Ребрендинг

4 июля. День шестой, День Независимости США

Утро

      Джессика точно знает, что случится, как только она откроет глаза. Ей на голову упадет первый кусок штукатурки, она непонимающе посмотрит наверх, затем обрушится потолок, а потом все бесконечные этажи королевского дворца. И все это расплющит её кости и внутренние органы, как гидравлический пресс плющит кусок мягкого воска. В качестве пресса будет выступать падающее небо, потому что после вчерашнего только этого ожидать и следует.       Но у Джессики с детства с миром договоренность: пока она не заявит, что день для нее начался, мир не имеет права делать ей никаких подлянок.       Поэтому она жмурится, чтобы точно не пустить на хрусталик ни одного солнечного луча, и слепо шарит ладонью по покрывалу. Когда Джессика прижимает к лицу подушку, до нее доходит, что у Леонарда в галерее из мебели только диван, и там не может быть ни покрывал, ни подушек, ни — она задирает ногу и резко опускает её вниз — пружинящего матраса. Так что она явно в чьей-то спальне.       И это очень интересный поворот событий... Но недостаточно интересный, чтобы открыть ради него глаза. Потому что если она проснется, ей придется разбираться с тем, что надежная и жизнерадостная Эмма совершила покушение на убийство, Леонард — возможный предатель короны, а кронпринц Ричард — снисходительный засранец, наотрез отказывающийся воспринимать любое мнение, кроме своего собственного. Адам со своим алкоголизмом доставляет Джессике меньше всего головной боли.       Еще неделю назад Джессика, строго говоря, представляла своё трофейное путешествие в Хезур совсем по-другому: белые отельные простыни, утренний секс с неизменяющим женихом, прогулки по скверам, туристические ловушки, парки аттракционов, дневной секс с неизменяющим женихом, сиеста. Ноутбук с сериалами на веранде или пустой крыше, жесткие от соленой морской воды волосы, моментально прилипающий загар... И на сто процентов меньше дворцовых интриг, чем сейчас.       Любой адекватный человек на её месте поблагодарил бы за незабываемое время, дозвонился до "Звезды Сагара" и, умело ввернув фамилию Адама, выбил скидку на люксовый номер. И Джессика действительно готова это сделать: Адам сильный мальчик, Ричард — влиятельный мальчик, Леонард — умный мальчик. Они без её компании не задохнутся.       Эмма и сильная, и умная, и влиятельная, но с давлением не справляется. Более того, никто во дворце, кажется, ей помочь не хочет и не способен. Адам и Ричард уверены в том, что это стресс и переработка, а Леонард, хотя и понимает, что с ней происходит, настроен на решение проблемы. Эмма — не картина Ботичелли, не Ассоциация и не его матушка, поэтому её комфорт для Леонарда особой роли не играет. Ему важно, чтобы Эмма не попыталась убить кого-нибудь еще, не довела до конца дело с Джулией, и чтобы во дворце не было влияния Матса.       Леонард не станет целенаправленно причинять Эмме боль, но вряд ли будет слишком себя корить, если это случится. Джессика хочет чувствовать к нему неприязнь из-за этого, но не может — изо всех собравшихся у него к Эмме меньше всего сочувствия, но он, как ни парадоксально, для неё полезнее всех. По крайней мере, Леонард дает Джессике понять, что у Эммы проблемы. По крайней мере, он не закрывает на это глаза и не притворяется, что все в порядке.       Разумеется, возможный летний романчик с гребаным принцем — еще одна причина остаться. Но Джессике совестно даже мысленно ставить это выше страдающей Эммы — несмотря на то, что сейчас она думает о том, в чьей конкретно спальне оказалась и как сюда попала. Леонард её на руках донес? То есть, он рассказывал, как его бесит Ричард, потом почувствовал, что Джессика как-то слишком внимательно слушает, а потом...       Что бы он потом сделал? Сам бы зевнул, наверное. Потом мягко толкнул бы её плечом и, не получив ответа, просунул руку под её лопатки, чтобы она не упала и не расквасила себе затылок об острый угол дивана. Потом он встал бы, плавно уложил её на диван и, стараясь не слишком шуметь, пошел открывать галерею. По пути щелкнул бы выключателем и на несколько секунд замер, впитывая темноту и тишину, от которых отвык за двое последних диких суток. Потом он обошел бы диван пару раз, примеряясь, с какой стороны лучше взяться, подхватил бы её под колени и лопатки и вышел в коридор.       Его драгоценная галерея осталась бы незапертой. Возможно, перед всем этим он надел бы на Джессику туфли, потому что у него не хватило бы рук, чтобы и их нести. Они дошли бы до её комнаты, потому что Леонард сам распоряжался насчет её размещения и знает, где она живет. Какой-нибудь слуга помог бы ему с ключом и дверью, или, может, он сделал бы это сам. Он бы осторожно её опустил на кровать, а потом... Что потом. Джессика трогает рукой шею и не находит под воротником рубашки галстука — значит, Леонард его развязал. Пиджака тоже нет, значит, он его снял и убрал куда-нибудь в шкаф. Потому что он не тот человек, который станет сваливать одежду на стул. А Джессика тот, и он бы, наверное, посмеялся над её захламленным креслом, а потом аккуратно повесил пиджак на плечики.       Интересно, то розовое платье, в котором она в первый день танцевала с Леонардом, уже вернули из химчистки? Ему понравилось бы его увидеть.       