую. — Подумала, что тебе будет полезна эта информация.       Джулия выскальзывает из конюшен, пока Вильма на фоне с придыханием выясняет про посиделки с сыром и вином. Нежным томным голосом она угрожает убить себя, если их не получит. Судя по тому, что графиня горестно вздыхает и просит немедленно доставить ей стилет, собеседник ей все-таки отказывает.       — Герцог... Его Высочество едет сюда, — тянет Вильма. — Просит тебя. Машина сразу за ипподромом, на том же месте, куда ты приехала.       Джессика поворачивает голову ко входу: слева, со стороны трибун, на них надвигается чья-то решительно настроенная тень, и Джессика принимает решение молниеносно. Она выталкивает вперед Вильму, что-то нежно поющую про еще один предмет для её ставок — у Джессики нет времени разбираться, что это такое — а сама сбрасывает туфли и, схватив в руку по шпильке, несется к противоположному выходу.       Она перескакивает через низенькое ограждение в тот самый момент, когда в конюшнях появляется разъяренный Ричард, а Вильма, прослушавшая весь их разговор с Джулией, ахает и приседает в книксене.       Ричард ничего не кричит ей вслед — видимо, слишком шокирован этой сценой — и тишина становится тем громче, чем больше людей она минует. Краем глаза Джессика замечает апатичную Эмму в сухом платье. Матс нежно держит её за плечи, будто успокаивая из-за этих идиотских проблем на работе, и Джессика позволяет себе поволноваться на их счет попозже.       В конце концов, она убегает от одного принца к другому. Босиком. Наперерез через ипподром. Ей кажется, что её преследуют, хотя быть такого не может...       — Джессика! Джессика, черт возьми!       Или может. Ну, если даже невинные ставки на женитьбу, по словам Джулии, делают здесь новости, то заголовок про босую невесту вообще все медиапространство к чертям разорвет.       Господи, неужели оторвалась?       Когда она замедляется и уже переходит на шаг, красный мундир мелькает слева, и Джессика понимает, что Ричард где-то срезал. Джессика размахивает туфлями, выбегает на переполненную людьми парковку и приседает на корточки, прячась за дверью серой Ауди. Запоздало она пытается понять, можно ли было выйти из ситуации с меньшими потерями, и ей кажется, что все-таки нельзя. Судя по тому, как Ричард в неё вчера вцепился со своим рестораном, иногда побег — единственный выход. Что ей было делать? Соврать про внезапно накрывшие боли по женской части? Потратить время на бесполезные объяснения, почему она поставила так, а не иначе, и почему посмела ставить вообще?       — Бонни? — спрашивает Леонард, опуская стекло.       — Клайд, — хрипит она, пытаясь отдышаться. Скачки, кажется, уже закончились, и все те, кто не был приглашен на прогулку, понемногу разъезжаются. Ауди здесь почему-то много, серых Ауди — еще больше, и Джессике начинает казаться, что все это даже может сработать. Те, кто еще не успел усесться в свои машины, при виде принца замирают, но уже заведенные машины не останавливаются. Секунд через двадцать движение окончательно прекратится.       — Где же ваши брюки? — флегматично спрашивает Леонард, будто не замечая всего этого хаоса. Судя по тому, как он смеется, упираясь лбом в руль, выражение лица у Джессики просто бесценное. Он разблокирует двери, Джессика хватается за ручку и падает на заднее сиденье, а потом сползает на пол, прячась за водительским сиденьем.       — Стекла тонированные, мисс Американа. Не волнуйтесь.       Джессика кричит, чтобы он трогал уже, и Леонард, задыхаясь от смеха, встраивается в поток одинаковых машин. В боковом зеркале он замечает Ричарда, сосредоточенно кого-то — очевидно, кого — высматривающего, и пытается найти взгляд Джессики в зеркале заднего вида.       — Не сочтите за навязчивость, но я хотел бы узнать все в деталях.       Джессика, пытаясь отдышаться, отмахивается, и ей хочется показать Леонарду средний палец... Но она чувствует себя, во-первых, жутко наадреналиненной, во-вторых, жутко живой, а в-третьих, жутко счастливой.       У нее получилось.       И у него получилось.       И они вот-вот сделают вместе что-то потрясающее, и хорошее, и имеющее хоть какое-то значение.