Ребрендинг

Все еще 3 июля. День пятый

      — Продано! Продано! Продано!       Леонард никогда не был в крэк-хаусе. Он читал, конечно, полицейские отчеты, когда Ричарду некоторое время приходилось работать с трудными подростками, но лично присутствовать возможности не имел. Тем не менее, его собственный аукцион — несмотря на антураж, кремовые боа из перьев у женщин и платиновые запонки у мужчин, несмотря на высокие потолки и деревянные подмостки — кажется ему похожим на притон.       В хорошем смысле, если сюда можно приплести хороший смысл.       Леонард обожает искусство и понимает, что лучшее место для картин — это галерея или музей. Там они будут защищены стеклом и никогда не выцветут, там с них будут сдувать пылинки специально обученные люди, там на них через панорамные окна будет падать солнце, оживляя портреты и пейзажи. На картины будут смотреть — а он знает, насколько это важно. Один взгляд на что-то прекрасное переворачивает жизни с ног на голову.       Но сейчас Леонарду нужны деньги. Его работникам нужны деньги, и если ставить выбор между людьми и картинами, Леонард раз за разом выбирает первое.       Когда умерла моя мама, я пила несколько месяцев подряд и хотела сброситься с моста. Потом я решила, что закончу эскиз, и тогда брошусь. Потом у меня был подмалевок, потом её портрет целиком, и я решила, что подожду еще немного.       Это мой кот. Он любит сидеть там, где ему нельзя — ну и где ему еще сидеть, кроме как на драпировке. Так что вот, портрет Снежка в яблоках с вазой. Он столько раз терялся! Один раз даже на год. Это написано после того, как он в последний раз вернулся. А больше пока не убегал.       (Работа света и тени в "Портрете Снежка в яблоках с вазой" заставляет Леонарда поперхнуться воздухом и на секунду задержать дыхание).       Это ланширские горы. Смешная история, на самом деле — у меня был творческий кризис, а у моего племянника нет. Но ему пять лет, в пять лет все мы Микеланджело. Он хотел нарисовать горы, но ему все не нравилось, так что мы собрали рюкзаки, сняли на выходные дом в горах, и... Собственно, вот.       За скромным "Собственно, вот" скрывается огромный горный пейзаж на холсте вдвое выше и впятеро шире Леонарда.       Когда на сцену выходит человек, вложивший в работу больше тысячи часов своего времени, бессчетное количество раз выпивший воду из-под краски вместо чая и лопнувший с десяток мозолей от карандаша на пальцах, это добавляет картине ценности. Когда оказывается, что картина спасла художнице жизнь, вывела человека из творческого кризиса или изображает любимого пушистого засранца, картина становится бесценной.       Леонард, как и все собравшиеся здесь художники, жертвует этим, чтобы помочь незнакомым людям. Потому что в конечном счете искусство, если оно не служит человеку — это ничто.       Он уважает всех и каждого, кто стоит с ним на сцене — и, за исключением Вильмы, никого из тех, кто сейчас сидит в зрительном зале. Потому что, как он с неудовольствием себе напоминает, аукцион похож на крэк-хаус. Накладные ресницы взлетают к бровям, губы в лаковой помаде перекашиваются, все орут, перебивая цены друг друга, и никому, в конечном счете, не нужна ни одна картина. Им нужна история и эмоции, на которые Леонард их заботливо подсадил, и нужно что-то настоящее, неуловимое и эфемерное. Желательно с оплатой через чековую книжку и с возможностью незамедлительного вывоза.       Когда счетчик на одну из картин переваливает за шестьдесят тысяч, он старается не думать, к кому она попадет. Сколько людей потом её увидят? Трое? Четверо? Изрежет её ребенок этой благосостоятельной четы или нет? Как скоро покупателям надоест то, на что Леонард в своей галерее не мог насмотреться годами?       Какая разница. Так работает любой аукцион, а этот, несмотря на то, что Леонард считает его своей личной трагедией, даст двумстам пятидесяти людям возможность не умереть с голоду. Когда ассистентка протягивает Леонарду очередной размашисто подписанный чек, он прячет бумажку в конверт и оборачивается на Джессику. В её глазах читается задумчивая грусть — или Леонарду хочется, чтобы читалась. Ему хочется думать, что они чувствуют одно и то же.       Из лотов остается одна-единственная картина. И десерт.       — Это, — Леонард выкатывает в центр огромное полотно, завешенное багровой тканью, и просит Джессику взяться за драпировку слева. Спустя десять шагов он достигает другого его края, и тоже берется за ткань, — автопортрет моего бывшего однокурсника — такой же безграничный, как его самомнение. Присутствовать здесь у него нет возможности, но мы обговорили этот вопрос.       