Джессика щупает рукой одеяло, которым Леонард её накрыл. На ощупь напоминает всученный ей Ричардом плед: пиво с Адамом, разговоры с Меган, то, как Леонард у озера говорил об Ассоциации, своих аллергиях и Матсе... И Ричард. Джессика под этим пледом спала в кресле, когда Эмма ночевала в её комнате, и до сегодняшнего утра он был комком свален на полу.       Если честно, она злится на себя за то, что так вырубилась — столько всего случилось, а она это пропустила, потому что спала?! Леонард, кстати, знал бы, что она именно так и отреагирует. И это возмутительно.       В любом случае, ему необязательно было это делать. Можно было оставить её на диване и отключиться рядом, можно было растолкать её и, сказав, что галерею надо закрывать, отправить к себе. Но Джессика подозревает, что (плюс-минус несколько деталей) все шло по тому сценарию, который она сейчас воссоздает у себя в голове.       Джессика вспоминает, как Леонард отзывался об Эмме — "у нее не бывает нервных срывов, вы слепы ко всем её проступкам, заколочку и платье она в состоянии подобрать" — и про то, что она сама сейчас лежит, закутанная в плед и раздетая ровно до такой степени, чтобы ей с утра не было некомфортно ни физически, ни морально. Галстук не душит, пиджак не сковывает движения, но брюки и рубашка на месте.       И Джессике кажется, что Леонард заботится об искусстве, работе, своей матери и немножко о ней.       В дверь трижды коротко стучат, и Джессика, отрывая подушку от лица, неохотно разлепляет глаза. Фиолетовый балдахин над головой, тяжелые задернутые шторы, кресло, придвинутое почти вплотную к окну — она действительно у себя в спальне. Все выглядит удивительно резким, красочным и четким, и Джессика на пару секунд думает, что Леонард совершил чудо и вернул ей идеальное зрение.       Потом она по першению в глазах понимает, что просто не сняла вчера линзы. Несколько секунд Джессика ждет, когда треснут деревянные перекрытия, но потолок все не падает. Небо тоже остается на месте.       В дверь деликатно стучатся еще раз.       — Да, — рычит Джессика, несколько раз перекатываясь со спины на живот. Так она достигает края кровати, свешивает с нее ноги и плетется к огромной стеклянной стене, заменяющей здесь окна. Джессика хватается за один край шторы и, долго шагая к левой стене, тянет её за собой. Потом она возвращается назад, проделывает то же самое с другой половиной шторы и, окончательно открыв себе обзор на сад, решает, что кардио на сегодня достаточно. Как и любых других физических упражнений.       Ей кажется, что все это время она слышала, как идет дождь, но в голове это почему-то как следует не оформлялось. Небо затянуто низкими сизыми тучами, крупные капли дождя бьются в стекло, разлетаясь от удара на мелкие водяные брызги, а сад выглядит... Потрясающе. Капли соскальзывают вниз с жестких листьев, все коричневое выглядит черным, все, что в сухую погоду казалось пыльно-зеленым, теперь изумрудное, все качается под ветром, лепестки цветов пружинят под каплями, и Джессика несколько раз моргает. Глаза все еще болят, но линзы снимать не хочется.       А еще она знает, что снаружи пахнет озоном и мокрой землей, что пыль, взвешенная в воздухе, под тяжестью воды осела, и дышать в саду сразу стало в десять раз легче. Ненавистной Леонарду лавандой пахнет сильнее, мелкими сладкими цветами — еще приторнее, и к этому примешиваются травы, отдающие земле и воздуху свои масла, и хвоя, и сырая озерная вода.       — Готова ты или нет, я захожу!       Эмма поворачивает ручку двери, толкает дверь бедром и заходит в комнату. Голос у неё такой же бодрый и оптимистичный, как всегда, и Джессика не понимает, как ей реагировать. Вывести Эмму на серьезный разговор, заставить во всем признаться и подтолкнуть к очередной истерике? Это если она вообще признается. Вполне возможно, что Эмма так запугана, что сразу перейдет в наступление и обвинит Джессику в необоснованных подозрениях. Железных доводов и правда нет, так что это может произойти. Эмма станет её избегать, а в конечном итоге Матс её совсем изолирует и сожрет заживо.       Эмма подмигивает ей и отпускает шутки про любовь к порядку. Когда Джессика непонимающе хмурится, Эмма кивает на галстук, свернутый на тумбочке в спираль и скрепленный металлическим зажимом. Эта её жизнерадостность Джессику пугает больше, чем опухшие глаза и полная невменяемость, и она предпочитает не распространяться о том, что чистоплотный здесь только Леонард.       Джессике кажется, что ей впору надевать желтый плащ, резиновые сапоги и красить волосы в синий. Она себя чувствует Коралиной из книжки Нила Геймана, и Эмма здесь — та поддельная мама с пуговицами вместо глаз.       Все правильно. Все как должно быть: идеально отглаженное платье, уложенные мягкими волнами волосы, заполненные светлым карандашом брови и чуть больше консилера, чем обычно. В руках поднос с кофейником, двумя чашками и горкой круассанов, которыми можно было бы накормить весь Ланшир — Джессика не знает, какой по размерам Ланшир, но Эмма ей галстуком напоминает про Леонарда, и дальше все идет само. Горячий кофе, выпечка, фрукты, сливки в маленьком фарфоровом кувшинчике... Все так спокойно. Все так здорово. Идеальное дождливое утро.       