Ребрендинг

3 июля. День пятый

      — Падаллас у телефона, — кисло здоровается Ян, разделяя на тонкие полупрозрачные слои голубую салфетку.       Обычно он не промахивается с темами материалов. Этот тоже был обречен на успех: он просто не мог не выстрелить. Одни фигуры могли обеспечить его статье столько просмотров за час, сколько собирается на текстах коллег за месяц.       Его Королевское Высочество, принц Леонард? Извините за банальность, темная лошадка. Не появляется на публике, тихо-мирно ведет свои дела, не пытается украсть ни фотона из света софитов, падающих на его брата. Внезапно его нулевая репутация ползет вниз из-за одной осечки, и что уж там… Что уж там происходит следом, для Падалласа загадка. То ли на двадцать пятом году жизни Его Высочество нанимает себе, наконец, толкового публициста, то ли кто-то во дворце упраздняет негласное правило его невидимости, и Леонард идет в отрыв. Вернее, "плавно вытанцовывает в отрыв с гражданкой США" — никому в редакции эта фраза не понравилась, но Ян был ей горд и отрекаться от своего творения не собирался.       О гражданке США, кстати, тоже почти ничего не известно, так что в этом они с Его Высочеством стоят друг друга. Аккаунты в соцсетях Джессика успевает закрыть до того момента, как там находят что-то интересное, и за это Ян себя не простит никогда. Если она действительно обычная студентка, то там обязаны быть фотографии с пивом, в мини, в мини с пивом, в купальниках с празднования Дня Независимости. И это все классно, его девушка и похлеще фотографии выкладывает, он не осуждает. Но одно — они, простолюдины, другое — претендентка на сердце наследника престола.       Это, кстати, третий фигурант статьи. Что за треугольник такой, если не квадрат? В одну минуту Арденты сидят и в ус не дуют, в следующую Ричарда пытается увести безродная американка — но подождите! Точно Ричарда? Если так, то почему не Ричарда, а Леонарда? Стоит ли кому-то из них волноваться? Что на этот счет думает сама виновница всего этого цирка? Как себя чувствует Джулия, не видевшая конкуренции приблизительно, дайте-ка подумать, никогда?       Столько вопросов. Столько вопросов. Ян готов писать об этом вечность — его здоровое любопытство накладывается на то, что это самая прибыльная тема за год, и он почти не жалеет, что отучился на журналиста.       А потом из дворца приходит бумага. Не приказ и не требование, всего лишь небольшая рекомендация ограничить количество публикаций о Его Высочестве Леонарде и Джессике. Ричарда можно оставить. Ричарда с Джессикой тоже можно оставить.       Но самых интересных фигур, и самую интересную динамику, и самую прибыльную пару в его жизни, нужно плавно и аккуратно слить. На бумаге из дворца нет ни печатей, ни подписей, но всем в редакции понятно: еще один прокол, и они превратятся в очередное фриланс-медиа, существующее на пожертвования. А насколько активно люди жертвуют средствам массовой информации — это не новость. Википедия, в отличие от газет, столько жизней спасла, и что? Кто-то хоть раз отправил им пару долларов?       То-то же. Ян с горестью листает вниз свою статью на десять тысяч знаков с кучей фотографий, врезок и мнений экспертов по языку тела, и продолжает рвать голубую салфетку. На его рабочем столе рядом с клавиатурой образуется горка из обрывков, на другом конце телефона не спешат отвечать... Что за манеры, они же сами позвонили. Причем не на рабочий, а на личный — Ян отнимает трубку от уха, чтобы пробить номер, но он засекречен. Ладно.       — Хорошо, что ты у телефона, Падаллас, — наконец отвечают ему.       Ян вскакивает с места, и обрывки падают на пол. Почему не через пресс-службу?! Почему на личный? Что он — стоп, неужели статью все-таки слили? Он трясущимися пальцами вбивает в строку поисковика ключевые слова, и облегченно выдыхает. Нет.       Но что тогда происходит, и почему ему на мобильный звонит Его Охреневшее Высочество принц Леонард? Падалласа явно хотят за что-нибудь судить. За измену родине, например. И это жутко несправедливо, и наказание не соразмерно преступлению: это всего одна статья! И он назвал Джессику фавориткой, а не последними словами обругал, так что на дипломатический скандал это тоже не тянет. Ян хватает ручку с блокнотом — зачем, непонятно, это скорее рефлекс — и пересохшими губами бормочет соседу по столу, что ему надо выйти покурить. Сосед кивает и давит зевок: в восемь утра мало кто вспомнит, что Падаллас отродясь в рот сигарету не брал.       За ним захлопывается дверь. Ян, поскальзываясь на ступеньках, спускается на плохо освещенную лестничную площадку и думает, добавят ли ему по году в тюрьме за каждую секунду, что принц Леонард его ждет. Леонард молчит, и его терпеливость сводит Яну зубы.       — Ваше... — Ян осекается и решает обойтись без имен. И у стен, и у ступенек здесь есть уши. — Здравствуйте. Да не прервется ваш род, да не падет ваша крепость...       — Да не потратят журналисты "Космосагара" мое время на идиотскую болтовню, — обрывает его Леонард. Его голос прерывается из-за помех, потому что связь на лестнице не ахти, но желания разорвать Яна на куски в нем не чувствуется.       Почему-то это мало утешает.       — Я читал твою статью, Падаллас. Очень плавный стиль.       "Его Королевское Высочество, принц Леонард, плавно вытанцовывает"... Блять. Наверное, поэтому не надо было эту цитату оставлять.       — Спасибо, — только и говорит Ян.       — О чем сегодня будешь писать?       У него уже есть идея. Взрыв Головы Яна Падалласа: прямой репортаж с места событий.       8:03:06: Артериальное давление повышается. Наш корреспондент Падаллас прикладывает к запястью подопытного Падалласа палец, и что он обнаруживает? Пульс не считывается! Сердце бьется настолько быстро, что удары невозможно подсчитать!       8:03:28: Что за треск? Неужели... Да, точно! Это голова Падалласа не выдерживает давления! Только вслушайтесь в эту симфонию — правда, доставьте себе удовольствие, уделите внимание тому, как кости черепа расползаются по швам!       8:04:05: Голова подопытного Падалласа взорвана. Падаллас-корреспондент не выходит на связь, а наша команда пытается вызвать кого-нибудь, кто сможет подтереть ошметки его мозгов.       — Известно, о чем. О королевских скачках.       Леонард бесконечно устало вздыхает.       — Скачки — не такая уж новость, — будничным тоном замечает он.       Ян берет в зубы колпачок от ручки и выплевывает его на землю. Он не для того учился пять лет, чтобы не видеть, когда ему хотят дать наводку.       — Других нет, — усевшись на ступеньку, парирует он. Телефон зажат между плечом и ухом так, что Леонард с тем же успехом мог бы говорить ему прямо в мозг, но Ян не имеет права ничего упустить. Он кладет блокнот на колено, расписывает ручку — и блять! Блять, он взял ту, в которой чернила заканчиваются! Ничего. Он хоть ногтями бетон процарапает, хоть руку себе проткнет и пальцем кровью все запишет, но ни детали не упустит.       — Ты у ноутбука, Падаллас?       — Я... Нет, — признается Ян.       Леонард разочарованно хмыкает.       — Тогда я устрою тебе тест по обществоведению и юриспруденции. Вопрос первый. Кто имеет право закрыть королевскую некоммерческую организацию?       — Его Величество, — без запинки отвечает Ян.       — Правильно, — в голосе принца слышится довольная улыбка. — Вопрос второй. Кто там работает?       — Сагарцы, подданные страны, — перебирает Ян. Леонард молчит и, судя по этой осуждающей тишине, Падаллас отвечает неправильно. Внезапно до него доходит. — Не самые богатые люди? Незащищенные слои, что-то такое?       — Проницательно.       Мыслями Ян уже наверху, у своего рабочего компьютера, прошаривает страницы мелких черных букв на белом фоне в списке Королевских фондов и патронажей. И в официальных юридических реестрах. Господи, это в миллион раз лучше, чем скачки. Но его за это убьют. Но это настолько лучше, чем скачки!       — Четыре часа дня, Малый Королевский Театр. Приведи фотографа, и бога ради, не публикуй, пока не сложишь два плюс два и не поймешь, о чем пишешь. Сколько нужно времени?       — Зависит от размера, — нервно прикидывает Ян. Он решает не распинаться про вдохновение и поиск нужного слова в духе "чтобы звучало, как "откровенный", но без неприличных коннотаций, но это все не подходит, но-но-но, дайте мне уже, наконец, словарь!" — Часа два... Можно за полтора, если не отправлять на проверку редакторам.       Он нагло врет. Статью нельзя написать за полтора часа. Её можно напечатать за это время, если она уже живет у тебя в голове, никто не отвлекает, и все девять греческих муз спускают на тебя свои благословления. Ян понимает, что просто так принц вопросов не задает, и скорость, с которой он может слепить статью — это ключевой момент, но на кону стоит слишком многое. Он боится, что Леонард, а вместе с ним и новость, уплывет к кому-то, у кого фигуры речи поскладнее, а скорость печати повыше.       Леонард поступает очень грамотно. Он дает Яну достаточно информации на разрывную статью и дает понять, что это только верхушка айсберга. Падалласу, таким образом, остается либо нудно писать про скачки и обсасывать, какая дама от какого модельера надела туфли, либо со сверхзвуковой скоростью сливать то, что ему подбросили... Но что-то ему подсказывает, что рано или поздно о том, что случится в Малом Театре, узнает весь Сагар. И тогда Ян со своим огрызком информации про закрытие какой-то некоммерческой организации будет выглядеть, как собачка, которая мечется то туда, то сюда.       