Ребрендинг

4 июля. День шестой

Утро

      Стук дождя в оконное стекло будит Леонарда быстрее, чем это делают будильник и мобильный. Несмотря на бесчисленные просьбы звонить на рабочий дворцовый номер — знаете ли, приватная линия и защищенное соединение — количество пропущенных плавно ползет к тридцати.       Это досадное упущение, потому что у Леонарда в контактах всего пять номеров. Его телохранитель. Графиня Рашшская. Мама. Заводчица кошек, год назад благословившая его жизнь потрясающей маленькой занозой в заднице. И Нико, потому что иногда он бывает очень полезен.       Леонард никогда не решает рабочие вопросы с личного телефона. Он отсюда слушает музыку, смотрит порно и ведет свой официальный инстаграм — @lanshireroyal, никаких подчеркиваний и точек. Даже не так, инстаграм ведут с десяток креативных директоров, фотографов и медиаменеджеров из своих штабов, а у Леонарда просто есть пароль. И фейковый аккаунт, с которого он в первый же день подписывается на некую @jess_lochness. Никаких новых публикаций в профиле за неделю не появляется, но Леонард очень впечатляется её умением хлестать текилу из горла пятого мая, а шестого в строгом костюме выступать на научной конференции.       Тем не менее и Катрин, и Дункан, и даже Маркус, от которого Леонард меньше всего ожидал такого непрофессионализма, трезвонят ему на мобильный.       Он блокирует телефон, отбрасывает его на подушку и свешивает ноги с кровати. Колени и шея затекают, потому что Леонард никогда не спит по семь часов. Его тело от такого огромного количества сна дуреет и не знает, как себя вести. Леонард вытягивает ноги вперед (колени хрустят с рассинхроном в долю секунды), запрокидывает голову назад (шея щелкает там, где даже суставов быть не должно) и, вытянув руки вверх, падает спиной назад. Матрас пружинит и будит Беатрис, лежавшую у изножья — она жалобно скрипит, и Леонард протягивает руку, чтобы почесать кошку под подбородком.       Они сделали это. Они действительно сделали это — и Леонард не верит, что хотя бы раз что-то в его жизни идет так, как задумывалось. Ему кажется, что с минуты на минуту его схватят за руку, уничтожат все созданное, а кто-нибудь из координаторов Ассоциации, не дозвонившись, пришлет похоронный факс: все закрывается, люди голодают, масло в тюбиках от тоски засохло и превратилось в камень.       Но он лежит минуту, потом две, потом Беатрис, потягиваясь после сна, ложится ему на грудь и впивается когтями в шелковую пижамную рубашку. Леонард поднимает подбородок, беззлобно шикает, а Беатрис, глядя ему в глаза, продолжает сажать на темно-синюю ткань затяжки. Небо не падает — в основном потому, что Леонард никому не перезванивает и не узнает, как все прошло. В этот короткий момент, когда ему ничего не известно, все хорошо.       — Беа, ты понимаешь, что здесь молока нет? — кошка не реагирует, и Леонард тихо мягко смеется. — Познакомься как-нибудь с Американой, maivella.       Обращение маленькой герцогине Ланширской нравится, и она урчит, как двухтонный трактор. Леонард чешет кошку за ушами, под подбородком, и когда она на секунду расслабляется, хватает её под передние лапы и ссаживает на матрас. Беатрис смотрит на него глазами, в которых читается неверие в такое ужасное предательство, а потом спрыгивает с кровати и бежит в соседнюю комнату.       Леонард опять садится и собирает в голове список того, что ему надо наверстать. Статья Падалласа, её перепечатки и, что самое важное, общественная реакция. Катрин из всех его менеджеров адекватнее всех, так что сможет уместить все новости в одну минуту: зарплаты, план работы на неделю и общее настроение — о последнем Катрин никогда не просят, но она всегда сообщает.       Леонард с силой давит большими пальцами на закрытые веки, а потом осматривает комнату и ползущие по ней радужные пятнышки. Он не любит посторонних людей в своем пространстве. Поэтому его покои больше похожи на студию, и в них есть открытая маленькая кухня — и еще потому, что без ежедневных ритуалов с таким уровнем стресса свихнешься за неделю.       Он босиком доходит до кухни, проводит пальцами по черной стеклянной поверхности плиты и моментально оставляет на ней свои следы. Потом он достает из морозильной камеры кусок индейки для Беатрис, разрывает новую упаковку кофе и ставит на плиту турку с узким горлышком.       В окно на кухне бьется мокрая ветка сирени. Леонард опять думает о возможных последствиях аукциона и чувствует, как у него каменеют плечи. Он с силой хлопает правой рукой по левому, левой — по правому и пытается их расслабить. Что может пойти не так?       Короля нельзя арестовать, и он не может быть фигурантом дела. Ни уголовного, ни гражданского, ни административного. Члена королевской семьи нельзя преследовать по делам гражданским и административным. Леонард сразу делает наметки на худшее: его вообще преследовать не за что, но даже если Король попытается — сфера административная, состава преступления нет, документы в порядке.       