Все правильно, кроме одной незначительной детали — у настоящих людей не бывает пуговиц вместо глаз, и настоящие люди не ведут себя так после нервного срыва.       Ничего не исправилось. Эмме все так же плохо, и она в такой же степени боится за себя, как вчера. Джессика уверена, что Ричард с Адамом, увидев сегодня Эмму, расслабились бы. Они бы решили, что она наконец отошла от шока и вернулась в строй — и ей даже не нужен был дополнительный выходной! Какая она у них умница. Что, кто-то из них станет смотреть на консилер, маской лежащий под глазами? Кто-то заметит, что у Эммы красные кутикулы, готовые воспалиться из-за того, что она их дергает на нервах?       Они даже не знают, что такие вещи, как консилер и кутикулы, существуют.       При мысли о том, что её могло бы не оказаться здесь, чтобы помочь Эмме, Джессику начинает подташнивать. Потому что один раз она уже сбежала к Леонарду в театр, и это привело к тому, что Джулия сейчас дышит через кислородную маску. Наверное.       В какой степени сама Джессика виновата в произошедшем? Она пытается себя убедить, что в малой, но примерно так же она вчера убеждала Леонарда в том, что Эмма просто заработалась. Джессика прекрасно знает ответ, и он ей не нравится.       Но сколько раз она спросила, что происходит с Эммой? Два, три, четыре? Явно больше, чем того требуют правила приличия, и все равно этого не хватило.       К тому же, Матс так обходительно себя вел с Эммой на скачках. Когда Джессика убегала от Ричарда, они стояли вдвоем — Матс держал Эмму за плечи и что-то мягко говорил. Как можно было догадаться, что он её на самом деле не успокаивает?       К тому же, Джессика росла на "Дневниках принцессы" с Энн Хэтэуэй. А Королева Дженовии никогда бы не стала праздно прогуливаться, если бы от нее зависело благополучие двухсот пятидесяти человек.       Она действительно может найти себе с десяток абсолютно разумных оправданий — более того, Джессика уверена, что даже Леонард её в этом поддержит. Потому что они собрали почти миллион для Ассоциации. Потому что Джессика никак не могла предположить, что Эмма вообще способна в руки взять оружие. Потому что — и она ясно слышит в голове твердый голос Леонарда — она не может и не должна брать ответственность за преступления других людей.       Чувству вины на все эти аргументы плевать. И Джессика не понимает, почему её не подняли в пять утра, почему никто здесь не озирается по сторонам с затаенной тревожностью, почему её... Не депортируют, например. Для этого оснований нет, но Джессика с самого утра ждет, когда небо на голову упадет. А оно, хотя и висит так низко, все равно остается на месте.       — Эмма, ты завтракала?       — Нет, — Эмма неуверенно дергает плечом и кивает на две пустые чашки. — Я подумала, что...       — Да. Конечно. Пять минут на почистить зубы?       — Я подожду.       Вот что нужно Эмме, думает Джессика, выбрасывая использованные линзы: вернуться в рутину, поговорить с подругой о чем-то отвлеченном, выпить кофе. Естественно, это ничего не решит, не срастит Джулии костей и не всадит в Матса с десяток пуль (хотя Джессика не была бы против). Но это даст ей силы хотя бы на то, чтобы пережить сегодняшний день. И следующий.       А потом, возможно, Эмма сможет всем поделиться. Джессика за её спиной заставит Леонарда не пускать Матса на порог, — вряд ли Его Высочество будет очень сопротивляться — через несколько месяцев Джулию выпишут, и все будет хорошо. Вариант с тем, что Джулия могла Эмму заметить и узнать, Джессика не рассматривает. Потому что сейчас, черт подери, восемь утра, и она не может весь день мучиться из-за того, что не в силах исправить.       Джессика включает плеер на случайное проигрывание и вспенивает на волосах шампунь. Из ванной она выходит спустя две положенных ей песни, в синем махровом халате до пяток и с тюрбаном из полотенца на голове. Получается шесть минут, но Эмма великодушно прощает её непунктуальность. Она подливает себе в кофе сливки, Джессика разрезает круассаны, чистит фрукты, вытирает пальцы влажными салфетками, и в конце концов решает смириться с ситуацией.       Она не психолог и не Господь Бог. Если Эмме в данный момент не так хреново, как вчера, и если она может хоть чем-то ей помочь этими завтраками — пусть Эмма круглые сутки к ней ходит. Завтрак, бранч, завтрак днем, завтрак в четыре пополудни, файв-о-клок завтрак, поздний завтрак в семь вечера. Они негромко говорят о каких-то глупостях — какие Эмма вчера ей одолжила потрясающие туфли, о чем шутила Вильма, чем сегодня заняться, как приятно иногда бывает побегать под дождем... На мечтательной, но виноватой реплике Эммы про дождь — все, что она говорит, звучит сейчас виновато — Джессика встает на кресло с ногами, тянется к медным защелкам на одной из стеклянных панелей и отодвигает её в сторону. Теперь отсюда с легкостью можно вывалиться и свернуть себе шею, но Джессика просто садится обратно в кресло и подставляет под дождь голые ступни.       — Не совсем бег, но я и не фанатка кардио.       — Правда? — коротко смеется Эмма. — А вчера другое впечатление сложилось.       