Третий вариант — работать на Леонарда, выдергивать со скачек лучшего фотографа "Космо" и выдавать цельный материал. Не так скоро, как получилась бы заметка про необдуманные действия Короля, но все равно быстрее всех его коллег.       Леонард молчит, но в его молчании такого истеричного и лихорадочного продумывания событий не ощущается. Падаллас инстинктивно понимает, что материал проверку в любом случае не пройдет, и можно даже не слать его начальству на почту. Но в обход редакторов он ничего напечатать не сможет — мало того, что автоматом уволят, так еще и статью закопают.       — У меня есть личный блог, — предлагает Ян.       — Отлично. Если уволят из "Космо", подожди пару дней.       — А потом?       — А потом "Таймс" и "Уолл-Стрит Джорнал" начнут драться за твои тексты.       Леонард вешает трубку, не прощаясь, а Ян запоздало говорит ему "До свидания" и взлетает вверх по лестнице. От перепрыгивания через две ступени у него ноют ноги, он влетает в их оупен-спейс и разворачивает свой монитор так, чтобы его никто не мог увидеть. В такие моменты он завидует занудам-параноикам, которые сидят спиной в угол и подозрительно на всех смотрят. Никому не нужен твой текст про то, что леди Джулия два раза надела одно и то же платье! Все знают, что черное — её любимое, и оно все еще стоит больше, чем тебе платят в год.       А вот его новость действительно могут перехватить. Настроение среди коллег идет вразрез с его трясущимися пальцами, и Ян всерьез подумывает начать курить, чтобы хоть как-то унять нервы. Он садится за свой компьютер и, подумав, удаляет старую статью про Джессику и Леонарда. Позавчерашние новости — это все равно что прошлогодние. Сейчас Ян пишет о том, что еще не случилось, и только в этом случае у него появляется мизерный, призрачный шанс не опоздать.       Он открывает сводную таблицу королевских учреждений, через Ctrl+F пробивает "отказано", "отозвано", "прекращено" и натыкается на Королевскую Ассоциацию Изящных Искусств. Финансирование прекращено два дня назад. Два дня! Ян вздыхает, трет руками лицо и признает, что журналистика официально обречена. Это данные, которые есть в открытом доступе, почему никто из них не удосужился их проверить? Почему Ян не удосужился их проверить? С другой стороны, если бы ему показали сумасшедшего, ежедневно копающегося в одинаковых черно-белых страницах, на которых девяносто пять процентов времени ничего не меняется...       Неважно. Ян попал в эти пять процентов. Он гуглит работников Ассоциации, графики выплат зарплат и последние мероприятия. Через час он знает об Ассоциации все, включая то, что на закрытие попросту нет причин, и Падалласу уже не так совестно поливать в своем материале грязью Короля Генри — лично он думает, что старик совсем выжил из ума. Через два часа у Яна готов кусок статьи. Он явно не пойдет ни в начало, ни в конец — скорее всего, черновик пару раз перепишется, а оставшиеся предложения разойдутся по всему тексту. Но это начало, все всегда так работают.       К тому же, это нужно будет связать с грандиозным событием в Малом Королевском Театре. К своему стыду, Ян там всего пару раз был, и один из них — на обязательной школьной экскурсии. Ему прекрасно известно, что это одна из достопримечательностей Хезура, и все приезжие — кто побогаче, конечно — первым делом едут туда смотреть пьесу Пинтера или Фолкнера, но у Яна как-то все руки не доходят.       В два часа дня он пакует в рюкзак полностью заряженный легкий ноутбук, сменную батарею, ручки и всю свою амуницию. Ему приходится вспомнить, кто из свободных фотографов был больше всех ему должен, и в конце концов Падаллас находит девушку, вместо которой подставился перед главредом. Это был её первый день, и она сказала, что по гроб жизни ему обязана — вот, пожалуйста. Не решаясь взять служебную машину, Ян вместе с коллегой садится на автобус, тридцать минут они тратят в пробке, и за полтора часа до начала оказываются на месте. В театре установлен фейс-контроль, но их пропускают в малый зал. Его Высочество и леди Джессика читают распечатки, свесив ноги со сцены, половина кресел убраны, а зал, за исключением их четверых, абсолютно пуст.       — Ваше Высочество, — Ян здоровается коротким кивком, и его фотограф делает то же самое.       — Падаллас, — холодно отвечает Леонард. — Ты безбожно опоздал.

