Ребрендинг

      — Эмс, — осторожно пробует Адам.       Эмма не реагирует, и он со своей медвежьей грацией поправляет толстый красный плед, сползший с её плеча. На улице слишком ветрено и холодно для её короткого серого платья и туфель — этих идиотских потрясающих женских туфель, которые не греют, не дают нормально бегать и заставляют подворачиваться лодыжки. В отличие от ботинок.       Обеими руками Эмма держит свою любимую полулитровую чашку в сердечках. Адам сначала торопливо засыпал в неё две ложки какао порошка, две — сахара, потом вскипятил молока, а потом трезво оценил ситуацию и, когда Ричард отвернулся, влил стопочку виски.       И еще две себе в рот.       Вряд ли Эмма замечает, что её какао было усовершенствовано Адамом Хьюзом и Джеком Дэниелсом. Чашка дымится, и даже Адам бы так просто взять её не смог, несмотря на измозоленные и жесткие из-за отжиманий на турнике ладони. Но у Эммы, кажется, даже рефлексы работают замороженно, и она перебирает пальцами по бело-розовой керамике так, будто поверхность едва теплая.       Адам с Ричардом избегают смотреть на Эмму прямо, чтобы ненароком не столкнуться с её жуткими стеклянными глазами. Ричард смотрит исключительно перед собой и слегка вверх, как будто равняется на невидимый государственный флаг, а у Адама взгляд бегает. Он смотрит на одеяло, на чашку, покрасневшие обожженные пальцы Эммы, и в конце концов, не выдерживая, забирает у неё какао. Эмма никак не реагирует, и Адам, держась за керамическую ручку, делает один большой глоток. Свободной рукой он подцепляет светлую прядь Эммы. Непонятно, как её должен подбодрить этот жест и что он олицетворяет. Где-то в глубине души Адам надеется, что если её волосы перестанут так плоско лежать на голове и хотя бы немного вспушатся, то настроение Эммы тоже по инерции поднимется — потому что именно так, видимо, функционируют женщины. Прядь Эммы, подброшенная им вверх, грустно опускается ей на плечо. Никаких волшебных перемен в её настроении не происходит.       — Леди де Гиз, — Ричард скашивает на нее глаза, все еще держась так прямо, будто ему в спину воткнули железный штырь, — возьмите завтра выходной.       Они стоят у ворот дворца ровной линеечкой: справа Ричард, по центру Эмма, которая ниже его на голову и тоньше в полтора раза, слева Адам. У Ричарда под глазами тени, одно веко дергается, а руки не трясутся исключительно потому, что он их на солдатский манер складывает за спиной. Эмма смотрит прямо перед собой мокрыми красными глазами и покачивается от ветра, а Адам… Удивительно, но Адам отвечает в этой компании за здравый смысл, потому что сто граммов виски делают из него самого дееспособного человека из всех присутствующих.       Хьюз отклоняет корпус назад и, привлекая внимания Ричарда, тычет его кулаком в спину. Он понимает, что Ричард хотел сказать: Эмма, очевидно, травмирована, ей нужно отдохнуть и нет нужды себя торопить. Он на правах кронпринца готов делегировать её обязанности кому-нибудь еще, чтобы у Эммы было время восстановиться. Но в Адама давным-давно встроен переводчик с королевского на человеческий, а для Эммы слова Ричарда явно звучат, как отмашка. Причем жутко обидная.       — Выходной? Выходной, психолог доморощенный? «Леди де Гиз»?       — Столько выходных, сколько нужно, — исправляется Ричард, делая только хуже. — Оплачиваемых.       Адам бьет себя ладонью по лбу и отшагивает назад, чтобы скрыться из поля зрения Эммы. Головы она все равно не повернет. Ричард делает то же самое, и они шушукаются у нее за спиной, как пятнадцатилетние подростки.       — Выходной? Может, еще моральную компенсацию платьицами предложишь?       — Что я сделаю? Она рыдает, когда я, — Ричард резко оборачивается на Эмму и, заметив, что она все еще на месте, с силой давит на переносицу костяшкой большого пальца. Фразу он не заканчивает, но Адам болезненно морщится.       В их трио Эмма всегда была маленькой пуленепробиваемой генеральшей. После смерти Королевы Анны и отца Адама она бесстрашно запросила у Короля аудиенцию и добилась того, чтобы Ричарда направили к психотерапевту. Эмме тогда было шестнадцать. Адам с "мозгоправами" — прямая цитата — работать категорически не хотел, а предложенные антидепрессанты не сочетались со спиртом, так что он решил, что такой способ решения проблем не для него. Эмма с ним не пила, но из раза в раз вписывала в свой список дел «Принести Адаму аспирин и минералку» и «Сказать Адаму, что я им горжусь». Хьюзу, когда им гордились лучшие друзья, было совестно надираться до потери пульса, и он ограничивался одним пивом в день.       Эмма лучше их обоих разбиралась в именах и расписаниях слуг, знала, где в комнате Адама аптечка, как нужно лечить ожоги (потому что Ричард однажды попытался залить его маслом вместо холодной воды) и куда бежать, если вдруг жестокая женщина кому-то из них разбила сердце. К Эмме, естественно.       Адам признавал её полное превосходство, а Ричард однажды сказал, что если бы Эмма вместо него села на трон, то мировой экономический кризис закончился бы сам собой через два года её правления. Так что первые полчаса их мозги отказывались воспринимать Эмму, бьющуюся в рыданиях и трясущуюся так, будто в нее поминутно тыкали электрошокером.       Ричард стащил Эмму с лошади, приставил к ней своего второго охранника, приказал никому её не трогать и вызвонил Хьюза. Он примчался спустя двадцать пять минут — рекордное время, если учитывать пробки. Эмма выглядела абсолютно потерявшейся среди криков, воя сирены скорой помощи и всеобщей паники придворных, так что Адам сунул ей в уши свои наушники, включил что-то из классики рока восьмидесятых и запихнул на заднее сиденье своей машины. Эмма не сопротивлялась.       