Король может прекратить финансирование Ассоциации.       Но арестовать счета, на которые вчера поступило больше миллиона сагарских долларов, у него нет права.       Этого хватит дней на тридцать безбедного существования — возможно, даже получится впихнуть небольшой фестиваль и выдать кому-нибудь грант. Леонард не загадывает, где он окажется через тридцать дней, но потом он придумает что-нибудь еще. Над ним всегда столько туч висит, что разбираться с проблемами исключительно по мере их поступления — единственный способ не слечь с нервным срывом.       Он засыпает в турку две чайных ложки молотого кофе, доливает до половины холодной воды из-под крана и машинально тычет на подсвеченные части сенсора. Плита начинает тихо жужжать, и Леонард, уперевшись руками в узкую длинную столешницу, запрыгивает на нее. Кто кого научил сидеть где угодно, кроме стульев — Беатрис его или он Беатрис — неизвестно.       На легальном уровне его достать нельзя, но всегда можно вытащить из рукава туз. Богом ниспосланное право Короля творить какую угодно херню и не заботиться о последствиях, например. Леонард нервно трет ладонью шею, бросает пару неуверенных взглядов на телефон, оставленный на кровати, и все-таки решается прочитать статью Падалласа.       Тишину разрывает звонок на рабочий, и Леонард, едва не падая, несется к журнальному столику. Старомодный черный телефон с проводом трезвонит еще раз, и Леонард уверен, что это один из его менеджеров пришел, наконец, в себя.       И сейчас ему вынесут приговор.       — Да, — холодно отвечает он.       — Герцог, — мурлычет Вильма. Судя по следующим звукам, она давит зевок, а потом, прикрывая трубку рукой, шипит на своего мужчину. — Не сейчас, Дани, не сейчас! Герцог, — Леонард чувствует, как Вильма расплывается в улыбке, — как ваше самочувствие этим чудесным утром?       — Графиня. Уж от кого, а от вас я звонка на рабочий не ждал.       — А я вам хотела угодить.       — Восхитительно. И чувствую я себя восхитительно.       — Герцог, какой у вас грустный голос, — Леонард оборачивается, чтобы посмотреть на кофе и прикидывает, дотянется ли до плиты телефонный провод. — Вам тоже не нравится этот мерзкий дождик?       — Да. Отвратительная погода.       — Или вы боитесь читать новости? — подначивает Вильма.       Он набирает в легкие воздуха, чтобы возразить ей, но кофейная шапка ползет вверх, и Леонард, уронив трубку на бежевый пушистый ковер, бежит назад на кухню. Кофе не выкипает, потому что он в последний момент отрывает турку от плиты. Жидкость моментально успокаивается, оставляет на ободке молотое зерно, и Леонард опять ставит турку на огонь. Шапка поднимается еще два раза, он достает из шкафа чашку и, на удачу стукнув ей о столешницу, наливает себе кофе. Телефон так и лежит на ковре, и Вильма, жутко оскорбившись на его молчание, давно должна была повесить трубку. Так что Леонард, не торопясь, подливает в кофе сливки, режет разморозившуюся индейку на куски и стуком ножа приманивает на кухню кошку.       Он садится в кресло, забрасывает ноги на журнальный столик и за провод тянет трубку к себе, чтобы не занимать линию.       — ...будет, спрашивается, делать на этой аудиенции? Просить прощения на коленях? Так и знайте, герцог, я звоню на приватную линию, потому что здесь ничего не отслеживается. Вот мое мнение и все мои новости.       — Я ценю каждое ваше слово, графиня, — говорит Леонард, не услышавший ни одного её слова. Он делает глоток слишком крепкого, на его вкус, кофе, и пытается по контексту влиться в разговор. Будет просить прощения? Речь о третьем лице. Быть не может, чтобы это был Король.       Но если может, тогда Леонард лично номинирует Падалласа на Пулитцеровскую премию. Неужели все действительно нормально? Неужели все лучше, чем нормально?       — Расскажите теперь про вас.       — Прошел вечер и ночь, — улыбается Леонард. — Большую часть времени я спал.       — А не большую? — хитро тянет Вильма. — Дани ничего не слышит, я ушла на кухню. Будут еще грандиозные тусовки, которые вы устраиваете, только чтобы поцеловать в щечку свою Дэйзи Холлуорд?       — Кого?       — Как в книжке, герцог. Знаете же? "Великий Гэтсби".       — Дэйзи Бьюкенен. И Бэзил Холлуорд, я полагаю, — усмехается он.       Глубочайшие познания Вильмы в литературе нисколько не отворачивают Леонарда от нее. Он сам не понимает, по каким критериям формирует круг общения, но если человек умудряется стать ему другом, Леонарда ничего в нем не будет бесить. Перенести всю манерность и легкомысленность Вильмы на кого-нибудь другого, и Леонарда этот кто-то за десять секунд доведет до белого каления. Но Вильма — его подруга, и он не видит в ней ничего раздражающего.       