Леонард восстанавливает в памяти образ загадочного однокурсника. Почему-то ему всегда было тяжело вспомнить о нем хоть что-то — Виктор весь состоял из деталей и не содержал в себе ничего конкретного. Кажется, он учился с Леонардом с первого курса, и тогда ему было восемнадцать. Спустя пять лет закатываний глаз и сожалений о том, что он пошел не в Оксфорд и не в Йель, Виктор выпустился — но ему все еще, кажется, было восемнадцать. Он был родом то ли из Румынии, то ли из Болгарии, то ли вообще из Уэльса — что странно, для каждого варианта у Леонарда нашлись бы убедительные доводы. Доводы друг другу противоречили, но Леонард почему-то все их помнил.       После окончания университета они встречались раз в пару лет, начинали с вина, переходили на споры о литературе, ругались друг на друга до содранных связок и расставались в полной уверенности, что собеседник — полнейший имбецил. Год Леонард даже думать не мог о том, чтобы вновь пустить Виктора на порог, настолько он по-мещански думал и настолько отвратительные у него были взгляды на жизнь. Потом рабочая командировка заносила Леонарда туда, где обитал Виктор, они опять пили, опять ругались, но уже насчет живописи, и Леонард в который раз убеждался в своей правоте.       Короче говоря, Виктор был одним из его лучших друзей, и расставаться с его титаническим портретом было особенно больно. Ван Арт его сам написал, то ли в шутку, то ли серьезно — и Леонард не знает, какой вариант был бы показательнее.       Он кивает Джессике, отсчитывает "три, два, один", и они одновременно сдергивают ткань. Толпа ахает, Джессика ахает, сам Леонард тоже ахает — он почему-то помнит портрет совершенно другим. В чем конкретно другим, он даже под дулом пистолета не скажет, но какие-то мелкие детали не сходятся. Сейчас нарисованный Виктор хитро улыбается и лежит на огромном диване, на один подлокотник забросив скрещенные ноги, а на второй положив голову. Под головой у него маленькая подушка, в правой руке — книга, в левой — дешевый граненый стакан с непозволительно дорогим вином, а рубашка выглядит так, будто её шили веке в девятнадцатом: хрупкая пожелтевшая ткань, широкие рукава и жабо, которое заставляет Леонарда незаметно закатить глаза.       Позерство. Но очень впечатляющее, а главное, толково написанное. Не хватает только чьей-нибудь руки, которая кормит Виктора виноградом.       — Начальная цена — двадцать тысяч долларов, — сверившись с планшетом, чеканит Джессика. По широко распахнутым глазам и внимательному взгляду Леонард понимает, что этот оскар-уайльдовский мальчик ей нравится.       — Двадцать две!       — Двадцать пять!       — Двадцать семь!       — Двадцать семь, раз, — начинает Леонард после того, как люди притихают. — Двадцать семь, два.       — Восемьдесят.       Кто-то присвистывает, и по залу волной прокатывается ошеломленная тишина. Леонард давит в себе желание задохнуться от возмущения и ищет глазами сумасшедшего, готового выложить восемьдесят тысяч за чахоточного юношу с бокалом красного вина. Звук идет из глубины зала, откуда-то слева — там Леонард первым делом замечает загорелую гору мышц в серой футболке и походной куртке с кучей накладных карманов. У горы резкие черты лица, светлые волосы, забранные в явно непривычный ей пучок, и крошечная чихуахуа с ошейником из красных страз. Ошейник так выбивается из общего ансамбля, что Леонард готов спорить: собачка чужая и просто сбежала от ненавистной хозяйки. Чихуахуа виляет хвостом, смотрит на мужчину как на своего духовного лидера и вожака стаи, и это поражает Леонарда даже больше, чем возмутительное нарушение дресс-кода. Он по своему опыту знает, что маленькие собаки — демоны ада, не чувствующие уважения ни к чему живому. Кроме, разве что, мужчины в камуфляже.       Рядом с ним обнаруживается стройная девушка с прической, на которую без слез не взглянешь. Платье, однако, у нее дорогое, стильное и сидит по фигуре. Под одну руку девушка держит светловолосого мужчину, под вторую — худого подростка с черной челкой набок. У него бумажно-белая кожа человека, который проводит все лето в подвале у родителей, с джойстиком в руках. И засранцу все еще не дашь ни на день больше восемнадцати.       Перебивать ставку подростка никто не решается. Леонард переглядывается с ним, и ему становится не так тошно от всей этой толпы псевдо-ценителей художеств: хоть одна картина сегодня уйдет человеку, который сможет её оценить по достоинству.       Её автору.       — Восемьдесят тысяч долларов, раз. Два. Три. Продано господину Ван Арту.