С Ричардом они разминулись, потому что Его Высочество уехал на скорой и вернулся через два часа уже во дворец. Из больницы выгнали. Взять слухи под контроль и запретить говорить о произошедшем оказалось некому — Эмма была иммобилизована — но он убедился, что до всех дошло: если в СМИ появятся публикации, их источник найдут и лишат титула. Если понадобится, подключат полицию и Секретную службу. Она будет поменьше, чем у США, но человека отследить сможет.       Эмму Адам попытался отвести в её комнату, но она с подкатывающей к горлу паникой попросила не оставлять её в одиночестве, и Хьюз не смог. Помимо произошедшего им нужно было разбираться с исчезнувшими Джессикой и Леонардом, Эмма отказывалась идти спать, поэтому они дожидались величайших шоуменов втроем.       Дворец стоял на ушах.       — Эй, — Адам касается плеча подруги и хочет сказать, что там всего-то несколько сломанных костей и сильные ушибы мягких тканей. И некоторых внутренних органов — в любом случае, не смертельно, и не таких пациентов выхаживали. Но что-то Хьюзу подсказывает, что это будет даже хуже, чем выходные, которые Ричард подбросил Эмме с барского плеча, и он замолкает.       Строго говоря, он не понимает такой паники. Сколько раз Эмма сама с лошадей падала? Даже лодыжку один раз вывихнула. Здесь, конечно, масштабы разрушений несравнимые, но конный спорт — это всегда риск. Хорошо, что никто не умер, хорошо, что состояние стабильное, хотя и тяжелое, и хорошо, что есть прогнозы на выздоровление.       Возможно, Эмму напугало изувеченное тело, но и это на нее непохоже. Эмма не боится крови, умеет накладывать шину и один раз видела сложный открытый перелом — кровь, мясо, обломки кости, торчащие из раны. У нее всегда в таких ситуациях кривился рот, а потом она пила несколько дней успокоительные, но никогда так сильно не рыдала.       Возможно, это просто первый раз, когда Адам видит её в таком состоянии, и ему трудно переварить, что даже Эмма может сломаться.       Ричард подходит к самым воротам, опирается спиной на взлетающие вверх черненые прутья ограды и принимает входящий звонок. Побарабанив пальцами по вензелям и литым перьям-листьям-цветам, запутавшимся в невозможный узор, он односложно отвечает и лезет в интернет.       — Начинается, — раздраженно выдыхает он, разворачивая экран к Адаму. Хьюз щурится на светящийся холодным светом телефон, а в следующую секунду Эмма на каменных ногах разворачивается к ним лицом, поднимает на обоих удивительно вменяемые глаза и съеживается еще больше, чем раньше. Она выглядит, будто её сейчас ударят, и её скула болезненно дергается в ожидании.       — Эмс, — Адам быстро обходит Эмму и, зайдя со спины, растирает ей плечи. С одной стороны, из оцепенения она вышла, но теперь неизвестно, чего от нее ждать. В любом случае, он неправильно понимает причину паники Эммы и думает, что теперь девушку тревожат ещё и её прямые обязанности — тушение пожаров, которые играючи поджигают члены королевской семьи и их гостьи, например. — Эмс, все нормально, они просто дурачки. Все под контролем.       Взглядом Адам умоляет Ричарда подыграть ему, не трепать Эмме нервы еще больше и сказать, что да, Леонард и Джессика — действительно два несмышленых огромных младенца, вмешательство Эммы здесь не требуется, и она может спокойно спать. Вернее, пить успокоительные, закусывать их мелатонином в капсулах, а потом уже спать.       Ричард методично пролистывает карусель из десяти фотографий, и Адам вздыхает. Нет, ему не подыграют. Ради интереса он открывает ту же статью на своем телефоне, морщится с первых же предложений и решает, что он не зря рос на комиксах. Поймет по снимкам, что случилось.       На одной фотографии хлыщ в порыве своей страстной речи выбрасывает ладонь в сторону и вообще активно жестикулирует, а Джессика смотрит на него, чинно сложив руки за спиной и сдерживая по-доброму насмешливую улыбку. Адам находит, что доброты в её лице многовато, но готов это списать на девичью впечатлительность.       На второй Джессика что-то говорит, потирая шею ладонью. Её острый маленький подбородок смотрит вниз, почти распрямившаяся прядь волос падает на лицо, и её явно ловят в тот момент, когда она делится чем-то неловким. По приписке, в которой сохраняется тошнотворная падалласовская манера выражаться, Адам понимает, что речь идет о нем. И о доблести, с которой он выручил девушку в тяжелой жизненной ситуации.       Окей. Засчитано. Он уже не так злится на Джессику за её внезапный побег и листает дальше — спокойные внимательные глаза хлыща, детали картин крупным планом, снимки людей из аудитории, Вильма Валлин, усевшаяся в своем узком платье на спинку чужого кресла и посылающая кому-то воздушный поцелуй.       Расслабленная кисть руки Джессики, пойманная с идеального угла. Овальные короткие ногти, длинные пальцы, выпирающая кость запястья. На тыльной стороне её кисти просматриваются вены, и из-за загара они выглядят не голубыми, а зеленоватыми. Стрелки какой-то жесткой травы, из которой почти наполовину состоит букет, смотрят в том же направлении, что и кончики её пальцев, хлопок и светло-коричневый пиджак хорошо это дело обрамляют, и еще есть синие цветы. Это просто цветы, ничего о них больше не скажешь, но когда на следующем снимке в кадр заползает белая рука хлыща в синем пиджаке, они превращаются в не просто цветы.       