***

      На машину Леонарда оборачиваются даже несмотря на тонированные стекла, и Джессика решает остаться на заднем сидении. Три минуты они едут спокойно, она, безуспешно пытаясь отдышаться, пересказывает события сегодняшнего дня, и чем дальше, тем шире расползается улыбка Леонарда.       Ей безумно нравится видеть его таким.       — Мисс Американа, это вы меня за лаванду той даме ругали?       Джессика хочет возразить: да, она, и от слов своих не отрекается. Это было безумно грубо со стороны Леонарда. Но потом она вспоминает Ричарда, который, как и та бедная леонардова дама, ничего плохого ей не сделал, и как она буквально сбежала с неприятного с ним разговора. Неужели та девушка заслуживала, чтобы ей тыкали в лицо лавандой? Нет, конечно. Но она надоедала и не понимала намеков.       Неужели Ричард не заслуживает кого-нибудь, кто три часа будет кататься с ним на лошади, смотреть на горы и объяснять, что не со зла поставил на его женитьбу? Кого-то, кому это действительно будет доставлять удовольствие? Заслуживает. И Джессика не может отрицать того, что Ричард не так уж плох — он галантный, очаровательный, и тоже ходил в школу. Леонард не один такой начитанный и исключительный. Но находиться рядом со старшим принцем для Джессики — это работа. Изматывающая работа, которая, к тому же, не приносит никаких плодов.       Как и Леонард, она иногда слишком быстро теряет терпение. Не лучшая черта характера, но она у них общая.       — Ругала, ругаю и ругать буду. Может, я хотя бы раскаиваюсь в своих поступках.       — Правда? — снисходительно приподнимая брови, спрашивает Леонард.       Нет, неправда. Будь у нее возможность переиграть этот день, присесть перед Ричардом в книксен, а потом выслушать его обвинения и позволить этому разговору перерасти во что-то еще, она бы этого не сделала. Каждый раз она бы подталкивала непонимающую Вильму в спину, стаскивала с себя туфли и бежала к Леонарду. Потому что это правильно — для этого есть отличная лакмусовая бумажка: если она в итоге ни о чем не жалеет, значит, правильно. И что-то Джессике подсказывает, что, останься она с Ричардом, сожалений набралось бы на чемодан.       — Разумеется, правда!       Просто потому, что ей нравится противоречить, а самомнение Леонарда иногда нужно стягивать с небес на землю. Он с раскаивающимся видом кивает и дальше смотрит только на дорогу. Джессика смотрит по сторонам — конкретно вправо, и только сейчас обнаруживает на соседнем сидении длинный непрозрачный чехол с двумя вешалками. В таких хранят шубы или бальные платья, когда проходят выпускные. Видимо, крючками вешалок чехол крепился на подголовник, но на каком-то из поворотов соскользнул, и выглядел сейчас очень грустно.       Джессика пристраивает сползший чехол обратно и, не услышав никаких предостережений, расстегивает на нем молнию. Потому что если бы это было что-то важное, Леонарду ничего не мешало упомянуть об этом отдельно. А так все, что не запрещено, разрешено.       В чехле обнаруживается песочный брючный костюм её размера и белая рубашка.       — А галстук?       — Вам нужен галстук?       Джессика переползает на переднее сидение, так и держа в правой руке измазанные травой и грязью туфли. Леонард вопросительно на них смотрит, а потом они оба пожимают плечами: на незаданное "Можно ли это оттереть?" оба молча отвечают, что скорее да, чем нет. Джессика тянется рукой к галстуку Леонарда, и ей кажется, что они с вероятностью в семьдесят процентов попадут в аварию.       Она видела много галстуков — в основном потому, что у Марка их был целый ворох. Так вот, если Марк продаст все свои сорок галстуков, ему все равно не хватит денег на тот, который сейчас обвивает шею Леонарда. Приглушенная темно-синяя лента скользит между её пальцев, и Джессика хватает галстук за самый кончик. Ладонью она чувствует текстуру ткани и мелкие стежки, которыми выведен рисунок: два крупных парусника снизу, в середине — несколько спускающихся по диагонали мелких бордовых и голубых флажков, выше — опять кусок от парусников. Рисунок повторяется.       Джессика ищет на галстуке что-нибудь песочное. И находит: деревянные корпуса лодок и несколько крошечных человечков на палубах.       — Нужен. Вот этот.       — Одинаковые галстуки? — хмыкает Леонард.       — Нет. Мне нужен ваш галстук, видите, тут бежевый тоже есть.       Да. Она флиртует. У нее хорошо получается? Плохо? Взгляд Леонарда совершенно нечитаемый, и вынести из него ничего невозможно, но если есть хоть какой-то шанс, что он при ней развяжет узел, стянет галстук с шеи, приподнимет, блять, воротник своей рубашки, коснется пальцами её кожи, а потом завяжет ленту на шее — оно того стоит.       