Вильма отмахивается и говорит, что хорошо, что она этих двух хотя бы знает — от Брамса и Блума такой эрудированности не дождешься. С этим Леонард спорить не может, и хотя фамилия Матса заставляет его помрачнеть, хорошего от звонка Вильмы все равно больше.       — Maivella! — напрягая связки, зовет Леонард.       Беатрис мурчит и трусцой бежит к нему, облизывая усы. Леонард хлопает ладонью по ноге, и кошка понятливо запрыгивает к нему на колени — разумеется, не потому, что Леонард так попросил. Его предложение было принято к сведению и совпало с желаниями Беатрис. Она всем видом говорит, что это для Леонарда большая честь и еще бóльшая удача.       — Maivella? Неужели леди Джессика у вас? Дайте куколке телефон! — умоляет Вильма.       — Ужасно смешно. Это Беатрис.       — Она не расцарапает трубку? Беа-Беа-Беа, кисуля, доброе утро, — Леонард подносит телефон ближе к Беатрис, и кошка возмущенно шипит. Вильма вздыхает, и он забирает трубку. — Почему я ей не нравлюсь? У нее нет вкуса?       — Без комментариев, графиня.       Вильма еще раз просит его прочитать статью и намекает, что ей очень интересно любое мероприятие, на котором она может подзаработать, даже если спустит все деньги в тот же вечер. Леонард со своей обычной вежливостью отвечает ей, еще раз благодарит за неоценимую помощь и обещает хорошенько поговорить с Беатрис.       — Чао, Ваше Высочество.       — Возмутительная фамильярность. Хорошего дня, Ваше Сиятельство.       — Дани, золотце...       Желания подслушивать, чем в свободное от работы время занимается инспектор Даниэль, у Леонарда нет, и он сбрасывает звонок. Леонард допивает кофе, ищет в себе желание позавтракать, но ничего не находит. В половину девятого Нико приносит ему газету, а Беатрис, глядя Леонарду в глаза, трется о ногу слуги. В руках у Нико, помимо газеты, забрызганный дождевой водой букет черных тюльпанов.       — Ваше Высочество, я не виноват, — оправдывается слуга, глядя на развалившуюся у его ног кошку.       — Я знаю. Новости? Аудиенция?       — Никак нет, сэр.       Нико с коротким поклоном удаляется, Леонард игнорирует попытки Беатрис задираться и, свернув газету в трубочку, опять идет на кухню. Он мог бы прочитать статью с телефона и хотя бы посмотреть на огромные кричащие заголовки, когда Нико протянул ему газету. Но ему тяжело будет узнать, что все плохо — и еще тяжелее, что все хорошо. Потому что он не привык побеждать. Вместо чтения газеты он запихивает в тостер два куска хлеба и достает из холодильника масло.       Беатрис с разбега запрыгивает на столешницу и, выпуская когти, бьет его по ладони. Леонард возмущенно вскрикивает и думает, за что его наказывают: за непрошенный разговор с Вильмой или за то, что он полчаса не может открыть статью. За первое, скорее всего. Герцогиня Ланширская не психолог и не ясновидящая.       На тыльной стороне ладони понемногу наполняются кровью три глубоких царапины и одна поверхностная. Леонард на это не обращает внимания и разворачивает газету с таким чувством, будто на него сейчас выльют ведро холодной воды. Он бегает глазами по заголовку, подзаголовку, мелкому шрифту статьи, разглядывает неприлично хорошо откадрированные фотографии и, прочитав все от первой буквы до последней, выбрасывает газету в мусорное ведро. Ему хочется, запрокинув голову, орать от счастья. Генри не может теперь и пальцем тронуть Ассоциацию — с тем же успехом можно прострелить своей репутации висок. И репутации своего кровного сына и прямого наследника.       За ночь и вечер благодарные сагарцы жертвуют десять тысяч, и Леонард, опять перемахивая через стол, набирает с рабочего телефона Катрин. Он говорит отрывисто и смотрит, как вниз по окну бегут капли.       — И вам, и вам. Выпустите заявление. Ассоциация стоит на ногах крепко, спасибо всем, кто принял участие... Бога ради, приведите это все в протокольный вид. И, — у него сладко замирает сердце, — объявите, что пожертвований больше не требуется. Порекомендуйте обратить внимание на Королевскую программу адаптации сирот.       Господи, какой же это утонченный способ взять Генри с Ричардом за шкирки и ткнуть носом в грязь.       Дорогие подданные!       Я ценю вашу любовь и поддержку. Но у меня их достаточно! Извольте уделить свое время моему недотепе-брату и его маленькому патронажу. Я подозреваю, что он сам не умеет о нем заботиться — он не я, если папочка вдруг решит, что сыну время впасть в немилость, как же ему выкарабкиваться?       С уважением и благодарностью,       Его Королевское Высочество,       принц Леонард, герцог Ланширский       Капля, на которую он ставил, соединяется с еще одной и приходит к краю окна первой. Тосты выскакивают чуть подгоревшими. Леонард, не обжигаясь, быстро достает их пальцами, а потом сует кровоточащую пульсирующую руку под кран с холодной водой.