***

      Картины уходят ублюдкам, которые их не ценят, и Джессика чувствует, что у Леонарда с этим связана целая драма. Это печально, спору нет, но если они оба начнут об этом плакаться, Хезур ждет наводнение. Джессике нравится думать, что они могут понимать друг друга, не зеркаля поведение и не соглашаясь по каждому вопросу. "Нравится думать", потому что она обожает приписывать всем своим крашам идеальные черты.       Леонард своей вступительной речью — по нарастающей "патрон, герцог, принц" — доводит пафос до предельных значений, и у Джессики сердце замирает от того, к какому важному делу они все причастны. А потом ей приходится спешно сбавлять градус напряжения рассказами про то, как Адам принял её за глухонемую — потому что от той точки напряжения, до которой довел все Леонард, до гротеска и нелепости всего один шаг. Невозможно все три часа чувствовать благоговение и упиваться собственным героизмом — невозможно и не нужно. Леонард, судя по сухому короткому взгляду, брошенному на Джессику, воспринимает это как непонимание ей всей серьезности ситуации.       Его Высочество во всех жизненных вопросах идеально холоден, идеально объективен и расчетлив — кроме тех немногих, которые ему важны. Там он с головой бросается на защиту того, что любит, и по сторонам этой головой крутить уже не может. Хотя временами это было бы полезно.       Леонард смотрит на картины так, будто отдает их не столичной богеме, — людям, судя по всему, обеспеченным и уважаемым — а обливает полотна бензином, затягивается сигаретой и сжигает все к чертям. Он знает покупателей лучше Джессики, но что-то ей подсказывает, что здесь дело скорее в его высокомерии. Леонард попросту не может себе представить, что кто-то может ценить и понимать искусство так же, как он. Джессика не знает, могут эти люди или нет, но дело не в этом. Нельзя смотреть на человека и сразу подозревать худшее.       Леонард это Леонард. Со всей его болезненной одержимостью картинами, детской обидой на то, что не все плачут, глядя на Сикстинскую капеллу и злостью на потребительское отношение к прекрасному. Но он улыбается людям, тянущим к полотнам свои наманикюренные пальчики — даже несмотря на то, что где-то в глубине души ему хочется их отгрызть вместе с кольцами. Потому что если речь идет о его подданных, Леонард готов распрощаться со всем, что для него важно.       Джессика уже за одно это готова ему простить весь снобизм и надменность.       Когда они сдергивают покрывало с портрета одногруппника Леонарда, Джессика замирает. Во-первых, из-за размеров полотна: почему-то она сразу представляет, как Виктор в миниатюре — то есть, Виктор-художник — забирается на стремянку с огромным валиком и ведром краски, чтобы набросать фон, а потом лезет туда же с кистью помельче и выводит детали.       Больше масштабов Джессику удивляет то, что ироничное самодовольное лицо ей знакомо. Она не так давно вспоминала про девушку с факультета журналистики, которая могла бы написать отличный гайд по туристическим ловушкам Хезура. Мию Джессика знала хорошо, её спутника — не очень, но пару раз видела, как надежда американской журналистики прыгает на переднее сиденье его огромного внедорожника.       Леонард объявляет, что портрет продан его автору, причем называет художника по имени, и на какой-то момент Джессике кажется, что люди это сочтут подозрительным. Восемьдесят тысяч? Откуда такая сумма у неизвестного художника? Это, строго говоря, тянет на отмывание денег.       Она отвлекается на довольное лицо Леонарда, прослеживает направление его взгляда и сталкивается глазами с господином Ван Артом. Внезапно ей абсолютно ничего в нем не кажется подозрительным: юноша излучает честность, внушает доверие, и ему разве что нимба над головой не хватает. Как вообще можно в чем-то подозревать такого человека? Никак. Глаза Джессики скользят влево, натыкаются на Мию, и она едва заметно шевелит пальцами. Мия отвечает широкой улыбкой и почему-то тычет Виктора локтем под ребро. Очень интересно, что Джессика забывает его лицо в ту же минуту, как Виктор выходит из её поля зрения.       