Или Леонард просто откажет. Тоже вариант.       Он жмет на тормоз, отстегивается и разворачивается к Джессике боком. Будь это сценой из фильма, они обязаны были бы столкнуться носами и поцеловаться. Леонард смотрит на нее, почти не моргая, и его рука нервным движением тянется к уложенным гелем волосам.       Телефон Джессики один раз предупредительно вибрирует, а потом взрывается припевом "Американо" Леди Гаги. Леонард пользуется моментом, чтобы отвернуться, пошариться в кармане и достать свой собственный телефон.       — Хьюз? — спрашивает он, глядя исключительно в свой экран. Он печатает большими пальцами обеих рук, периодически исправляя ошибки через Т9, а Джессика, раздраженно закатывая глаза, слушает великое вне времени, но ужасно бесящее конкретно сейчас "Dont'cha try to catch me!" в исполнении мисс Стефани Джерманотты.       — Да. Как вы поняли?       — Вообще-то это, скорее всего, мой брат, — поправляется Леонард. — С телефона Хьюза. Если я прав, считайте, что галстук ваш.       Изначально Джессика отвечать не собирается, но любопытство и желание иметь вокруг шеи галстук, пахнущий перцем, палисандром и чем-то еще тонким, перевешивает. С плохим предчувствием она нажимает на кнопку ответа, а следом включает громкую связь.       — Где тебя черти... — с облегчением начинает Адам. Леонард пожимает плечами и показывает Джессике экран своего телефона: восемь разных галстуков в бежевых тонах. Песочный в синюю точку, что-то, что называется оксфордской полосой, синий с маленькими коричневыми птичками — Джессика приближает картинку двумя пальцами и по названию видит, что это фазаны. Она готова с разочарованием ткнуть в этот, но тут у Адама, судя по звукам короткой безуспешной борьбы, вырывают трубку.       — Джессика!       — Ричард! Это ты! — она подскакивает на сидении и с предвкушением прикусывает губу.       Леонард разводит руками: делать нечего, она выиграла. Несколько раз он нажимает на экран, складывает галстук с птичками в корзину и вводит цифры с банковской карты. Потом он ловит взгляд Джессики, поднимает в воздух обе ладони и два раза будто стучит ими по стеклянной стенке перед собой. Два по десять, двадцать, через двадцать минут доставят еще один галстук.       — Джессика, ты можешь объяснить, что это было? — Ричард по-своему трактует её взбудораженный возглас, и хотя это его немного подкупает, он все равно злится.       — Я...       Леонард кладет ладонь на узел галстука. У него все еще узловатые пальцы пианиста и костяшки человека, который отжимается на кулаках. На безымянном, у ногтя, крошечное серое пятнышко. Засохшее масло, наверное. Джессика думает, холодно ли ей будет, если Леонард возьмет её этими пальцами за шею, расстегнет замок на платье и проведет подушечками ниже — по ключицам, по груди, по животу.       Что-то Джессике подсказывает, что если эти пальцы окажутся в ней, она не замерзнет.       Леонард вытягивает из узла узкий край ленты, протягивает её под воротником и тянет за оба конца — узел сам по себе развязывается. Дышать становится так тяжело, как будто её душат.       — Не могу, — тихо признается Джессика. Леонард с беспечным видом зажимает галстук между указательным и средним пальцем и наматывает его на ребро ладони.       — С тобой все в порядке?       Нет? Разумеется, нет?       — Пожалуйста, не волнуйся, — глубокий выдох через нос. — Я жива и здорова, но у меня возникли срочные дела.       — Что может быть срочнее, чем—       — Это важно! — рявкает Джессика, и Леонард выпучивает от неожиданности глаза. Джессика, краснея, беззвучно шикает на него, и Леонард находит в себе силы не смеяться.       Если бы она сейчас не думала о том, как брат кронпринца трахает её пальцами, предварительно до звездочек перед глазами затянув на её шее галстук, она бы даже разозлилась. Что может быть важнее, чем кататься на лошадке с Ричардом? Масса вещей! Может быть, ей позвонила мама. Может быть, у Меган, её любимой Меган, проблемы. Может, это насчет диплома, насчет вещи, от которой зависят пять лет её обучения в университете!       Конечно, это не Меган, не мама и не научный руководитель. Это Джессика представляет, как Леонард толкается в неё своими узловатыми пальцами, а Ричард своим тоном портит все впечатление, и она в ярости.       Ричард еще раз спрашивает, точно ли все хорошо, и Джессика спокойнее отвечает, что да. Леонард наблюдает за ней с нескрываемым удовольствием — он, кажется, прекрасно понимает, как на нее действует. Джессика выключает телефон, и Леонард сообщает, что они доехали еще пять минут назад.       — Театр?       — Здесь потрясающе красиво. По средам выходной, так что мы никому не помешаем. Как бонус, прекрасная акустика, — добавляет он.       Джессика решает, что не собирается поддаваться на провокации, и Леонард её в этом полностью поддерживает: он сам достает с заднего сиденья её костюм, делится парой фактов об истории театра и интересуется, не заменить ли все-таки туфли.       — Мне их Эмма выделила. Давайте лучше ототрем, — отвечает Джессика. Нет ничего менее эротичного, чем выковыривать из каблуков залипшую грязь, но на всякий случай она это будет делать подальше от Леонарда.       На свежем воздухе легче вернуться в строй и вспомнить, какая у них ценная и редкая союзническая динамика. Какие они хорошие друзья — вернее, не друзья даже. Знакомые. Пять дней прошло, половину из которых Джессика Леонарда даже не видела, а он из тех людей, которые по десять лет присматриваются, прежде чем впустить кого-то в свое пространство.       — Леди де Гиз, — оживляется Леонард. — Как она себя чувствует?       — Не очень, — признается Джессика, и Леонард усмехается. — Что? Я не придумываю. С ней правда что-то не так.       — Охотно верю. Но вы, мисс Американа, не представляете, как редко на такой вопрос услышишь честный ответ.       Они опять немножко говорят об Эмме, Джессика замечает, что в Америке театры от здешних мало чем отличаются — сагарские внешне наводят на мысли о чем-то греческом, а на американских больше подсвеченных желто-белых вывесок, но внутри все похоже. Тяжелый бордовый занавес, небольшие балкончики на два-три человека — это действительно малый театр. Шепни что-нибудь в дальнем углу, и со сцены это услышат. В партере поместится максимум человек сто, и это действительно неплохое место для аукциона. Здесь все выглядит безумно дорогим — что-то вроде невербального сигнала гостям, чтобы тоже не мелочились.       Они проходят мимо сцены внутрь, в служебные помещения, Джессика стаптывает туфли и скрывается в туалете. Леонард с другой стороны двери пускается в подробности о том, кто конкретно согласился прийти, пока Джессика в туалете отмывает свои каблуки — такое ощущение, что он сознательно её пытается привести в чувство. Из всей речи она улавливает только то, что круги тех, кто сейчас на прогулках, и тех, кто будет покупать картины, не пересекаются. Первые — аристократия, не очень жалующая Леонарда. Вторые — кошельки, притворяющиеся, что очень любят искусство и секретно желающие приблизиться ко двору.       — Какой вы циник все-таки, — изо всех сил пытаясь оттереть последнюю зеленую полоску, давит Джессика. То, что аристократию Леонард не приглашал вообще, наводит её на забавную мысль. — Его Высочество все-таки был бы против.       Леонард протяжно хмыкает и притворяется, что думает.       — Дорогой Ричард, — заводит он. — Думаю, что решения нашего папочки для тебя не секрет, и ты явно не возражаешь против того, чтобы он щелчком пальцев разрушил семь лет моей жизни. Можно, пожалуйста, я исправлю это?       Джессика смеется.       — Но не просто исправлю! Я украду твою невесту и, несмотря на то, что ты попросил браковать публикации о нас, выброшу этот огромный ярусный торт с аукционом прямо в лапки голодным журналистам.       — Так разве можно? — удивляется Джессика. То, что их с Леонардом приходится вносить в черный список тем, ей безумно льстит.       — У вас тоже СМИ, скажем, не совсем свободные, какая корпорация их держит, то они и пишут. Просто у нас корпорация — это правящая династия.       Джессика наконец оттирает туфли, надевает их и осторожно толкает дверь. Будь её движение резче, Леонарду разбило бы нос. Принц приседает перед ней на корточки, придирчиво осматривает носы туфель и удовлетворенно кивает.       — Красивые, — с непонятной Джессике неловкостью говорит он.       — Эмма.       — Эмма, — кивает Леонард. Джессика выхватывает у него из рук чехол с костюмом, топает в основной зал и взлетает по ступенькам на сцену. Здесь она насчитывает десять полотен, задрапированных багровой, изумрудной и охровой тканью, а в самом центре находит подставку, на которой ничего нет. За сценой находится маленькая лестница вниз, в гримерку, и Джессика спускается туда. Еще с минуту она ищет выключатель, а потом стаскивает с себя платье и остается перед огромным зеркалом в белье. На полу она находит балетные пачки, старые пуанты, пустые пули из-под помады и несколько пар чулков явно не из этого столетия. Видимо, от исторических драм остались.       Джессика достает из шуршащего чехла рубашку и, не застегивая, набрасывает её на плечи. Брюки садятся хорошо — не идеально, потому что идеально на ней сядет только то, что подшили в ателье, но сносно.       