***

      Запыхавшийся и растрепанный Нико стучится к нему в пять минут десятого: аудиенция назначена через пятнадцать минут, и он понятия не имеет, как это случилось, но ему доложили только сейчас. В руках у Нико чехол, а в чехле, вероятно, мундир с рубашкой. Леонард, не тратя времени на разборки, впускает слугу к себе в покои.       Нико не понимает, почему опоздал, но Леонард везде узнает старую-добрую пассивную агрессию. Заставлять Короля ждать — жуткое неуважение, дилетантство и вообще знак общей безответственности. Так что почему бы, — думает он, спешно застегивая рубашку, — не сообщить об аудиенции за пятнадцать минут, когда до кабинета Короля быстрым шагом добираться двадцать? Если он не опоздает, так хоть побегает. Мелочно, но его просьба жертвовать патронажу Ричарда — еще мелочнее. Потому что запоздалое приглашение хотя бы не маскируется под благие намерения.       — Ваше Высочество, — начинает Нико. Как бы там ни было, Леонарду вовремя не сообщили, а кто уж там виноват, Его Высочество разбираться не станет.       — Ну?       — Тюльпаны. Это Его Высочество просил доставить Её Милости. Леди Джессике, то есть.       — И ты никак это не прокомментировал?       — Нет, Ваше Высочество.       — И доставил?       — Так точно, сэр.       Леонард представляет себе лицо Джессики и её (вполне объяснимое) желание кого-нибудь этими цветами отхлестать. Потому что воспоминания о Джулии все еще свежи, и потому что Ричард за все пятнадцать лет, что Леонард его знает, так и не избавился от своей эмоциональной слепоты. Леонарду не хочется, чтобы Джессика волновалась, но это такой цирк, что у него сразу поднимается настроение. И превращает рвущееся наружу депрессивное нытье в здоровый цинизм.       Подумать только! Все, что нужно было делать Генри, чтобы избежать этой кампании по разрушению репутации — просто не трогать его. Его Величеству не нужно было делать вообще ничего, но Генри так не может. Леонард — не кровный сын, ненавистный сын, он всем своим видом напоминает о Виктории, а не о покойной Анне. Манера говорить, мозги, черты лица, глаза, даже волосы — несмотря на то, что мать их каждое утро выпрямляет.       Ричард — копия Анны. Леонард — копия Виктории. Он был виновен в этом пятнадцать лет назад, в том же виновен и сейчас, но раньше у Генри не было формального повода закрепить свою ненависть действиями. Леонард не знает, кто распускает слухи об отмывании денег и искать этих людей тоже не собирается. Вполне возможно, что все слухи — это две чашки чая и приватный разговор между Генри и Ричардом.       Леонард застегивает мундир и чувствует, как от раздражения его начинает потряхивать. Беатрис лезет под руку, и он жестко гладит кошку по голове, прежде чем посмотреть на часы и выйти из комнаты. Ему хочется найти какой-то волшебный способ срезать, но Леонард живет здесь пятнадцать лет и прекрасно знает, что коротких путей нет. Генри специально поселил его настолько далеко от своего кабинета и покоев, насколько это было возможно. Будь его воля — выселил бы на этаж для прислуги. Ричард после коронации, наверное, так и сделает.       Леонард бы предпочел, чтобы его сослали на север, в Ланшир.       Он не может пересилить себя, наступить на гордость и перейти на бег. Один раз он уже ждал Короля под дверью, умолял его пересмотреть свое решение, унижался, и чего ради? К Ричарду у Генри безусловная любовь, к Леонарду — безусловная ненависть. Он еще давно об этом знает, ненависть взаимна и ничего в душе Леонарда не трогает. Но нападки на Ассоциацию показывают, насколько все плохо. Мысленно Леонард радуется тому, что сегодня холодно, потому что мокрая от пота и прилипшая к спине рубашка — последнее, что ему нужно.       В девять-восемнадцать Леонард замечает напротив двери Ричарда в его вечном красном мундире, в девять-девятнадцать подходит к нему на метр и здоровается кивком.       — Как ты пунктуален, — замечает Ричард, глядя на дверь кабинета.       Леонард переводит взгляд с его сжатых челюстей на дверь, будто там и правда есть что-то интересное, и передразнивает позу Ричарда: выравнивается по стойке смирно, вздергивает подбородок и придает лицу самое суровое выражение лица, на которое способен.       — Едва успеваю оказывать тебе услуги, Ричард, — имя брата в его устах звучит как ругательство, и голова Ричарда дергается влево.       — Говоря об омерзительном, — начинает он, смотря на Леонарда в упор.       — Никто не заводил речи о Его Величестве.       — Твое чудовище разворошило мою голубятню!       — Её-то Светлость? Как любезно с её стороны.       — Еще раз, — шипит Ричард, — и я поставлю туда человека с ружьем.       — Только попробуй! — вскидывается Леонард.       