Леонард объявляет перерыв перед последним лотом, несколько раз хлопает, и занавес задвигается с какой-то бешеной скоростью. Сцену тут же заполняют рабочие, картины обратно завешиваются тканью, затягиваются в пластиковую пленку и выносятся за кулисы. Леонард выглядит так, будто навсегда прощается со своими детьми, и Джессика в нерешительности замирает на пару шагов позади.       — Ваше Высочество.       — Да-да-да, все получилось, все прекрасно, — флегматично отмахивается Леонард. — Мы — герои дня, а Падаллас, по моим скромным расчетам, уже подползает к середине статьи.       — Нет ничего странного или неправильного в том, что вы чувствуете. Это нормально.       — И что я чувствую?       Джессика закатывает глаза — это слишком специфично, чтобы пускаться в размышления. К тому же, если она вдруг промажет и начнет петь про то, что все эти жулики не ценят искусство так, как они с Леонардом, и что расставаться с картинами для него такая трагедия, а он в итоге скажет, что ему просто ботинки жмут, и отсюда весь дискомфорт... Это будет провал.       — Не сейчас, а в целом. Это вам так, на заметку.       — И вы не планировали никаких глубокомысленных замечаний по ситуации?       — Нет, — без капли смущения врет Джессика.       Леонард усмехается, кивает своим мыслям и скрещивает руки на груди. Джессика медленно шагает вперед и встает так, что носы их обуви оказываются на одной линии. Она качается влево и плечом едва задевает Леонарда, а Леонард маятником возвращает движение и тоже сдержанно толкает её своим плечом.       — Уединитесь уже, — цедят им из-за спины. Джессика разворачивается на каблуках и успевает заметить очередной профилактический тычок под ребра, которым Мия награждает господина Ван Арта.       Леонард жмет ему руку, Виктор кивает Джессике, Леонард едва заметно кланяется Мие и целует кончики её пальцев, Мия бросается Джессике на шею. После того, как они по кругу обмениваются любезностями, девочки идут направо, а мальчики налево. За две минуты Джессика узнает от Мии массу подробностей: она здесь с друзьями проездом, сегодня же отправляется в Прагу, а на аукцион заскочила просто так, без ведома принца. Когда Джессика замечает, что вход был по приглашениям, Мия легкомысленно пожимает плечами: очень может быть, но Виктор так тепло и уважительно отзывался о Его Высочестве, что они все разом решили, что их присутствие здесь просто необходимо.       Они говорят об учебе, работе, лениво обмениваются последними новостями и уже хотят завести разговор на какую-нибудь философскую тему, как тишину разрывает полный презрения друг к другу шепот Виктора и Леонарда. "Возмутительно!" — шипит один. "Твоим подданным самое время точить гильотину!" — отвечает второй.       Леонард достает из черного конверта пачку чеков, выискивает среди них тот, который подписал Виктор, и, кажется, едва сдерживается, чтобы не скомкать и не бросить его господину Ван Арту в лицо. Виктор становится еще белее, чем раньше (Джессика не думала, что такое физически возможно), и их шепот становится все менее различимым и все более угрожающим. Мия наблюдает за происходящим с ужасом, Джессика — тоже для приличия с ужасом, но по большей части заинтригованно и со жгучим интересом. Примерно так Вильма на скачках смотрела на свою Мартини.       Спустя пять минут мужчины закатывают глаза, жмут друг другу руки и как ни в чем не бывало расходятся.       — Это мой лучший друг, — вполголоса говорит Леонард, когда Виктор и Мия спускаются со сцены. — Я очень его уважаю.       