Адам думает, что женщину с такими руками очень тяжело будет в опровержении выставить злодейкой — если кто-то вообще за него возьмется. Особенно учитывая цитату про то, как она радеет за простых рабочих.       Ричард видит все то же, что и Адам, но, судя по движениям глаз вправо-влево, еще и читает текст. Его брови взлетают вверх, а выражение лица несколько раз меняется с удивленного на возмущенное и в конце концов застывает на раздраженном.       — Разумеется. Разумеется, он втянул девочку в свои—       — Успокойся, никто в этом ничего не увидит.       — Это может классифицироваться как клевета, клевета на королевскую семью — это преступление, а Джессика — соучастница, если не исполнительница!       — Земля вызывает Ричарда. Мы все еще говорим про пост в микроблоге.       Адам чувствует, как плечи Эммы под его руками напрягаются. Её пальцы, жестко сжимавшие керамику, соскальзывают. Чашка падает у девушки из рук и разлетается вдребезги, а не успевшее остыть какао заливает ей туфли. Судя по красным пятнышкам, расползающимся по бесцветным колготкам, осколки впиваются ей в ноги, и она пару раз переступает стопами по камню. Крупные куски чашки Эмма обходит, а мелкие застревают в подошвах её каблуков.       — Соучастница, исполнительница, — ворчит Адам, и Эмма едва заметно дергается. — Эмму вон напугал своими криками. И хлыщ, по идее, нигде не наврал. Так что технически это не клевета.       — Эмма, мне жаль, — извиняется Ричард, пытаясь взять себя в руки. — Ты теперь защищаешь Леонарда?       — Нет. Но что я сделаю, если он нигде не наврал?       Ричард не находит в Адаме нужной ему поддержки, потому что она вся уходит Эмме, и вскидывает вверх обе ладони.       — Хорошо. Хорошо, я просто спихну это на отдел по связям с общественностью. Как тебе такой вариант? Нормально?       — Нормально, — пожимает плечами Адам. Он в достаточной мере похуист, чтобы слабенький шантаж Ричарда на него не действовал. Эмма за это время выпутывается из его хватки и носами туфель собирает в кучку осколки чашки. — Им за это платят. Можешь не строить ответственного, которому больше всех важно.       — О. Отлично, как это я сам не придумал. Маленькая деталь — мне больше всех важно!       Они не успевают рассориться, потому что к воротам подъезжает серая Ауди, водитель которой оборачивается назад и несколько раз что-то повторяет — видимо, пытается растолкать уснувших пассажиров. Леонард выползает со стороны ворот, Джессика хлопает дверью со стороны дороги, и оба почти синхронно давят зевки.

***

      Разумеется, первым делом в голове Джессики регистрируется не то, что монаршая особа, ждущая кого-то у ворот своего же дворца — это не к добру, и не хмурый Адам, и не то, что ни в одном окне до сих пор не погас свет. Она протискивается за ворота и смотрит на две пары туфель, принадлежащих Эмме. Лаковые бежевые, почти идеально чистые и вымытые от травы и грязи, на Джессике. Замшевые черные, залитые темной липкой жижей непонятного происхождения, на Эмме.       Внешний вид её обуви не предвещает ничего хорошего. Джессика поднимается взглядом выше и обнаруживает кровь на лодыжках Эммы и разбитую чашку слегка поодаль.       Сонливость и усталость с нее снимает как рукой. Джессика осторожно тянется к Эмме, притягивает её за плечи к себе и, когда девушка обнимает её в ответ, одними губами спрашивает, стрельнув глазами в Адама:       Какого черта?       На Ричарда она долго не решается смотреть, но в конечном итоге ей приходится, и по его внешнему виду Джессике кажется, что ссориться все будут долго, громко, и прямо у входа.       — Ваше Высочество, — наконец здоровается Джессика.       — Что с леди де Гиз? — перебивает её Леонард. Плечи Эммы ощутимо напрягаются, и Джессика мягко постукивает по ним ладонью.       — Несчастный случай с леди Джулией. Шла по нижней тропе во время прогулок, Вампира что-то напугало, он встал на дыбы, — Ричард медлит. — Ей повезло, что она упала. Лошадь сорвалась с обрыва.       — Переломы ног и рук, несколько крупных ушибов, голова цела, — добавляет Адам.       — Мои соболезнования. Я спрашивал, что случилось с леди де Гиз.       Адам цедит, что Эмма Джулию нашла, и Леонард вежливо приподнимает брови. Джессика мысленно умоляет его не говорить "И все?", потому что ей ужасно не хочется разбивать ему нос. Или чтобы Ричард разбил ему нос, или Адам — но им всем придется это сделать.       — И все? — спрашивает Леонард.       То, что могло бы закончиться подчеркнуто холодным разговором, перерастает в ледовое побоище. Леонард с показательной ленью уклоняется от первого удара Адама, второй ему удается заблокировать, от третьего его спасает Ричард. Без энтузиазма, но спасает, оттаскивая его подальше от своего телохранителя. Эмма отстраняется от Джессики, они что-то друг другу неразборчиво шепчут, и Джессика пытается ободряюще улыбнуться. Эмма не реагирует.       — Ваше Высочество! — на Джессику одновременно оборачиваются тяжело дышащий Леонард и безмерно раздраженный Ричард. — Ваши Высочества? Ричард, спасибо. Леонард, зачем?       Леонард долгим изучающим взглядом смотрит на Эмму. Джессике кажется, что там, где мгновение назад была леди де Гиз, стоит её точная копия, выточенная из мрамора. Если бы Джессика вдруг не нашла у Эммы пульс или обнаружила, что у нее полностью белые глаза без зрачков, это не стало бы сюрпризом.       К тому же, Эмма не дышит.       — Тяжелый день. Прошу меня извинить.       К удивлению Джессики, Ричард действительно извиняет и говорит, что в ближайшее время Леонарду назначат еще одну встречу с Королем. Адама он просит проводить леди Эмму в её комнату, и Джессике приходится остаться с Ричардом наедине. Его Высочество холодно, но без неприязни осматривает её туфли, костюм и галстук — очевидно, что вещь, принадлежащую Леонарду, он узнает сразу.       — Окажете мне честь, леди Джессика?       Ей ужасно не хочется оставаться с Ричардом один на один, тем более в закрытом помещении, но она соглашается. До дворца они идут молча: Леонард далеко впереди, Адама и Эмму ей видно хорошо, но до них тоже метров сорок.       Джессика несколько раз вдыхает, набирается смелости, а потом говорит, что ей жаль. Жаль, что она сбежала от него утром, жаль, что ставила на женитьбу — но, по крайней мере, она уверена в его способностях! — и жаль Джулию. Джулия, конечно, заносчивая. И любит издеваться над людьми. И жутко, жутко высокомерная, но то ли все здесь любят преувеличивать, то ли Джессике просто повезло, и это ошибка выжившего — но Джулия кажется ей вполне сносной. Колючий характер хорошо компенсируют хватка, острый ум и чувство юмора.       Возможно, дело в том, что Джессике не нужен Ричард, и поэтому Джулия не пытается её целенаправленно уничтожить.       — Не могу представить, каково вам сейчас.       Ричард, явно не ожидавший такой речи, благосклонно кивает, глядя на окна дворца. Стражи распахивают перед ними двери, и коридор, к удивлению Джессики, оказывается тихим и пустым.       — Через пару дней она, по прогнозам врачей, придет в сознание.       — Это отлично!       Состояние Джулии Джессика представляет себе очень и очень смутно. Судя по словам Адама и Ричарда, все поправимо. Кости срастаются долго, но срастаются ведь. Синяки проходят. К тому же, Джулия (если все, что Джессика про нее читала в Википедии — правда), до тошноты богатая особа. Наследница сталелитейной компании.       Наверняка она может себе позволить хороших врачей.       Её сбивает с толку Эмма, которая выглядит так, будто пережила до её приезда три обморока, четыре истерики и бесчисленное количество нервных срывов разной степени тяжести. С другой стороны, ей и так трудно сейчас: работа, эмоциональное истощение и все то, о чем Эмма ей с утра жаловалась. Плюс её парень — Матс Брамс.       Ричард ведет её в ту часть замка, где Джессика еще не была, достает из брюк связку одинаковых медных ключей и моментально находит среди них нужный. Тяжелая дверь открывается после того, как он тянет её на себя, и Джессика боком протискивается внутрь. Кажется, это не личная комната Его Высочества, хотя по интерьерам сразу не разберешь. Потолки затянуты изумрудной тканью, люстра в центре комнаты — грандиозная инсталляция из прозрачных кристаллов — спускается так низко, что Джессика, если бы встала на носки, дотянулась бы до нее рукой. На темно-зеленых стенах Джессика находит пять портретов высокопоставленных лиц. Ни одно из них ей не знакомо, кроме одного: это явно Король Генри, потому что глаза у него с Ричардом совершенно одинаковые. Глупо приехать в страну и даже не загуглить для приличия, как выглядят её правители, так что этот момент она оставляет без комментариев. Как выглядит мать Леонарда, она тоже не знает, но надеется, что хотя бы немного приятнее.       Посмотрев наверх и по сторонам, Джессика опускает глаза вниз и понимает, что стоит на зеленом персидском ковре. По нему вьются бежевые и темно-коричневые листья, и несмотря на то, что все ковры, по мнению Джессики, это безвкусный пережиток прошлого, для этого она готова сделать исключение.       Люстра опять привлекает её внимание, потому что она слишком близко. И слишком хорошо выглядит. Если зайти сюда с утра и распахнуть тяжелые шторы, можно будет увидеть, как солнечные лучи отражаются от одного кристалла, попадают в другой, и монохромная зелень подсвечивается разными её оттенками. Наверное, в этом и суть.       Но Джессика опять, как с зеленым лабиринтом, появляется здесь не в то время и не с тем человеком. Ей хочется попросить Леонарда зайти сюда с ней еще раз и исправить впечатление, потому что сейчас зеленый не снимает стресс, а только скрывает его.       Это в сто раз хуже обычной агрессивности, и это заставляет Джессику думать об Эмме, притворяющейся, что у нее все хорошо.       — Стекло? — спрашивает наконец Джессика, касаясь ногтем одного из кристаллов. От прикосновения он тонко и едва слышно звенит.       — Горный хрусталь. Мы специализируемся на ювелирных изделиях.       — Да. Идиотский вопрос.       Ричард садится на маленький двухместный диванчик цвета малахита и жестом приглашает Джессику сесть на точно такой же диван напротив. Потом он предлагает ей чай, а Джессика, несмотря на першение в горле, отказывается. Ричард медлит, барабанит пальцами по дивану и поворачивает голову к окну. Джессика понимает, что у него руки, скорее всего, сухие и приятные на ощупь, но от обивки они все равно отрываются с таким мерзким липким звуком, что у неё по спине ползут мурашки.       Ей приходится себе напомнить, что это просто натуральная кожа. Она ко всему липнет.       — Я понимаю, что вы находитесь под впечатлением...       "От вашего брата? Безусловно".       — ...Будто вы помогаете людям не потерять средства к существованию. Я правильно понимаю?       — Правильно.       — Похвально, — сдержанно улыбается Ричард, все еще глядя в сторону. — Как говорится, благими намерениями.       — Что вы имеете в виду?       — У нас есть основания полагать, — Джессика не знает, что чувствует, но точно ничего хорошего, — что Ассоциация Изящных Искусств — организация, через которую... Как вы бы выразились, отмываются деньги.       — Вы и ваш брат одинаково невысокого мнения о моих лингвистических способностях, — язвит Джессика.       