Они находятся в секунде от того, чтобы друг на друга наброситься с кулаками, но перед ними открываются тяжелые двери. Леонард бормочет, что не посмеет ступить на святую землю прежде наследника престола, и Ричард, закатив глаза, шагает внутрь. Леонард отстает на пару шагов и с удивлением обнаруживает, что его мать тоже здесь. А Короля еще нет.       — Ваше Величество, — здоровается с ней Ричард.       — Ваше Высочество.       — Матушка.       — Леонард.       Леонард садится на маленький бежевый диван напротив матери и вдумчиво смотрит ей в глаза. Вряд ли Король пригласил её, чтобы сохранить какое-то подобие равного диалога — Виктория и Леонард на одной стороне, Генри и Ричард на другой. Скорее всего, Леонарду устроят публичную порку. Или попытаются, потому что мать смотрит на него со спокойным одобрением, а не доверять матери он не привык. Её одобрение отличается от приступа гнева всего лишь градусом поворота головы, и Ричард никогда не знает, в каком настроении его мачеха. У Леонарда, когда он об этом думает, на сердце тает кусок льда.       Королева не злится. В конце концов, она не имеет ничего против пса Адама Хьюза, который последние девять лет гоняет по саду ворон, оглушая придворных дам. Почему бы ей возражать против Короля Генри? Леонард жестом просит слугу налить ему чай и мысленно поражается тому, сколько всего одна женщина может изменить за два дня. Он боялся даже зайти в эту комнату — появилась Джессика, Архимеду дали рычаг, и он перевернул планету.       Если отобрать у Генри его привилегии, в нем ничего не останется. У Джессики будет её упорство, вера в лучшее в людях и диплом историка, если она его допишет. У Леонарда будут тысячи людей, которым сегодня благодаря ему живется лучше. У него будут его навыки, и он все еще будет уметь рисовать, если перестанет быть принцем. У них обоих еще некоторое время будет полное и безоговорочное одобрение народа.       Но у Генри есть только его власть. И сейчас, когда Леонард и Джессика намекают ему, насколько эта власть фантомна, Генри остается только запугивать.       Леонард пропускает тот момент, когда Король появляется в кабинете. Нужно признать, у него действительно хорошо поставлены интонации и прекрасно развит вокабуляр. Вся его ярость обрушивается на Леонарда. Ричард, несмотря на то, что его не переваривает, выглядит не торжествующим, а подавленным за компанию, Виктория смотрит на Леонарда так, будто ей отвесили пощечину, и её сын — единственный, кто в этом виноват. Сам Леонард предпочитает слушать уже известные ему вещи только в том случае, если они приятные.       Он заканчивает пересказывать очередное свое воспоминание. Боже мой, Ричард, оказывается, всегда был таким заносчивым и убежденным, что все ему обязаны уделять время и внимание. Джессика тихо устало смеется над прошлой историей, но эту игнорирует, поэтому некоторое время Леонард сидит в комфортной тишине. То есть, ему комфортно. Он надеется, что Джессике тоже.       — Американа? — спрашивает Леонард. Джессика не реагирует, и он осторожно наклоняет подбородок вперед. Голова девушки запрокидывается назад, и он едва успевает подставить ладонь, чтобы поддержать её шею. — Понятно.       Он осторожно встает, осторожно укладывает Джессику на диван и осторожно, стараясь не стучать подошвами, двигается в сторону двери. С кем угодно другим он бы потянулся, вежливо (или не очень, в зависимости от уровня симпатии) растолкал человека и указал ему на выход. Да, что-то засиделись. Да, пора закрывать галерею, всего доброго, отлично провели время, приятных снов. Сейчас Леонард набирает Нико и, не утруждаясь извинениями за звонок в нерабочее время, просит его подойти к покоям леди Джессики с запасными ключами.       Леонард выключает свет, на ощупь надевает на Джессику туфли и чувствует под пальцами мозоль. Он шарится по карманам и находит рядом с сигаретами начатую пачку пластырей: когда делишь жилплощадь с Беатрис, всегда нужно быть начеку. Леонард прилепляет пластырь Джессике на ахилл, а когда берет её на руки, думает, что она слишком легкая. Потом он думает, что из-за всей этой беготни с аукционом она не ужинала — если только идиот-Ричард ей чего-нибудь не предложил. Но идиот-Леонард тоже не предложил, кроме сигареты, и она, получается, курила на голодный желудок.       Леонарду хочется как следует вмазать себе.       Нико, несмотря на поздний час, является без опозданий, в идеально отглаженной форме, и отпирает дверь. Комната встречает их темнотой и жужжанием перегревшегося ноутбука. Когда Леонард аккуратно опускает Американу на кровать, девушка за считанные секунды находит подушку и крепко её обнимает; Леонард садится рядом с кроватью на корточки, заправляет Джессике за ухо её растрепанные светлые волосы и, помедлив еще момент, поднимается на ноги.       