Где аукцион, там и конные прогулки, поэтому Джессика плавно переводит тему на свое расписание. Эмма говорит, что сегодня у Джессики опять выходной, и это подтверждает её теорию: график складывается в схему, похожую на прогноз погоды для невезучего моряка. Буря, налетающая без предупреждения и ломающая в щепки корабли, несколько дней затишья, внезапный визит Кракена, поставившего своей целью уничтожить все, у чего нет жабр, потом опять штиль. Бал, выходные с сериалами, аукцион и травмы Джулии, очередной выходной.       Вслух Джессика спрашивает, много ли у Эммы сегодня дел. Чем чаще она находится в чьей-то компании, тем для нее полезнее и безопаснее. Эмма, углубляясь в детали, рассказывает о планах на день — начиная с девяти все расписано по минутам, так что скоро ей нужно будет бежать. Джессика старается не думать о причинах, по которым Эмма хоронит себя под горами бумаг и десятками заданий, но не находит сил посмотреть ей в глаза. Она одним глотком допивает свой кофе со сливками и методично запихивает в круассан ломтики инжира.       Джессика широким взглядом окидывает сад, шевелит мокрыми пальцами на ногах и, к своему удивлению, замечает внизу Ричарда. Кажется, Ричарда, потому что у размытого пятнышка его комплекция и его светлые волосы. А еще черный плащ (или пальто, или куртка), черный зонтик и что-то похожее на черный букет, который он, столкнувшись с Джессикой взглядами, мгновенно прячет за спину. Джессика неуверенно машет ему рукой, и он машет в ответ.       Джессика решает, что раз Ричард одет во все черное и цветы у него черные, то речь пойдет о Джулии. Она роняет пустую чашку, но вовремя подставляет колени, чтобы поймать её — чашка с тихим звоном скатывается вниз и бьет её по кости на щиколотке, но не разбивается. Джессика поднимает её и, опять избегая смотреть на Эмму, наливает себе еще кофе.       — Эмма, — дрогнувшим голосом начинает она. — Что у вас значат...       — Ау?       — Черные цветы.       Эмма коротко расказывает ей про черные тюльпаны, выведенные в честь покойной Королевы Анны, и плохое предчувствие у Джессики только усиливается. Покойная Королева — покойная девушка, которая Королевой не стала. Господи.       В дверь стучат, и Джессика бросает на Эмму тревожный взгляд.       — Я никого не жду.       Может быть, это Леонард пришел её поздравить с Днем Независимости, но когда ей так везло? Джессика поднимается из кресла с мыслью о том, что она все утро ждала, когда же небо упадет и раздавит ей позвоночник — ну так вот оно, все ниже и ниже. И ожидаемого удовлетворения почему-то нет, одна тревожность. На негнущихся ногах (ластах, учитывая, какие они из-за дождя мокрые) Джессика доходит до двери, берется за ручку и, вдохнув поглубже, резко дергает её на себя.       За дверью стоит продолжение её коралиновского кошмара: человек с черным пятном вместо головы. Аллегория на потерю сознания, на прекративший навсегда работать головной мозг и на сосущую пустоту, на смерть и все что угодно, что связано с леди Джулией. Джессика хочет, чтобы она появилась из ниоткуда и наступила острой шпилькой на горло этому монстру. Джулия вполне способна на такое, но не когда она мертва.       Джессике кажется, что её вот-вот стошнит круассанами с инжиром, но человек резко отнимает букет черных тюльпанов от лица. Белая рубашка, жилетка, светлые волосы — Джессика помнит лицо, но с именем слуги путается. Николас?       — Нико! — восклицает Эмма, дожевывая мандарин. Джессика сомневается, что по протоколу нужно обращаться именно так: обычно слуги здороваются первыми, но, возможно, Нико — местный любимец. Потому что Леонарду он тоже вещи таскал без единого напоминания. Выслужился, наверное.       — Леди де Гиз, — важно кивает Нико. — Ваша Милость. Его Высочество просил передать вам цветы, свои самые теплые поздравления и карточку. Он будет рад встретиться с вами, если у вас будет возможность и желание.       Нико добавляет, что Его Высочество также надеется, что Джессика не слишком расстраивается из-за того, что День Независимости ей придется отмечать не на родине. На секунду Джессике кажется, что Нико закатывает глаза, но оказывается, что он просто смотрит на слишком высоко расположенные часы.       Джессика с сомнением принимает букет и читает на кремовой карточке с золотым ободком все то же самое, что сказал Нико. У Ричарда красивый размашистый почерк, и он подписывается буквой Р. На самом деле... На самом деле, это хороший жест. Заявись Ричард сюда лично, Джессика взорвалась бы. Где цветы для Джулии? Почему его невеста в больнице, а он шастает по спальням чужих женщин? Почему он думает, что инцидент с Ассоциацией исчерпан?       Но букет она принять может. Несмотря на то, что эти цветы у нее стойко ассоциируются с похоронами. На всякий случай Джессика просит Нико уточнить, что это за тюльпаны, и он объясняет все гораздо лучше Эммы. Тюльпаны были выведены для Её Величества, когда она еще была жива, никаких негативных ассоциаций с ними нет и быть не может, и это действительно, на его скромный взгляд, роскошные цветы. Нет, Ричард не пытается завуалированно намекнуть на то, что Джессика виновата в покушении на Джулию. Он вообще о покушении не догадывается и просто хочет поздравить Джессику. И сгладить углы после вчерашнего, если получится.       