Леонард деликатно стучится в дверь и спрашивает, можно ли ему зайти.       — Я еще не оделась, — отвечает Джессика. Трактовать можно как угодно, и трактовка Леонарда позволяет ему повернуть ручку и, пройдясь к зеркалу, усесться на женский туалетный столик.       — Вы его сломаете.       — Вы не представляете, чем на нем люди занимаются. Не сломаю.       Джессика продолжает, сверля глазами свое отражение, застегивать рубашку. Как бы она ни старалась, боковое зрение ей подсказывает, что галстук с птичками Леонарду уже доставили, и он его успел завязать. В том же туалете, наверное.       — Позволите?       — Позволю, куда я денусь, — пожимает плечами Джессика.       Она ожидает чего-то крышесносного и почти уверена, что у нее не хватит самообладания. Она определенно поцелует Леонарда, они трахнутся на столике, за которым балерины красят губы, и выйдут на сцену мокрые, красные и растрепанные. Она ожидает, что Леонард подойдет к ней со спины, очень медленно протянет галстук под её воротником, и скольжение гладкой ленты будет чувствоваться даже через ткань. Потом он развернет её к себе лицом, затянет галстук так, что невозможно будет дышать, и спросит, не слишком ли туго.       Она прохрипит, что нет. Он поцелует её в шею. Он—       Леонард не подходит со спины, но соскальзывает со столика и оказывается с ней лицом к лицу. У него спокойные эффективные движения, и он завязывает двойной виндзор — Джессика знает, потому что у Марка этот узел всегда получался отвратительно — за какие-нибудь жалкие тридцать секунд. Джессика чувствует себя обманутой.       — Туго?       — Не туго, — обиженно бубнит она. Леонард тихо смеется.       — По вам всегда все так хорошо видно, мисс Американа.       Джессика не может объяснить, почему, но она себя чувствует оскорбленной.       — Это очень неправильно звучало, — быстро оправдывается он, хватая её за запястье. Леонарда спасает от её гнева только то, что у него в глазах нет ни намека на насмешку или глумление. — Я вас не хочу оскорбить. То, что я чуть лучше это все прячу, ничего не значит.       "Это все". Джессика удовлетворенно кивает. Ладно, значит, ей не кажется.       — Почему я все еще?..       — В брюках? — подсказывает Леонард.       — Примерно.       — Потому что вы мне нужны в здравом уме и твердой памяти. Но я бы сказал, что это досадное недоразумение.       Джессика закатывает глаза, а потом опускает их на свою бутоньерку. Они с Леонардом и так выглядят, как набор "Кен и Барби — бизнесмены". Его синий костюм, часы на песочном кожаном ремешке и галстук с бежевыми вкраплениями. Её бежевый костюм, бежевые туфли и синий галстук. Если еще и официально — язык цветов здесь вроде как считается за официальное заявление — подтвердить, что они союзники, все вообще с ума посходят. И сама Джессика в первых рядах.       Леонард с интересом смотрит на её запястье.       — Что? Вы не хотите букетик или хотите, но просто хорошо это прячете?       — Я хочу.       — Продолжайте хотеть, — Джессика разворачивается на каблуках и поднимается наверх.       На сцене её ждут бумаги с примерным сценарием и фразами, которые им нужно говорить — кто-то заботливо расставил пометки с их инициалами, чтобы было труднее запутаться. Она не уверена, что злится по-настоящему. И вообще не уверена, что чувствует — она буквально с ничего возбудилась, с ничего разозлилась и кое-как поставила Леонарда на место. После того, как сама же его силой с места сдвинула. Господи.       Сейчас откаты от всего этого составляют из себя легкое непонимание и не дают паниковать перед аукционом. Уже неплохо.       По крайней мере, Леонард не пытается над ней проворачивать никаких приемчиков со сломом личности — спасибо, Марк, знаем-плавали. Все это начинается с интереса и взаимопомощи, продолжается тем, что Леонард с ней если не полностью откровенен, то хотя бы ведет себя честнее, чем со многими, а заканчивается... Пока ничем не заканчивается. Допустим, это не любовь — но какая к черту любовь спустя пять дней после знакомства? Они друг друга уважают, шутят друг над другом и, кажется, взаимно друг друга хотят.       Сойдет за прогресс.       Леонард поднимается из гримерки с закушенной щекой и явно пытается скрыть улыбку. Джессика ни в чем не уверена, кроме одного: закончиться это не должно и не может.       Они сидят на сцене и изучают текст с удивительным спокойствием. Когда в дверном проеме появляются перепуганный журналист и девушка с фотоаппаратом, Леонард врет им и говорит, что они опоздали.       — Это неправда, — успокаивает их Джессика. — Все в порядке.       