Леонард не мог обжить свои покои целый год. Американа проводит во дворце меньше недели, но здесь все кричит о том, что эта комната принадлежит ей: заваленное одеждой и сдвинутое к окну кресло, ноутбук на столе, чашка с ободком от кофе, бинокль, слабый запах её цитрусовых духов и ещё тысяча деталей. Под креслом Леонард находит скомканный плед с гербом королевской семьи, и у него руки чешутся все здесь сложить стопочками. Вместо этого он, стараясь не касаться пальцами ничего, кроме ткани, расстегивает пуговицу на пиджаке Джессики, снимает с нее туфли и сгружает все это в шкаф.       Он накрывает её пледом, и Джессика начинает ворочаться. Ему хочется сделать триста вещей, все одновременно и все не сейчас. Потому что для каждой из них нужно, чтобы Американа была в сознании.       На постоянной основе он хочет с ней разговаривать, играть в нарды, лениво ругаться по поводу литературы, — кое-где у них явно полярные мнения — и ругаться по поводу всего того бардака, который творится во дворце. Он хочет знать, как в Америке устроено образование, хотя он примерно представляет, что дорого, запутано и абсолютно невыносимо. Он хочет как-нибудь свести Американу с Беатрис. Он смотрит на её полустертую помаду и хочет целовать Джессику, пока у них обоих не сорвет крышу и не онемеют губы. Он хочет видеть и чувствовать, как Джессика выгибается под его губами и пальцами, хочет слушать, как сбивается её дыхание и как она стонет. Тихо, громко, сдавленно, умоляюще, требовательно, срываясь на крики. Он хочет себе расцарапанную спину, и... честно, хочет, чтобы Джессика его подъебывала почаще. Потому что у нее отлично это выходит.       Конкретно сейчас он хочет, чтобы Американа выспалась и позавтракала с утра.       — Спим, — говорит Леонард. — Мы спим.       Джессика, что удивительно, не пытается ему противоречить, и это дает ему спокойно развязать её галстук. Леонард наматывает ленту на ребро ладони, снимает зажим с гравировкой со своего галстука и скрепляет им галстук Джессики. Не потому что у него какой-то пунктик на контроле и порядке, хотя это тоже. Ему просто нужен повод, чтобы остаться здесь подольше.       Если дерево падает в лесу, и рядом нет никого, кто мог бы это услышать, издает ли дерево звук? И что происходит, если Леонард целует её в волосы, когда никто этого не может засвидетельствовать?       — Вы понимаете меня, герцог? — заканчивает Король. Леонард отрывает взгляд от своей чашки с остывшим чаем и думает, что он отлично распределил свое время: думать про Американу явно приятнее чем... То, о чем бы там ни вещал Генри. Королева выглядит раздраженной, но в целом спокойной, а Ричард сидит белый, как полотно. Судя по реакции матери, ничего, кроме этой взбучки, Леонарду не грозит — по крайней мере, в ближайшее время.       — Понимаю, Ваше Величество, — с привычной флегматичностью отвечает Леонард. Ричард его пугает — не то чтобы он когда-то всерьез заботился о самочувствии старшего брата, но это как-то совсем неправильно.       Леонард — мамин сын, Ричард — папин, и в этом ничего плохого нет. Нормально любить своих родителей, нормально искать в них поддержки и равняться на них. Но Леонард, как бы ни любил мать, признает, что она — жесткая и жестокая женщина, гораздо менее гибкая в суждениях, чем он сам. Он ей восхищается, он её любит, и он многим этой женщине обязан. Но он не может закрывать глаза на её очевидные недостатки. И это тоже нормально, у всех они есть, и Леонарда, как любящего мать человека, её пороки не раздражают. Он не спорит с ней, потому что она этого не любит, но потом тихо делает все так, как считает нужным. Попросить у матери прощения часто проще, чем убеждать её в своей правоте.       Ричард возводит мнение отца в абсолют. Он хочет быть не мудрым, а мудрым, как отец — проблема в том, что отец не мудрый от слова совсем. Ричард зависим от мнения Короля, и такие вспышки гнева его сильно подкашивают. Леонард зависим от мнения матери, но, ему хочется верить, в меньшей степени. Он разглядывает напряженную челюсть Ричарда, впившиеся в подлокотники пальцы, и на какой-то момент ему становится брата даже жаль. Король разворачивается к окну лицом, нервно машет рукой и объявляет аудиенцию оконченной. Королева, несмотря на то, что Король не может её видеть, приседает в книксене и выходит первой. Леонард следует за ней, а Ричард разрывается между тем, чтобы уйти и остаться.       Леонард заканчивает общаться с матерью в коридоре, когда за Ричардом все-таки закрывается дверь.       — Tu l'as pris avec dignité, — говорит она, и долго раздумывает, прежде чем добавить, — maivele.       