Нико, как и Эмма, выглядит подчеркнуто спокойным, беспечным и невозмутимым. Джессика хочет узнать больше о Джулии, но Эмма только успокоилась, и она не может с ней этого сделать. К тому же, вряд ли Нико поделится информацией, даже если она у него имеется.       — Передайте Его Высочеству, что я благодарна за цветы, но устала и в шоке. Только как-нибудь завуалированно, — просит Джессика, и Нико понимающе улыбается. Эмма пользуется паузой, чтобы посмотреть на часы, смести на поднос крошки и поправить одеяло так, будто её здесь и не было.       — Тебе оставить кофе?       — Оставить. И круассаны тоже.       Дождь так и не прекращается, и Джессика решает, как бизнесвумен со свободным графиком, поработать из дома. Под стук капель о стекло она набирает несколько страниц диплома, трет глаза и ленится вставать и идти за линзами. Кого она видела в окне, Нико или Ричарда, Джессика до сих пор не знает: минус два на оба глаза очень её подводят. Но без линз все выглядит таким расплывчатым и мягким, что ради этого можно научиться печатать вслепую.       Джессика звонит маме, звонит Меган и узнает, что в Нью-Йорке, как обычно, душно и жарко. Все в купальниках и плавках обливаются из шлангов, жарят на гриле мясо, объедаются бургерами и пускают фейерверки в еще темное небо. Праздновать четвертое июля начали не с утра и даже не днем, как приличные люди, а прямо с полуночи. Джессика еле-еле ухитряется втиснуться в восторженный монолог Меган и пожелать им счастливого двадцатичетырехчасового рейва.       Пиво пенится, крышки отлетают от бутылок с удовлетворительным чпоком, на фоне кто-то смеется, а Меган взахлеб рассказывает про свою новую любовь всей жизни. Это тот диджей с шляпной вечеринки, и Джессика может очень этому удивиться, потому что Меган весь вечер год назад провела с барменом, но там. Такая. История.       За. Год. Все. Изменилось.       Каждое свое слово Меган отделяет резким быстрым хлопком в ладоши — значит, телефон либо на громкой, либо зажат у Меган между ухом и плечом. Музыка орет так громко, что Джессика чувствует биты даже через трубку. Ей нравится дождь, и спокойная Европа тоже нравится, но сейчас ей жизненно необходимо чьей-нибудь фрисби раздувать угли на гриле, отбивать горлышко бутылки о бетонный порог снятого коттеджа и наливать иксом джин-тоник. Ей необходимо, замотавшись в звездно-полосатый флаг, прыгать с балкона в бассейн, пьяной горланить национальный гимн и, пуская слезы, славить свободных страну и дом храбрецов*.       Вот такой должен быть День Независимости. А Эмма, притворяющаяся, что все хорошо, Нико, притворяющийся, что все хорошо, и Ричард со своими цветами — это вообще не то.       — Ты здесь нужна, Джесс! — Джессика улыбается и закидывает голову на подголовник. Ей Америка тоже нужна. Меган берет паузу в своей речи, и остается только догадываться: это Б-52 или шот чистой Саузы. Джессика вгрызается в круассан и пытается не думать, как сильно ей хочется слизнуть с подставленной руки соль, опрокинуть стопку текилы и закусить долькой лайма вместе с кожурой. — Мы тебя выкрадем! Времени еще вагон. Чем ты там занимаешься, дипломатка?       Джессика вкратце пересказывает события аукциона, и Меган даже не шикает — она, как охрипшая сирена, воет свое "Ши-ши-ши" и, видимо, лезет с чужого телефона в интернет. Моментом позже Джессике приходится оторвать трубку от уха, потому что Меган визжит и забрасывает её ворохом вопросов. Джессика пытается ответить на первый, Меган перебивает её вторым и объявляет всему коттеджу, что у Джессики появился бойфренд. Все её поздравляют криками, кто-то вставляет ремарку про жениха, и Меган командует, чтобы непосвященного вывели на воздух.       — Вернется, когда научится себя вести.       — Ты мой герой, Мег.       — Слушай, какие кудри! И глазки умные. Только он очень много о себе думает, так что хорошо, что ты на него как на дурачка смотришь периодически.       — Это неправда, — на самом деле, правда. Чистейшая — Меган не подозревает об этом, но она на самом деле дипломированный психолог.       — Целуется хоть нормально? Он грек?       — Меган, читай заголовки. Его Высочество — мой партнер и хороший знакомый. Насчет греков не знаю.       — Ну да, ну да. У тебя из-за партнерства закрытый инстаграм теперь? Чтобы Его Милейшество не увидел, как ты текилу из горла хлещешь? — скалится Меган.       Кто-то предлагает начать играть в бир-понг, и Джессика знает, что Меган перед этим не устоит.       — Ты не поверишь, но нам только что в дверь постучался президент Обама, мне срочно надо его принять.       — Бир-понг?       — Бир-понг. Люблю!       Еще двадцать минут Джессика со скрытым раздражением печатает, а потом закрывает файл. Идеальная американская тусовка только ярче подчеркивает, насколько все в этом Датском Королевстве плохо. Уже не просто что-то подгнило, тут пальцем ткнешь, и все развалится в труху.       Ради интереса она гуглит мать Джулии. Луиза Ардент, владелица "Сагарской Стали", выглядит как женщина, которая сотрет в порошок любого, кто покусится на её доченьку или её инвестиции. Но ни одной статьи о травмах Джулии в сети нет, и сначала Джессика думает, что просто слишком мало времени прошло.       Потом она вспоминает Падалласа, аукцион и понимает, что можно выпустить материал о событии спустя двадцать минут после его окончания. Было бы желание — а у Луизы Ардент такого желания, видимо, нет. Джессика пытается догадаться о причинах, и её осеняет.       