Потому что пока она язвит, у нее есть возможность не думать о том, что Леонард ей мог воспользоваться. Вполне возможно, что Леонард готовит и финансирует дворцовый переворот, добавляет Ричард.       Как это можно было провернуть настолько гладко? Она понятия не имела, что набредет на него после аудиенции. Это было бесцельное шатание по дворцу. Он был абсолютно разбит, решение пришло ему в голову прямо у нее на глазах, он был не против, чтобы Джессика отказалась — по крайней мере, ей казалось, что она может отказаться.       С другой стороны, без нее аукцион тоже не провалился бы, просто принес бы гораздо меньше денег. Лот за пятьсот долларов, по её скромным наметкам, принес в итоге больше полумиллиона: минимум пятнадцать человек довели ставки до десяти тысяч, а потом вылетели — это уже сто пятьдесят. Его одногруппник, купивший собственный портрет, то, что Леонард весь аукцион стоял, как пыльным мешком ударенный, а после якобы случайного появления Виктора ожил — это все отрепетировано и разыграно по ролям? А Вильма? А букетик?       Позволять Джессике запускать пальцы в свои волосы, в таком случае, это просто низко. Завязывать ей на шею свой галстук — низко. Целовать её — низко, засыпать при ней, якобы расслабляясь и добровольно лишая себя контроля над ситуацией — низко низко низко низко.       — Я могу взглянуть на бумаги?       — Боюсь, нет.       Справедливо. Кто она такая, чтобы посвящать её в государственные дела.       Если бы Джессика была драматичнее, она бы решила, что ей разбили сердце во второй раз за неделю. И она бы заплакала. Ей и сейчас хочется, потому что это обидно, но на разбитое сердце все-таки не тянет. За пять дней серьезные отношения не складываются, дружба не формируется, пять дней — это вообще ничто. Она периодически Спанч Боба марафонит неделями, и пять дней — это ничтожно мало. Так что сердце, когда Джессика его проверяет, оказывается целым. Но оно ноет, потому что Леонард дал ей понять, что уважает её, и ценит её мнение, и считает её своей союзницей — он дал ей почувствовать, что они находятся на равных.       Что он о ней на самом деле думает? И почему у нее такой отвратительный вкус на парней? Почему человеку, разбирающемуся в литературе и живописи, исключительно уважительному с ней и не посягающему на её личные границы (но очень игриво их отодвигающему) нужно было оказаться чуть ли не предателем страны? Почему нельзя её на самом деле уважать, если у него так хорошо получается это изображать?       Ричард выводит её из размышлений продолжением фразы.       — Леонард — умный и хитрый мальчик, он не будет подставляться без крайней необходимости. Но мы уверены в том, что—       Джессика, только что собственноручно вырастившая в себе проблемы с доверием, обрывает Ричарда жестом.       — Подождите. Стоп. У вас нет доказательств?       — Прямых — нет. Но у нас есть надежные источники.       — А если они ошибаются?! — вспыхивает Джессика. — Невероятный вариант, невозможный, но давайте представим. Что, если они ошибаются? Вы готовы ответить за эту возможность перед тремя сотнями человек?       Кронпринц молчит, и это самый красноречивый ответ, который он мог бы ей дать.       — Двумястами пятьюдесятью.       — Двести пятьдесят человек бросить под бульдозер можно, но триста — это уже перебор? Так?       Она чувствует одновременно и облегчение, и злость, и раздражение на Ричарда, успевшее ненадолго её покинуть. И в который раз напоминает не накручивать себя раньше времени до состояния Офелии, готовой топиться — но такое чудо вряд ли когда-нибудь произойдет.       — Как бы я выразилась, это называется "предрассудки и безответственность".       Джессика вскакивает с дивана, впиваясь ногтями в край галстука Леонарда и сгорая от злости на все сущее. В особенности — на себя саму, потому что она, как и Ричард и как его папочка, что-то где-то услышала, развесила уши и готова была поверить на слово.       Даже несмотря на то, что Леонард не давал ей поводов сомневаться в себе.       Даже несмотря на то, что она своими глазами несколько часов назад видела художников, с которыми он работает — более чем успешных благодаря Ассоциации.       — Леди Джессика? — окликает её Ричард. Джессика оборачивается и зло на него щурится. Ричард в ответ смотрит на нее, как на безнадежную идиотку, неспособную сложить два плюс два. Как на идиотку, к которой он благосклонен благодаря своей всепрощающей мудрости, и в которую он, на свою беду, ухитрился влюбиться без памяти.       Наивная дурочка с добрым сердцем, которое вечно её заводит не туда. Джессика не знает, как её видит Леонард, но свой портрет в глазах Ричарда осознает удивительно четко.       — Вы прекрасно понимаете, что я вас не хотел обидеть.       — Тогда это не мне нужно поработать над словарным запасом.       Ричард вздыхает, а потом поздравляет её с профессиональным праздником.       Джессика сначала не понимает, о чем идет речь, но потом огромные часы начинают бить полночь. Четвертое июля. День Независимости. На что он намекает? На зависимость от Леонарда? Потому что её нет. Джессика просто привыкла обвинять людей, когда у нее есть доказательства совершенных ими преступлений. Кажется, это называется "презумпция невиновности", но что она со своим ограниченным жизненным опытом вообще может знать.       Джессика несколько раз наваливается всем весом на тяжеленную, не желающую поддаваться дверь. С каждой неудачной попыткой к её горлу подкатывает тошнота, и когда Ричард встает, чтобы помочь ей, дверь наконец открывается.