Королева не любит и не умеет говорить похвал на английском или родном сагарском. Все комплименты, которые Леонард от неё получал, были сказаны по-французски — матери всегда было проще как-то абстрагироваться от чувств и поставить между ними и собой заслон из иностранного языка. Леонард знает, с каким трудом ей далось это maivele на сагарском, и в этом чувствует её поддержку. Если бы Королева узнала, что Леонард "принял это с достоинством" потому, что все это время думал о девушке, которая ему нравится, она немедленно забрала бы maivele назад.       — Merci, матушка, — отвечает Леонард. Королева кивает и снизу вверх смотрит на него. Леонард закладывает руки за спину, перекатывается с пятки на носок, и его мать понимает, что он сейчас сделает что-то неловкое. — Я безумно нервничал и забыл все, что Его Величество изволил сказать.       — Жаль, что судьба сложилась именно так, — улыбается Королева. Значит, действительно ничего важного — просто плановые метания громов и молний. — Увидимся позже, лев.       — Увидимся.       Королева идет прямо, Леонард поворачивает направо, и все, чего ему хочется — это залезть в ванну и отпраздновать победу там. Какая-то часть криков, угроз и увещеваний все-таки просочилась через его воспоминания о Джессике, и это было... Эмоционально выматывающе. Леонард слышит за спиной торопливые шаги, но своего темпа не сбавляет.       — Леонард, — он не реагирует, но когда Ричард дергает его за плечо, разворачивается и вскидывает руки. — Леонард, извинись перед ним.       — За что?       — Черт тебя дери, такое ощущение, что ты не слушал!       Леонард закусывает обе щеки, чтобы не засмеяться, и в итоге выбирает согласиться, а не спорить. Матушка его многому научила, даже если косвенно: техника, которая помогает справиться с Королевой Викторией, на Ричарде не сработать не может.       — Ричард, — Леонард крутит в воздухе кистью, совмещая все, что он видит в брате: резкие рваные движения рук, бледную кожу и сжатые зубы. — Его Величество даже не на тебя ругался. Посмотри на себя и подумай, каково мне.       — По тебе не видно.       — По мне никогда не видно. Или ты думаешь, мне очень нравилось, когда вы с Хьюзом...       — Я понял, — прерывает его Ричард. — Ты извинишься? Он желает тебе всего лучшего и пытается уберечь тебя от—       И пятое, и десятое. Естественно, Король не скажет вслух "Я ненавижу отпрыска Виктории, я ненавижу её и все, что о ней напоминает, я ненавижу видеть, как у него что-то получается и ненавижу понимать, что люди могут видеть в нем равного моему сыну — кронпринцу и наследнику по праву крови". Король скажет, что Леонард запутался, что он озлобленный и глупый, Король доведет его до исступления и истерики бесконечными придирками, а потом скажет, что Леонард мелочен, вспыльчив и плохо подготовлен к управлению.       И Ричард ему поверит.       — Я понимаю, — говорит Леонард. И даже звучит так, будто у него не вскипает кровь в венах.       — И ты извинишься?       — Конечно, — Леонард не врет, а недоговаривает. "Конечно, нет".       Ричард глубоко вдыхает, кивает и ему, кажется, сразу становится легче. Леонард изо всех сил пытается не презирать его за это, но у него не выходит.

***

      Беатрис с жуткими гортанными криками скребется в его ванную. Леонард понимает две вещи: первая — это все кошачьи хитрости и манипуляции. Герцогине Ланширской и вполовину не так плохо, как она показывает. У нее есть прекрасная лежанка, прекрасная коробка от лежанки (она, как и все кошачьи, предпочитает именно её) и, если уж на то пошло, свой туалет. Если туалет — слишком примитивно, всегда есть сад с десятками разных цветов. Вторая вещь — он спасает их обоих. Беатрис обожает пить из ванной воду, увлекается, падает кубарем вниз, едва не захлебывается и расцарапывает все в радиусе двух метров. Кошкой в воде невозможно управлять, её невозможно поймать, она паникует и наносит увечья, несовместимые с жизнью.       Беатрис пытается запугивать, умолять и шантажировать, но Леонард не поддается. Он засыпает дно огромной ванной зеленоватой солью, выкручивает на полную оба крана и методично всаживает нож в принесенные яблоки. Спустя пять минут он пытается насвистеть что-то из Брамса, понимает, что композитор для него на неопределенное время испорчен, и проворачивает нож в ране бедного яблока.       — Ранен, убит.       Все утро его голову занимала семейная драма, и времени на мысли о Джулии не оставалось. Теперь Брамс портит Леонарду все впечатление от и от фруктов, и от музыки. Это настолько возмутительно, что он решает есть яблоки назло всем преградам. Становится душно, пахнет мятной солью, и Леонард опрокидывает в ванную полбутылки пены с лимоном и медом. Потому что это хорошо сочетается с мятой — но в основном потому, что он думает про Джессику с её цитрусовыми духами.       