У Джессики было много прекрасных подруг и друзей, которые за спиной поливали её грязью. Здесь, видимо, ситуация прямо противоположная: Леонард и господин Ван Арт при встрече готовы выдрать друг другу глаза, но ни за что не скажут друг о друге ничего плохого. Причем не из глубокого уважения к этикету: Джессика чувствует, что заявления Леонарда вполне искренни. Да и господину Ван Арту Мие врать незачем — у него слишком честное лицо.       Джессика понимающе кивает и интересуется, о чем они так живо беседовали и почему Виктор намекал на то, что Леонарду в скором времени отрежут голову.       — Разные взгляды на Климта, — безмятежно отвечает Леонард.       Спустя пару минут он обрисовывает ей идею последнего лота, и Джессика думает, что это самая ужасная идея в её жизни.       — Это как-то... Опасно.       — Ничего подобного.       — Так, по-моему, и совершаются государственные перевороты, — все еще не соглашается Джессика.       — Пустяки. Людям нужно шоу, и это прекрасный способ закрыть торги. Таинственный незнакомец, увозящий свой собственный портрет, это хорошо... Но недостаточно хорошо.       Джессика скрещивает руки на груди и складывает губы в трубочку. Леонард выглядит, как драматург, только что закончивший третий акт своей новой пьесы и связавший вместе все ниточки: глаза горят, уголки губ дрожат в едва сдерживаемой улыбке, а голос подчеркнуто небрежный и отстраненный.       ("Ты видишь, насколько это потрясающе? Ты видишь, как меня трясет? Потому что меня трясет. Не хочу хвастаться, но Шекспир что-то не выпускал ничего нового с тех пор, как я придумал это. Есть над чем задуматься!")       По крайней мере, он не выглядит таким подавленным, как в середине аукциона. Видимо, пять минут общения со старым другом, чуть не приведшие к цареубийству (царевичеубийству? принцеубийству?) Леонарду выправляют настроение. Как и этот загадочный последний лот.       — И это может быть что угодно?       — Может, но не будет. Доверьтесь мне.       Джессика доверять отказывается. И не безосновательно, потому что Леонард едва не перебарщивает с надрывностью во вступительной речи и относится ко всем здесь собравшимся, как к плебсу. Вряд ли он адекватно оценивает, какого рода шоу им нужно, что им понравится и хороший ли на самом деле это способ закрыть аукцион. С другой стороны, отступать он явно не намерен, и если хоть кто-то из присутствующих способен его уравновесить, это Джессика.       У неё опять нехорошее предчувствие. Но, будем честными, оно у Джессики возникает очень часто по поводу и без — это либо повышенная тревожность, либо излишняя осмотрительность. Леонард еще раз объясняет ей, как работают ставки на этот лот, а рабочие торопливо вывозят последнее полотно. Джессика осторожно выглядывает из-за кулис и видит, как полная дама в розовом платье мелко прыгает от возбуждения, глядя на картину.       Джессика цокает каблуками и встает рядом с пустой подставкой, которая интриговала её весь вечер. Краем уха она слышит, как Леонард дает кому-то отмашку, и бордовый театральный занавес раздвигается с пугающей медлительностью. Глазами Джессика находит Вильму — она что-то шепчет в ухо своему соседу, прикрыв рот ладонью. Кажется, графиня сегодня ничего не купила.       Джессика ладонью опирается на подставку, оглядывается в поисках поддержки на Леонарда, и он, приподняв руку, шевелит пальцами. Его Высочество стоит в дальнем левом углу, она — одна в середине сцены, и такой расклад ей не очень нравится. Ладони моментально мокнут, сердце подскакивает к горлу, и Джессика, отодвинувшись подальше от микрофона, прочищает горло. Как и всякий раз с неготовой презентацией в университете, она решает импровизировать.       В попытке скрыть трясущиеся коленки она смещает центр тяжести направо, ставит ноги крест-накрест и, оперевшись левой рукой на подставку, делает из себя скульптуру, созданную с соблюдением всех правил контрапоста. Плечи по одной диагонали, бедра по другой. На защите рефератов её чрезмерно резкие движения рук обычно сходят за энтузиазм и интерес к теме, а не за панику, и Джессика надеется, что здесь нет никого проницательнее её профессоров. К тому же, у нее свободна только одна рука. Особо не размахаешься.       