***

4 июля. День Независимости США (и день шестой)

      Джессика плохо помнит, какими дорогами её вел сюда Ричард, и спустя десять минут хождений по коридорам (и мукам) понимает, что она заблудилась. В конце концов она решает просто двигаться в одном направлении, потому что рано или поздно замок обязан закончиться.       Она только что испортила отношения с одним принцем, и если не поссорится еще и со вторым, то зачахнет и умрет от тоски. На самом деле, она злится из-за того, что её считают дурой и мысленно перебирает людей, способных её успокоить. Эмму ей самой придется утешать, Адам — слишком близкая Ричарду фигура, мама и Меган отпадают, потому что вопросы у нее не телефонные.       Остается Леонард, но Джессика не знает ни где он живет, ни где она находится — хотя бы что-то из этого было бы полезным. Бродить в поисках слуг и выдавать свои намерения — не вариант, а леди Джулии, готовой в обмен на минуту перебранок объяснить Джессике дорогу, в замке больше нет. Просто наткнуться на Леонарда было бы потрясающей удачей. Но у него явно есть дела поважнее, чем шататься по дворцу в поисках Джессики, которая может оказаться именно в этом крыле, а может и не оказаться.       По крайней мере, здесь хороший вай-фай, и ей не приходится тратить трафик. Джессика втягивает щеки, щелкает пальцами, пытаясь нащупать план действий, и гуглит сначала фотографии королевского дворца, а потом находит и чертежи. В самом деле, планировка Кенсингтонского дворца в открытом доступе есть, Букингем есть, почему бы королевскому дворцу в Хезуре быть засекреченным? Чего бояться, если его охраняют такие бриллианты, как Адам Хьюз?       В конце концов Джессика находит что-то похожее на схематичный план этажа. Оказывается, что помимо Зеленой Гостиной, в которой она была сегодня, есть еще Голубая, Белая и Черная — под цвета национального флага, наверное. От Зеленой Гостиной до гостевого крыла, в котором Джессика уже хорошо ориентируется, всего ничего. Но от Гостиной её отделяют десять минут блужданий.       Надо было злиться на месте. Её местоположения решительно ничего не выдает, и Джессика уже подумывает вылезти через окно, дойти до главного входа и начать с начала. Мысль гротескная и идиотская, но в окно Джессика все-таки смотрит и по положению сада оценивает свое местоположение. Она сейчас где-то в южной части дворца, если еще не разучилась ориентироваться в пространстве. Джессика разворачивается лицом на север, двумя пальцами приближает на экране карту и вычисляет, что идти ей надо немножко налево, потом очень-очень долго прямо, и вскоре она начнет узнавать свое крыло.       Могут ли идиотки так разбираться в сторонах света? Джессика с неудовольствием признает, что могут, но эта маленькая победа все равно её ободряет.       На пути ей никого не встречается, и Джессика позволяет себе снять каблуки. Во-первых, ноги ей моментально говорят спасибо, и возникает такое ощущение, будто она встала на облако. Холодное и гранитное. Во-вторых, стук каблуков и эхо нервируют и заранее оповещают всех о её приближении. Джессика двигается к себе, решает просто выспаться и находит то, от чего на сегодня уже отказалась.       — Ваше Высочество.       — Американа, — улыбается Леонард, копаясь ключом в замочной скважине.       — Вы здесь живете?       — Практически.       Леонард отпирает дверь, заходит первым и придерживает её, чтобы Джессике не пришлось протискиваться внутрь. Помещение встречает её холодом и полным отсутствием естественного света. Леонард щелкает выключателем, и Джессика видит голые серо-зеленые стены, черный кожаный диван в центре комнаты и несколько картин, прислоненных к стенам. Кажется, что их Леонард тоже планировал выставить на аукцион, но в последний момент передумал.       — Почему вы до сих пор не спите?       — Я хотел пострадать в одиночестве.       — Мне уйти?       Почему-то Джессика не может не улыбаться, когда они разговаривают. Она уверена, что как минимум до утра они могут сидеть на этом диване и с претенциозным видом обсуждать всякую ерунду. Судя по всему, Леонард тоже на это настроен, но Джессика не может позволить им просто так поднимать друг другу настроение. Ей нужны ответы, и она прекрасно знает, что все этим испортит.       Но все равно спрашивает.       — Зачем вам надо было издеваться над Эммой?       Лицо Леонарда мгновенно теряет свое расслабленное выражение, он достает из кармана джинс пачку сигарет и зажигалку "Зиппо". В отличие от Джессики, он уже успел переодеться в свои джинсы с рубашкой.       — Курите, мисс Американа?       — Нет, но вы не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.       Леонард, зажав сигарету между зубами, беззвучно смеется, и Джессика на несвязанной ноте думает, что рак легких — это очень горячо. Пламя от зажигалки ровное, сильное, и сто процентов ест кучу бензина.       — Чем заправляете?       — Газ, — отвечает Леонард, долго и задумчиво затягиваясь. Красная точка на конце сигареты горит ярче, чем люстра: на ней не все лампочки зажжены. При желании Джессика может встать и выкрутить свет на полную мощность, но она не желает.       Леонард выдыхает дым в сторону, садится на диван и кивком приглашает Джессику присоединиться.       — Эмма де Гиз, которую знаю я, сказала бы на эту новость: "Возможно, надо было работать, а не кататься на лошадках, и не надо было быть такой сучкой". Потом она бы извинилась перед всеми присутствующими, включая себя, и двинулась дальше.       