Ян Падаллас, так он представляется, берет у неё небольшое интервью. Джессика старается не экать и честно отвечает на все вопросы: она всегда выступает за интересы тяжело трудящихся, понимает свое двоякое положение в Сагаре и хочет использовать его во благо. К тому же, двести пятьдесят человек — это двести пятьдесят человек.       — Нельзя, чтобы они остались без работы!       — Из-за? — сверкая глазами, спрашивает Ян.       — Так, Падаллас, нет, — прерывает его Леонард. — Не под запись. Не пытайся развести леди Джессику на антимонархистские высказывания.       — Понял.       — Печатать будешь в темном углу, чтобы никто тебя не видел.       — Понял.       Ян действительно уходит в темный угол, а его напарница профессионально растворяется среди кресел. Её нигде не видно, и Джессика, не замечая камеры, перестает строить очень умное лицо. Леонард возится с проводами за сценой и включает музыку — как и следовало ожидать, классика. Кто именно, Джессика не знает, но если Леонард посмеет её этим попрекнуть, она спросит, где же так хорошо прячется оркестр с живой музыкой.       Помещение заполняется людьми, среди которых Джессика, к своему удивлению, замечает графиню Рашшскую.       — Вильма!       — Джессика, — улыбается графиня, фамильярно поправляя ей прическу. В отличие от Леонарда, Вильма никогда не сомневается в том, что её прикосновения и вообще её вклад в происходящее приветствуется. Она бы очень оскорбилась и приняла на свой счет, попроси её кто-то не трогать чужие волосы. — Какая ты куколка! Где герцог?       — Вот так сразу?       — Куколка, ты нужна мне гораздо больше, чем этот, — Вильма высовывает язык и притворяется, что сооружает у себя на голове безумные кудри. Джессика вспоминает, что не дольше, чем десять минут назад видела в Леонарде Адониса, Аполлона и всех прекрасных греков на букву А, и подход Вильмы её явно отрезвляет. — Но он все-таки тоже немножко нужен.       Джессика показывает рукой за сцену, и Вильма торопливо цокает туда каблуками. Меньше, чем через минуту графиня возвращается с крайне целеустремленным лицом, занимает свое место во втором ряду и моментально заводит разговор с каким-то мужчиной в дорогой серой водолазке. Через минуту он выглядит так, будто готов переписать на Вильму все свое состояние, и Джессика тоже уходит за сцену: у графини все в порядке.       — Двадцать. Понял, — говорит Леонард в телефон. — Двадцать секунд, — поясняет он Джессике.       — Я забыла все слова.       — Ах, — он держится за сердце и притворяется убитым этой новостью. — Как же вы могли.       — Ах, если бы был способ прислать мне текст с вечера, — в тон ему вторит Джессика.       Леонард протягивает ей деревянный планшет с прищепленными листами и мягко касается её лопаток.       — Можете читать, мисс Американа. По большей части мы все равно стоим в углу и красиво выглядим. О картинах будут говорить авторы, у них все равно лучше получится.       — Серьезно?!       — Я не устраиваю... Как бы вы сказали? — он щурится одним глазом, — лажовые аукционы.       Леонард позволяет Джессике выйти вперед, и собравшиеся не-аристократы встречают её сдержанными аплодисментами. Она оборачивается на него и обнаруживает, что Леонард идет расслабленной уверенной походкой, отвешивает кому-то знакомому легкий поклон, и выглядит действительно... В своей тарелке. Кажется, ему приятно здесь быть, а людям приятно на него смотреть. К чему тогда двадцать пять лет прятаться от камер?       Он жестом просит тишины, и когда все успокаиваются, заводит крайне серьезную речь о том, насколько важно человеку иметь крышу над головой, стабильный доход и не волноваться о том, чем накормить своих детей. Ему ужасно повезло, и он не может спокойно смотреть на картины, пылящиеся у него в галерее, пока бедные люди из Ассоциации не чувствуют себя уверенными в завтрашнем дне.       — Как патрон организации, я не могу позволить притеснять своих рабочих. Как герцог, я не могу позволить, чтобы это случилось с жителями Ланшира. Как принц, — у Джессики по спине ползут мурашки, — я не имею права смотреть, как мои подданные оказываются брошенными на произвол судьбы.       — Как гостья дворца, — подхватывает Джессика, и Леонард едва заметно отступает назад, давая ей больше пространства, — я считаю себя обязанной помочь тем людям, которые помогли мне, когда я в первый раз ступила на сагарскую землю...       Она отходит от сценария в менее пафосную сторону, вворачивает пару коротких историй про Адама — без имен, но все понимают, о ком идет разговор — и их совместная речь получается удивительно гармоничной и не затянутой.       Поздравляем! Кажется, вы только что уничтожили Короля Генри?