Еще раз прокашлявшись, она объясняет, как работают ставки на последний лот. Начальная цена — пятьсот сиреневых сагарских долларов. Ставку можно только удваивать, и если, предположим, господин в серой водолазке — Вильма оборачивается к соседу, картинно ахает и прикладывает руку к груди — поставит тысячу, а кто-то перебьет и предложит полторы, то его тысяча уйдет в призовой фонд. Если господин в водолазке повысит ставку до двух тысяч, у него есть возможность сохранить деньги и потратить их только на лот.       Джессика спрашивает, всем ли понятны условия аукциона — потому что ей, например, Леонард объяснял дважды. Но покупатели, судя по всему, в таких делах подкованы лучше, чем она. Раздаются одобрительные (и ободрительные) возгласы, люди на своих сиденьях придвигаются ближе к сцене, а Джессика замечает как минимум десять одинаковых ассистентов Леонарда, разбросанных по залу.       Видимо, считать придется много и быстро.       — Лот, который мы разыгрываем, — говорит Джессика, и люди моментально затихают. Она выдерживает паузу и признает, что Леонард местами прав. Покупатели искренне наслаждаются происходящим. — Это возможность здесь и сейчас загадать принцу Леонарду любое желание.       С долю секунды все молчат, а потом поднимается такой крик, что Джессике хочется закрыть себе уши ладонями. Леонард за её спиной смеется, подходит к черной деревянной подставке и опирается на нее с другой стороны. Спустя полминуты до Джессики доносится яростное "Десять! Десять пятьсот! Одиннадцать!"       — По-моему, все идет чудесно, — улыбается ей Леонард.       — Вам разве не надо считать?       — Что вы, — он кивает на вакханалию в зрительном зале и качает головой. — Если будет желание, вступим, когда счет дойдет до пятидесяти.       Ненавязчивое "мы" Джессику подкупает, и некоторое время она даже не думает о том, что Леонарду могут загадать убийство кронпринца или отравление Короля Генри. К концу первой минуты ажиотаж толпы спадает, и среди голосов становится возможным различить отдельные голоса. Выбывшие, к удивлению Джессики, не выглядят так, будто только что обанкротились. Они слегка недовольны тем, что спустили все в начале аукциона на картины и, ничего не добившись, потратили сейчас по тридцать/сорок/сорок пять тысяч, но не более. После пятидесяти тысяч остаются только те, кто настроен серьезно, после пятидесяти пяти круг сужается до трех человек.       На шестидесяти в игру вступает графиня Рашшская, доводит счет до семидесяти, а потом её жутко утомляет то, что ей не дают всего и сразу. Она встает на ноги, садится на спинку впереди стоящего кресла и, развернувшись лицом к оппоненту и спиной к сцене, начинает свою считалочку.       — Семьдесят-пятьсот.       — Семьдесят одна, — перебивает Вильма, накручивая на палец осветленную прядь.       — Семьдесят одна-пятьсот.       — Семьдесят две! — азартно выкрикивает графиня.       Семьдесят три, семьдесят пять, восемьдесят. Мужчина не собирается сдаваться и с каждым повышением ставки выглядит все более хмурым: спустить почти сто тысяч вникуда?       — Девяносто, юноша, и я приглашу вас в гости на ужин!       "Юноша" старше Вильмы минимум лет на пятнадцать, но он в конечном итоге махает рукой, Вильма посылает ему воздушный поцелуй и выходит победительницей.       — Продано, — Леонард почтительно кивает Вильме, — графине Рашшской за девяносто тысяч долларов.       Вильма мелко хлопает в ладоши, прикусывает губу, и все с нетерпением ожидают её решения.       — Я хочу два желания, — наконец говорит она, надув губы.       — Попробуйте, — соглашается Леонард.       — Джессика, куколка, пристрой куда-нибудь свой букетик, — Вильма сплетает руки в замок, складывает из пальцев пистолет и, прищурив густо накрашенный зеленый глаз, целится в Джессику. — Ваше Высочество... Не знаю, у меня к вам нет претензий. Поцелуйте кого-нибудь, если хотите! Вы так выглядите, будто давно не целовались.       