Если Джулия травмирована, она выбывает из карнавала невест.       Луиза Ардент предпочтет, чтобы виновников случившегося не наказывали, если это оставит ей шанс на коронацию дочери. У Джессики начинают пульсировать виски, и она с тихим стуком закрывает крышку ноутбука.       Ричард хотел с ней встретиться. То есть, у него действительно нет других дел, кроме как погулять с ней, поболтать о музыке и позанудничать о винодельнях. Что насчет поиска доказательств вины Леонарда? Что насчет Джулии? Почему иностранка, которая здесь меньше недели, видит, что что-то не так, а человек, который двадцать семь лет во дворце рос — нет?       Или он может это видеть, но сознательно отказывается. Как Эмма отказывалась пойти хотя бы к кому-нибудь, пока Матс её запугивал, и как отказывается говорить о произошедшем сейчас. Как Нико отказывается от всего, что не входит в разряд учтивого и профессионального, и как Луиза Ардент закрывает глаза на переломанные кости её дочери.       Джессика все утро ждет, что ей на голову упадет небо, но этого не случается. Здесь все дружно закрывают глаза на чужие недостатки, выстраивают идеальный отполированный фасад и отказываются даже вариант того, что существует какая-то проблема, рассматривать. Они все друг друга покрывают, сознательно или нет.       Внезапные и неотвратимые последствия настигли бы всех в Америке. Здесь нет ничего важнее имиджа и никого важнее людей, которые его поддерживают — так что небо стараниями этих атлантов и кариатид останется на месте.       В процессе, возможно, кого-нибудь убьют, но это абсолютно соизмеримые жертвы.       Джессика больше не может здесь оставаться. Надо что-то делать — бежать в полицию, назначать аудиенцию у Короля, и... И что? Прямых доказательств, которые можно сложить в папку и пафосно бросить Даниэлю на стол, нет. Как неприятный бонус, у Джессики здесь нет никакого влияния, а Король её недолюбливает. Вряд ли из-за происхождения, но из-за аукциона — стопроцентно.       Джессика агрессивно вставляет линзы, агрессивно сушит в ванной волосы феном и агрессивно завязывает их в пучок. Естественно, она никуда не пойдет. Но она не может ничего не делать, а все молчат, сидят на месте и отворачивают носы от явного заговора против Джулии. Это вечное желание добиться справедливости выливается в бессмысленные идиотские идеи, и Джессика слишком много всего чувствует.       Она хочет домой, потому что четвертое июля, не хочет из-за Эммы и Леонарда, раздражается из-за повадок всех знакомых ей европейцев, серьезно волнуется за Джулию, мелочно думает о спокойном отпуске и раз в два часа вспоминает Марка. Если бы эти чувства были коктейлем, они были бы смесью выдохшегося пива, дешевой водки и ещё более дешевого джина в ржавом железном ведре из-под половой тряпки.       Когда Джессика думает о том, что ей надо успокоиться, она думает о Леонарде. Ради приличия она рассматривает вариант, где все-таки назначает Ричарду встречу и рассказывает о своих подозрениях насчет Эммы, но это все просто... Невозможно. Нельзя сказать, что виноват Матс и не подставить под удар Эмму, а на плохое предчувствие Джессика не может сослаться. Ричард и так считает её впечатлительной дурой.       Дождь все еще стоит стеной. Джессика, обходя библейский потоп на полу, закрывает окно, прежде чем натянуть серую водолазку под горло, зачесать распушившиеся от статики волосы и выйти из комнаты.       Она проверяет скачанные на телефон чертежи: этажом выше, в южном крыле, находится королевская библиотека. Сноска под звездочкой заботливо поясняет, что Большая королевская библиотека находится в отдельном здании и открыта для посещения всеми подданными каждый день, кроме понедельника. Здесь речь идет о Малой, но Джессика подозревает, что там тоже можно потеряться и бродить неделю.       Возможно, по пути она встретит кого-нибудь из слуг и ненавязчиво у них узнает, где в такое время можно найти Леонарда. Потому что мокнуть в саду на качелях он явно не станет.       Удача ей не сопутствует, и Джессика запоздало понимает, что у слуг — своя часть замка и свои лестницы, а у гостей и титулованных особ — свои. Но пока что коридоры и повороты сходятся с картой, и если с Леонардом связаться не получится, она просто сядет в библиотеке и почитает Сэлинджера. Это был её любимый автор в озлобленные тринадцать, претенциозные пятнадцать, а с шестнадцати до восемнадцати лет Джессика Сэлинджера люто ненавидела. Но потом опять к нему потеплела.       Она доходит до противоположного крыла, взлетает наверх и отвечает на приветствия парочки придворных дам. Как только их разделяет лестничный пролет, девушки начинают громко шептаться, и Джессику что-то неприятно колет.       — Герцогиня, вы ведете себя совершенно неподобающе!       Джессика узнает голос Нико и замирает на месте. Интересно. За следующие полминуты Нико, не изменяя своему вежливому тону, называет герцогиню очень плохой девочкой, еще раз говорит, что "так нельзя" и тихо смеется. Интересно, если этот романчик вскроется, будет очень плохо? Разные социальные слои, неприязнь общества, возможно, потеря титулов... Это все чисто гипотетически и вообще для подружки. Потому что подружка уже неделю как флиртует с принцем.       