Джессика протестует и говорит, что на Эмму это совершенно не похоже, но все-таки подгибает одну ногу под себя и садится рядом с Леонардом.       — Я утрирую. Подумайте сами, падение с лошади — это не единичный случай, у нас вечно кто-то что-то ломает. Джулия отделалась очень легко, потому что в противном случае она бы лежала на дне морском вместе с Вампиром. Несколько сломанных костей? Ушибы? Это чудо. К тому же, там легко напороться на острые камни глазом или чем-нибудь еще.       — Эмма лично видела, как Джулия упала.       — Эмма также лично видела, как я в семнадцать лет сломал правую ногу. Очень сложный перелом, обломки в ране, кость наружу. Ничего, вызвала скорую и даже успела напичкать меня таблетками.       Джессика понимает, к чему ведет Его Высочество. В слова мысль ещё не оформилась, но чувство, предшествующее ей, Джессике заранее не нравится. Ей как-то по-детски хочется отвлечь Леонарда — потому что если он притворится, что ничего не знает, реальность тоже подвинется, и проблем не будет. Она медленно касается тыльной стороны его ладони, шагает двумя пальцами назад к его костяшкам, потом к сигарете, зажатой между указательным и средним пальцем, а потом забирает её.       — Можно было попросить, — говорит Леонард, с интересом наклоняя голову набок. — Не затягивайтесь слишком глубоко.       Джессика зажимает сигарету между губ, вдыхает дым и ничего не чувствует. Зато на фильтре остается её темная нюдовая помада.       — Вы вообще не затянулись, — замечает Леонард, забирая сигарету.       — Это входит в "не слишком глубоко". Что вы хотите сказать? То, что Эмма всю жизнь — героиня, не дает ей права поплакать?       — Вы сами сочли её поведение настолько из ряда вон выходящим, что мне об этом рассказали. Раза два или три.       — Я ей сочувствую! Она перерабатывает, а ей за это, скорее всего, недоплачивают. Какая у нее зарплата?       Леонард называет примерную цифру, и Джессика от неожиданности отшатывается.       — Вы это завысили?       — Занизил, — с удовольствием мурлычет Леонард. Он сейчас Джессике безумно напоминает графиню Рашшскую, и ей интересно, кто у кого подрезал эти мягкие кошачьи интонации.       — Платят хорошо, но работа тяжелая. У нее вполне может быть нервный срыв, и Джулия — последняя капля.       — У Эммы не бывает нервных срывов из-за работы.       — Она же не робот! У всех они бывают! К тому же...       Джессика чувствует, что Леонард прав, и что-то в поведении Эммы не сходится. Уже трое человек ей говорят, что Джулия отделалась легким испугом. Сама Эмма Джулию не переваривает — в этом Джессика успела убедиться. Откуда рыдания? Откуда разбитые чашки и такое онемение, что она не замечает впившихся в ноги осколков?       Но ей не хочется, чтобы это было правдой. Потому что если Эмма действительно в этом замешана, то Джессика виновата по ассоциации. Она могла бы остановить её, если бы вела себя как хорошая приличная девочка, просто носила свои красивые платья и вовремя сказала: "Эй, подружка! Не убивай леди Джулию!"       — Что "К тому же", Американа? — перебивает её Леонард. — За последние четырнадцать лет, что я здесь живу, ничего такого не было. И да, вы определенно ей добавили работы, но ничего такого, с чем она бы не справилась. Выбрать платье и подсказать, когда какую заколочку надеть, Эмма в состоянии.       — Если вы думаете, что я здесь только заколочки в волосах ношу—       — Как же. Вы с первого дня демонстрируете обратное.       — Советую об этом помнить. И вы живете здесь пятнадцать лет, а не четырнадцать!       — Какое внимание к деталям, — судя по тону, Леонарду льстит, что она запомнила. — Но последний год Эмма встречается с мистером Брамсом, и её регулярно вот так трясет.       — Любовь зла, — упирается Джессика.       — Брамсу не нужна Джулия на троне. Вы читали что-нибудь про них?       Джессика читала страницу Джулии в Википедии, но не более. Она мотает головой, и Леонард, не тратя время на осуждения, кратко обрисовывает ситуацию. Бизнес Матса горит, с Луизой Ардент у него, мягко говоря, взаимная неприязнь, и...       — И вы хотите, чтобы я поверила, что Эмма — из всех людей, Эмма решилась столкнуть Джулию с обрыва, потому что ей так сказал её парень?       — Я не прошу вас ни во что верить, — сухо отвечает Леонард.       Его голос становится резче. Потом он вскакивает с дивана и, жестко ведя пальцами от лба до затылка, зачесывает волосы назад. Они тут же распадаются обратно.       — Вы не можете отрицать того, что это возможно, — раздраженно бросает Леонард. — Почему вам так тяжело просто со мной согласиться?       — Потому что — вы — неправы?! — отчаянно восклицает Джессика.       Потому что если Эмма де Гиз способна совершить покушение на чью-то жизнь, Джессике больше не во что верить, а мир обречен. Быть такого не может. Внезапно ей кажется, что Ричард с его жалостливым взглядом прав.       Она идиотка с добрым сердцем.       — Вы слепы ко всем её проступкам.       — Она перерабатывает, мало спит, доводит себя до истощения, и это — благодарность?       — Американа.       Леонард пытается присесть перед ней на корточки, но Джессика перебрасывает ноги на другую сторону дивана и босиком отшагивает от него к противоположной стене. Леонард закатывает глаза, наступает на диван и не дает ей от себя убежать. Джессика ходит кругами и ругается на него так, как не могла ругаться на Ричарда — потому что... Неужели ему так сложно подыграть?       Ей очень хочется находиться в счастливом неведении, а Леонард её лишает этой возможности.       — Вам нравится искать в людях все худшее, даже если там ничего нет! Даже если это Эмма. Посмотрите на этот идиотский аукцион, вы так выглядели, будто вам пистолет к виску приставили! Все эти люди спасли Ассоциацию, но вы их презираете, и у вас, по-моему, комплекс бога где-то валяется, и вы чуть не опозорились в самом начале! А еще вы параноик, если думаете, что Эмма действительно—       — Я принял это к сведению.       Джессика от неожиданности замирает на повороте, Леонард хватает её за плечи и разворачивает к себе лицом. Он в ботинках, она босиком, и десять сантиметров разницы в росте ощущаются сильнее, чем на каблуках.       — Вам так нужно быть правой именно на своих основаниях? Это мое мнение, поэтому я права?       — Откуда вы берете эту чушь? — устало выдыхает Джессика.       — Я такой же. Но вы меня сегодня уравновесили, а вас уравновесить некому.       Джессика выворачивается из рук Леонарда и отступает спиной. Когда она врезается в стену, Леонард щурится, снова затягивается и говорит, что раньше на этом месте висел "Снежок", которого они продали на аукционе. Джессика оборачивается и видит светлое прямоугольное пятно, оставшееся от рамы. Теперь здесь — пришпиленный неведомой силой портрет мисс Американы.       И она все злится, злится и злится. Джессика выхватывает у Леонарда сигарету и затягивается до тех, пор, пока ей позволяют легкие. Голова начинает кружиться, и этой истеричностью она напоминает самой себе Эмму. Сигарета почти дотлевает, и Леонард успевает щелкнуть Джессику по пальцам прежде, чем их обожжет. Он давит фильтр ногой и иронично интересуется, собирается ли Джессика выдыхать.       Вместо ответа она закашливается.       — Спокойнее?       — Ричард думает, что вы отмываете деньги через Ассоциацию. Вы знали?       Только когда Леонард отходит от нее на пару шагов, Джессика осознает, насколько близко он был. Господи, они могли просто стоять здесь и целоваться, передавая друг другу дым изо рта в рот. И во дворце везде потрясающая акустика — особенно в пустой холодной галерее — так что она бы слышала, как Леонард тяжело дышит, он бы слышал её сдавленные тихие стоны, а в перерывах на подышать они бы неловко шутили про то, что это самый невкусный поцелуй в их жизни. От никотина у нее с непривычки слабели бы колени и кружилась голова. Джессика бы краснела, Леонард бы притворялся, что не краснеет, он бы затянул все-таки ей на шее свой галстук, и от избытка в крови никотина и недостатка кислорода она бы совсем с катушек съехала.       Сейчас он сидит на самом краю длинного дивана и устало смотрит на нее снизу вверх.       — Нет, — отвечает Леонард. — Не знал. Но это многое объясняет.       — В любом случае, я вам верю.       — В любом случае, я вас об этом не просил.       Леонард отводит плечо вбок и назад, шарит ладонью по полу и, подцепив за задники туфли Джессики, ставит их перед собой.       — Перестаньте, Ваше Высочество.       Леонард упирается в шпильки носками своих ботинок и подталкивает их в направлении Джессики. Джессика толкает туфли обратно и тоже садится на диван: почему-то у нее не получается в истерическом припадке убежать, как это уже дважды случилось с Ричардом. Она садится рядом, разворачивается к Леонарду спиной и забрасывает ноги на бесконечное сиденье. Спиной она прислоняется к его плечу, затылком упирается в его висок, и Леонард, если ему так уж хочется её выгнать, всегда может отодвинуться. Но он этого не делает.       Леонард молчит, а потом спрашивает, управляла ли Джессика чем-нибудь — хотя бы студсоветом. Джессика не управляла, и она позволяет ему закончить свою мысль. Леонард говорит, что крайне тяжело, почти невозможно сделать что-то хорошее, если целенаправленно урезаешь своему делу бюджет и переводишь его в оффшоры. Джессика себя чувствует как на паре по экономике.       — Отсюда плохие дороги и протекающие крыши, профессор Ланширский?       — Примерно.       Джессика тяжелым уставшим взглядом осматривает голые серо-зеленые стены. "В любом случае, я вас об этом не просил" — не прямым текстом, разумеется. Но сначала Леонард в шутку предлагает ей посмотреть на документацию, а потом серьезно приглашает как-нибудь поездить по художественным школам. Или фестивалям. Или в гости к кому-нибудь, кто сегодня на аукционе описывал свои картины.       Ему нужно, чтобы ему хотя бы кто-нибудь верил.       — Знаете, что меня беспокоит насчет Эммы? — спрашивает Джессика. — Помимо очевидного.       (Да, я вам верю и насчет того, и насчет другого. Нет, я не скажу этого прямым текстом — вы же сами удавитесь от того, как вам неловко).       — Поделитесь.       — Она боится не как человек, который сделал что-то плохое. Она, — Джессика задумчиво прикладывает пальцы к губам, и наконец признается в этом сама себе. — Мне кажется, что ей могут угрожать, потому что она не довела дело до конца.       — Значит, ей повезло хотя бы с проницательной подругой.       — Я не проницательная. Я вообще не понимаю, что я вижу, а чего не вижу.       — Вы просто не спали сутки. И у вас это не худший вариант — мой брат и его телохранитель не видят очевидных вещей и видят то, чего нет. Вы хотя бы сомневаетесь.       Джессика не знает, сколько они еще так сидят. Она признается, что ей кажется, будто Ричард считает её идиоткой, и оказывается, что у Леонарда на эту тему очень много историй. Леонард вспоминает, как Ричард в юности выводил его тем, что в споре пересказывал его же точку зрения, но в десять раз запутаннее и длиннее.       На середине этого захватывающего рассказа с цитатами Джессика отключается.