Леонард коротко и непонимающе смеется, толпа визжит, а Джессика ищет глазами Падалласа и его фотографа. Бедный журналист выглядит так, будто перед ним на землю спустился ангел господень.       Делать нечего. Джессика, честно говоря, облегчена тем, что Леонарду не придется совершать государственную измену, но девяносто тысяч за букетик и поцелуй? Нет, учитывая, что можно засветиться в твиттере у Ким Кардашьян, а на следующий день получить с десяток предложений о работе, такое media-exposure Джессику вполне устраивает. Она не вполне уверена в адекватности графини Рашшской, но, возможно, девяносто тысяч для нее — вообще не деньги. Судя по тому, что на лицах присутствующих нет ни капли разочарования, и они жадно ловят глазами каждое её движение, такой обмен здесь считается равноценным.       В таком случае, кто она такая, чтобы запрещать Его Высочеству с кем-то целоваться?       Краем глаза она ловит фотографа и, опустив кисть вниз, протягивает Леонарду руку. Он осторожно отцепляет с её запястья букетик, а потом Джессика нервно оборачивает ленточку вокруг его руки. Леонард чуть заметно дергается: кажется, булавка кожу поцарапала.       — Извините.       — До свадьбы заживет. Я надеюсь, — говорит он уже громче, — что все помнят, что это не шутки.       — Да! Конечно! Да-да-да! Да!       — И все, что делается сегодня, делается на благо рабочих Ассоциации.       Леонард опять выжидает несколько долгих секунд, а потом, наклонившись к Джессике, очень сухо и очень ненавязчиво целует её в скулу. Она едва успевает почувствовать, как её щеку царапают его теплые губы, как все заканчивается. Им аплодируют, Леонард прощается, его ассистенты собирают последние чеки, и занавес медленно задвигается.       — Все?       — Все.       Джессика позволяет себе выдохнуть, а потом решает, что выдоха здесь не хватит и садится на пол, опираясь спиной на черную деревянную подставку. Леонард тут же падает рядом и устало улыбается: судя по всему, для него это тоже эмоциональная мясорубка. Не столько проведение, сколько организация, вызванивание рабочих, договоры с театром и все то, чем он без перерыва на еду и сон занимался последние сорок восемь часов.       Прошедшие три часа ей кажутся какими-то кукольными, и Джессика с удивлением понимает, что Леонард скорее поставил пьесу, чем организовал аукцион.       Король Генри два дня назад задает экспозицию.       В коридоре у его кабинета Джессика и Леонард, прижавшись затылками к стене и усевшись на пол, договариваются о союзничестве и делают завязку.       Её скачки, побег от Ричарда, то, как Леонард подхватывает её на своей машине, их галстуки и флирт, ставки и внезапно появившийся загадочный Виктор — это развитие.       Леонард прощается со своими любимыми полотнами, и несмотря на то, что фактически он выходит победителем, ему все еще есть о чем жалеть.       Вильма любезно предоставляет им кульминацию.       Джессика с букетиком и Леонард со своим поцелуем приводят все к развязке.       Принц и принцесса целуются, занавес задвигается, и все могут идти домой, удовлетворенные классической красивой историей.       Неудивительно, что он выбрал для места действия театр.       — Но девяносто тысяч! — неверяще выдыхает Джессика. Это ей все еще не дает покоя. Леонард с интересом на нее смотрит, облизывает губы и спрашивает:       — Графиня Рашшская что-нибудь говорила про Мартини?       — Её лошадь?       — Да. Я ей посоветовал не ставить на выигрыш, такие обычно первыми не приходят.       Джессика вспоминает Вильму, описывающую способности Мартини как нечто очевидное и само собой разумеющееся.       — И много она выиграла?       Леонард пожимает плечами.       — Девяносто тысяч.       Если графиня не потратила за сегодня ни цента, а Леонард об этом прекрасно знал, каковы шансы, что ему просто хотелось поцеловаться?