Она решает оставить влюбленных в покое, но её нос что-то чешет. Джессика стреляет глазами в поисках внезапного аллергена и обнаруживает в нише осколки гипсовой фигуры — судя по тому, что от нее осталось, очень толково сделанной. Еще секунда, и она громогласно чихает, предупреждая Нико и его любовницу о своем приближении, а потом заворачивает за угол.       Раз уж он здесь и в компрометирующей ситуации, то точно никому не расскажет, что она искала Леонарда. К удивлению Джессики, Нико в коридоре оказывается один, в руках у него сэндвич в коричневой бумаге, а у ног вьется потрясающей красоты кошка.       У неё огромные уши, стоящие торчком, короткая молочно-белая шерсть и розовый нос пуговкой. Под подбородком — темно-синяя бархатная лента, а в зубах что-то зажато. Кошка напоминает Джессике хорошего олимпийского атлета: ни грамма жира, самодовольный взгляд и перекатывающиеся под шерстью мышцы.       Когда Джессика скашивает на предполагаемую Герцогиню глаза, кошка смотрит на нее в ответ и разражается долгим скрежещущим мявом. Неопознанный предмет выпадает из её рта, и кошка резко прижимает его лапой.       — Леди Джессика, — здоровается Нико.       — Нико. А это...       — Её Светлость изволили разбить бюст Афродиты, — ответом Нико становится короткий протестующий скрип: очевидно, это клевета и бюст сам бросился под мягкие белые лапки. Герцогиня смотрит на Джессику и будто из вредности трется о лодыжку Нико. Как это должно поставить Джессику на место, ей решительно непонятно. — А теперь при свидетелях нарушают королевский этикет. Как не стыдно!       Нико улыбается и чешет чертовку за ухом, а Её Светлость сладко зевает. Джессика успевает рассмотреть её клыки — явно длиннее и острее, чем у среднестатистической кошки. Нико говорил, что Его Высочество Ричард просил передать ей цветы, а Герцогиня, рангом явно пониже, скульптуру разбить изволили. На вы. Есть о чем подумать.       — Герцогиня, вы раскаиваетесь в своих преступлениях? — улыбается Джессика. Кошка смотрит на нее с высоты своего крошечного роста, но Джессике кажется, что сверху вниз. Потом она щурится с такой неописуемой усталостью, что девушке хочется извиниться перед ней за такую бестактность.       — Она не раскаивается, — с плохо скрываемым ужасом шепчет Нико.       — Я вижу.       Её Светлость облизывается и кусает когти на передней лапе, изредка посматривая на Джессику огромными голубыми глазами.       — Что это за порода?       — Ориентальная, Ваша Милость, — с готовностью отвечает Нико. Герцогиня еще раз милостиво позволяет почесать себя за ушами и, присмотревшись к Джессике, подходит к ней. Девушка садится на корточки и протягивает кошке ладонь с согнутыми пальцами.       — Я смотрю, вы знаете, что делаете, — одобрительно кивает Нико.       — Пусть обнюхает. Но пальцы откусить не дам.       — Умно.       Кошка смотрит на подставленную ладонь, как на что-то отвратительное, но спустя некоторое время без интереса тычется в нее маленьким мокрым носом. Джессике кажется, что тест она прошла. Нико говорит, что не может поверить своим глазам, потому что до сих пор во дворце Герцогиня имела хорошие отношения только с тремя людьми. Один из них — он сам, вторая — Королева Виктория, личность третьего он сохраняет в секрете. Джессика чувствует себя посвященной в элитный закрытый клуб и спрашивает у Нико, где ей сейчас найти Леонарда.       — В его покоях, Ваша Милость, — отвечает он. — Но вряд ли Его Высочество хочет, чтобы его беспокоили.       — Что-то случилось?       — Аудиенция у Его Величества с утра пораньше.       Джессика неловко клацает зубами, а Нико просит никому не рассказывать про его внештатный перекус, коротко кланяется и скрывается за поворотом.       Значит, библиотека. На пути больше никого не встречается, но Джессике кажется, что за ней следят. Она несколько раз оборачивается, но коридор остается пустым. Вазы слишком низкие, статуи — слишком узкие, чтобы за ними кто-то спрятался.       Кроме кошки.       Джессика качает головой, спокойным шагом доходит до поворота и вместо того, чтобы завернуть налево, ко входу в библиотеку, шагает направо. Там она попадает в узкий альков и вжимается в холодный камень лопатками: кошка, прижав уши к голове, тоже на полусогнутых лапах бежит направо и замирает в недоумении.       Куда делась новая кожаная знакомая?       Джессика тактично кашляет, а Герцогиня со всем достоинством, которое ей удается сохранить, переступает лапами и поворачивается к ней.       — Вы зачем за мной следите, Ваша Светлость?       Кошка предсказуемо молчит и, кажется, выглядит даже довольной тем, что её обхитрили. Джессика чувствует себя так, будто прошла очередной тест на интеллект. Она опять садится перед ней на корточки и натыкается на абсолютно невинный взгляд. Почему-то она думает про Леонарда и его жесткие ресницы: он всегда смотрит как-то устало и презрительно, а Герцогиня умудряется состроить такое открытое выражение морды, что ей хочется на месте выдать диплом театрального училища.       В зубах у нее по-прежнему зажато что-то темное и овальное. Джессика на пробу протягивает к мордочке пальцы, и Герцогиня, помедлив, опускает свою добычу на пол. Джессика только тянется к предмету рукой, — кажется, это кулон — как кошка бьет её лапой, хватает стекляшку в зубы и отскакивает к противоположной стене.       Джессика говорит ей, что не собирается играть в эти кошки-мышки, но Герцогиня явно от неё чего-то хочет. Она отбегает трусцой на несколько метров вперед, разворачивается и ждет, пока Джессика её нагонит. Кошке хотелось её заинтриговать своей добычей, а теперь хочется, чтобы она за ней последовала.       ...Ей в любом случае нечем было заняться, а в библиотеку она пошла со скуки и со злости. Белая кошка — не белый кролик, но тоже ничего. Герцогиня задирает хвост, дергает самым его кончиком и отправляется в путь. Скоро Джессика приноравливается останавливаться тогда, когда останавливается кошка — обычно через секунду после этого в коридоре раздаются чьи-то голоса — и ступать помягче. Вдвоем они спускаются на этаж ниже, а спустя десяток поворотов оказываются возле глухой стены. Герцогиня садится возле неё и внимательно смотрит на Джессику.       — Это тупик.       Кошка кладет стекляшку на пол, Джессика её поднимает и смотрит на свет. Оказывается, что стекла в кулоне вообще нет. Основа из черного камня, возможно, из обсидиана, а детально вырезанная голова единорога — из мрамора с прожилками. Очень красиво, но Джессика не понимает, что с этим делать. На ошейник прицепить? Она на пробу тянется к кошке рукой, и та шипит, показывая свои клыки.       Спустя полминуты переглядок кошка опять на неё агрессивно скрипит и дергает передней лапой: все же очевидно!       — Что? Чего тебе, животное?! — в отчаянии шипит Джессика. Герцогиня от такой наглости и грубости не может найти слов и отворачивается от нее. — Простите, Ваша Светлость.       Джессика мучается и шарит по стене руками. Это не "Гарри Поттер", стена гранитная, а не кирпичная, и нужная комбинация здесь секретных проходов не откроет. А кое-что другое, возможно, и откроет: слева, на высоте человеческого роста, Джессика находит в мраморе выбоину. Она опускает в отверстие пальцы, и они проходятся по обточенным краям: для естественного скола слишком гладко. Герцогиня смотрит на Джессику с ожиданием, Джессика совмещает выпуклые части кулона с выемкой, несколько раз пытается покрутить ключ вправо-влево, но ничего не происходит.       А потом стена отъезжает вправо, и Герцогиня скачками несется внутрь. У Джессики не остается другого выхода, кроме как последовать за ней — потому что любопытство сгубило кошку**, и кому-то надо её выручать. В пословице кошку воскресило то, что любопытство оказалось удовлетворено, так что Джессика всего лишь действует по заветам предков.       Она ожидает, что попадет в тайный коридор, но здесь тесно, влажно и жарко — а еще через несколько шагов Джессика понимает, что она оказалась в чьем-то шкафу. Первая тяжелая стена отъехала, открыла проход в небольшую нишу, потом отодвинулось то, что было задней стенкой шкафа. Джессика слепо ощупывает что-то пушистое и мягкое: ткань. Полотенца, возможно.       За пределами шкафа абсолютная тишина, и Джессика, осторожно приоткрывая дверцу, высовывает нос. В сантиметре от её виска в дерево врезается нож, а кошка с приветственным скрипом вылетает из шкафа, хотя по всем правилам должна бы испугаться и запрыгнуть обратно в нишу, разрезав Джессике джинсы своими когтями-лезвиями.       — Беа, мать твою! — орет Леонард. Кошка радостно урчит и прерывисто мяукает, как будто не может поймать птичку. — Американа? Господи, Джесс, ты в порядке?       Джессика пищит и тянет дверцу шкафа на себя. Окей. За секунду ей поступает очень много информации.       Леонард — тот самый третий человек, которому Герцогиня не хочет выцарапать глаза.       Иногда Леонард матерится.       Он зовет кошку по имени, а не через титул, значит, у них особо близкие отношения.       По его плечам стекает пена для ванн. И у него шикарные плечи.       Иногда Леонард в ванной курит и режет серебряным ножом яблоки.       Если он отдыхает, и вдруг за его спиной отъезжает в сторону стена, а потом кто-то подкрадывается и выпрыгивает из его шкафа, он может этот нож кинуть. Учитывая, что балансировка у него совершенно не метательная, и Леонарда застали врасплох, пробить дверь из положения сидя — это впечатляющий результат.       Он впервые зовет Джессику по имени не когда они целуются, и не когда трахаются, и даже не когда она оказывается в смертельной опасности. А через секунду после того, как швыряет в нее нож.       Кошка Леонарда знает, что во дворце есть секретные ходы. И хотя Джессика не сомневается в интеллекте Герцогини, сама она до такого додуматься не могла. Она видела, как это делает кто-то еще — либо с обычным замком, либо с таким же секретным ходом.       На десерт — она задыхается от тяжелого влажного воздуха, плотная водолазка моментально прилипает к её спине, и рано или поздно ей надо будет вылезти из шкафа.       Прямиком в огромную ванную комнату Леонарда.       — Американа? — сдавленно спрашивает Леонард. — Ты жива? Я тебя задел?       — Жива. Не задел.       Леонард облегченно выдыхает, Беа мяукает, а потом Джессика слышит звук, который она, как дочь кошатницы, узнает с первой ноты.       Кошка запрыгивает на бортик ванной и пьет оттуда воду.