***

      Они возвращаются во дворец ближе к вечеру. Леонард вызывает водителя, садится рядом с Джессикой на заднее сиденье и откидывает голову на подголовник. Только сейчас становится заметно, насколько он вымотан: синяков под глазами нет, но руки лежат по бокам совсем безвольно. Леонард ничего не оценивает, ничего не просчитывает и не ищет ответ поостроумнее.       Он не может вести машину, потому что устал. Как только до Леонарда доходит, что все хотя бы ненадолго устаканилось, и ему не надо ничего контролировать и ничем управлять, он вырубается почти моментально. Джессика осторожно касается его запястья и поворачивает его так, чтобы видеть часы. Без пятнадцати десять — подумать только, что она этим утром выбирала платье для скачек и ссорилась с Эммой, измотанной и истощенной работой. Это все кажется настолько далеким, будто прошла как минимум неделя.       — Пытаетесь меня обокрасть, мисс Американа? — сквозь сон улыбается Леонард.       — Я бы забрала что-то более ценное, чем часы. Отдыхайте, Ваше Высочество.       Сердце, например. Леонард что-то неразборчиво мычит — он начинает фразу очень многообещающе, но потом то ли решает сказать что-то другое, то ли совсем передумывает, и остаток пути они едут молча. По лицу Леонарда медленно ползут полосы света от фар встречных машин, и он слабо щурится — как от мошки, которую чувствуешь сквозь сон, но не можешь смахнуть из-за потяжелевших и ослабевших рук.       Джессика понимает, что завтра (а если очень не повезет, уже сегодня вечером) им придется выслушивать претензии Ричарда по поводу статей. Королевская чета, возможно, объявит её соучастницей какого-нибудь выдуманного преступления. Вроде того, что на пару с Леонардом она "опорочила честь королевской семьи", потому что критиковать монархию и, боже упаси, защищать себя и других от её несправедливых решений — это нарушение закона.       Но пока она не лезет в интернет, и статья Падалласа превращается в статью Шредингера. Она может существовать, а может не существовать. Она может будить людей и не давать им уснуть, кто угодно может говорить и думать про них с Леонардом что угодно. Кто-то может готовить сюжет на местном ТВ. Дворцовый отдел по связям с общественностью может вызванивать своих сотрудников и в срочном порядке возвращать их на рабочее место — в той же степени, в какой все они могут ничего не знать и спокойно заваривать себе чай с мятой на ночь.       Джессику на телефоне может ждать миллион пропущенных, её может искать мама, Меган, Адам, полиция Хезура, Ричард и Интерпол, а может быть такое, что телефон пуст. Джессике сейчас нет дела ни до одного из этих одинаково возможных исходов.       Вокруг вполне может твориться хаос, но в этой машине его точно нет. Здесь есть предусмотрительно молчаливый водитель, отключившийся Леонард и она, тоже постепенно проваливающаяся в сон. Здесь есть конверт с чеками на имя Ассоциации, галстук вокруг её шеи, боль в ногах из-за дня, проведенного на каблуках, и до сих пор не отзвучавший шум в ушах.       Есть уверенность в том, что они все сделали правильно.       Джессика надеется, что водитель поймет её телепатические сигналы — потому что говорить у нее тоже нет сил — и объедет весь Хезур по границе, прежде чем вернуть их с Леонардом во дворец.       — Может, заедете в Старбакс? Возьмете себе фраппучино, — зевает Джессика. — Правда, не торопитесь.       — Никак не могу, мэм.       Тем не менее, водитель понятливо сбавляет скорость, и еще полчаса все они сидят в тишине. Рука Леонарда лежит на сидении как-то слишком одиноко, и чтобы ей не было скучно, Джессика накрывает её своей.