Леонард долго в себе воспитывал умение ставить стресс на паузу, и сейчас он себе говорит, что разберется с Брамсом позже. Потому что он вымотался и, как любой вымотанный человек, по Конституции заслуживает ванну с пузырьками. Беатрис, кажется, улавливает его настроение, потому что её не слышно — проревелась и уснула, скорее всего. Леонард раздевается и на автомате складывает свои вещи в стопку, которой позавидуют мерчендайзеры в магазине одежды. И на каких-то десять минут мир решает оставить его в покое — Леонард по шею закапывается в пену, щелкает зажигалкой и поджигает сигарету. Вообще-то, он курит только когда нервничает. Но нервничает он в последнее время прилично.       Леонард расслабляется, зажимает сигарету между пальцев и, закрыв глаза, жует свои яблоки. Отдохнуть глаза не успевают: Леонард их тут же распахивает, потому что за спиной что-то скрипит, камень трется о камень, а в шкафу кто-то натыкается на стенку и шипит. Самое логичное и обоснованное, до чего Леонард додумывается — это то, что его пришли убивать. Он пытается как можно бесшумнее развернуться в ванной и стреляет глазами в большую тумбу со всей его одеждой: до телефона не дотянешься и телохранителя не вызовешь. Если Леонарда пристрелят, он отказывается быть пристреленным с голой задницей. Вообще то, что он своего киллера услышал, уже показательно — с профессионалами даже понять не успеваешь, что происходит.       Он осторожно снимает с лезвия яблоко и перехватывает нож за рукоятку. Леонард уверен, что он при желании умеет становиться абсолютно бешеным, так что в теории ему хватит кортизола на то, чтобы выскочить из ванной и всадить своему визитеру нож между ребер. Зря он на яблоках практиковался, что ли?       На практике проходит несколько минут, и вся его агрессия пропадает. Леонард сверлит глазами дверь шкафа, несколько раз смиряется со своей скорой смертью и думает, что убийство в состоянии аффекта для него (и его репутации) тоже не лучший выход. Кому и зачем его убивать, если всегда можно взять в заложники и стрясти с королевской семьи в десять раз больше, чем предлагает заказчик? Если только заказчик — не гребаный Генри. Нет. Это уже бред, Король, как бы ни хотел, его убивать не станет. Леонард просто паникует. Куда вообще здесь смотрит охрана?       Леонард решает, что поувольняет всех к чертовой матери, если магическим образом выживет. Дверь шкафа тихо скрипит, Леонард в последний раз затягивается и думает, что звезды всегда умирают молодыми. Кобейн, Принцесса Диана, Эми Уайнхаус и герцог Ланширский — плохая, что ли, компания? А потом он, рациональный и сосредоточенный, подписывает себе приговор: из шкафа выглядывают два маленьких носа, Леонард психует и швыряется в дверь ножом. Первое, что приходит ему в голову — он только что лишил себя единственного оружия. Да, бросил отлично. Нож в полете не дрожал, движение получилось плавное и отработанное. И что, блять?       Но оружие ему не требуется. Когда нож с глухим стуком врезается в дверь, из шкафа вылетает Беатрис, загребает когтями воздух и скачками несется на него. Леонард ругается, Беатрис меняет траекторию своего полета и описывает вокруг ванной несколько кругов. Одновременно с кошкой вскрикивает Джессика, и у Леонарда не остается времени на то, чтобы подумать, как она вообще здесь оказалась. Потому что он вполне мог её поранить. Они обмениваются приветствиями, и Леонард спрашивает, жива ли она. Когда оказывается, что жива, они с минуту сидят в тишине. Беатрис запрыгивает на бортик ванной, сгибает передние лапы и лакает мыльную воду.       — Не хотите выйти? — предлагает Леонард.       — Вы в меня нож бросили!       Бросил. И те несколько секунд, в которые он не знал, ранил Джессику или нет — это официально худшие секунды его жизни. Хуже того момента, когда Король отменил финансирование Ассоциации и хуже его сегодняшних криков, от которых Ричард чуть не сполз на пол без чувств. Леонард застыл, и у него сердце ухнуло куда-то вниз, и если бы оказалось, что он отрезал хотя бы прядь её волос, он собственноручно свил бы себе петлю и повесился. Но он ведь её не ранил, так?       — Бросил. Нападение — лучшая защита, — Леонард пытается посмотреть на ситуацию со стороны Джессики. Очевидно, она не пришла его убивать, но она напугана и ей неловко. — Вы разве не этим сейчас занимаетесь?       — Чем? — переспрашивает она, громко втягивая спертый воздух.       — Нападаете.       — Нет.       — Да, — улыбается Леонард, опять сползая в ванной вниз.       — ...Да. Мне очень жаль нарушать ваши личные границы, — извиняется голос из шкафа.       — Вы самый приятный нарушитель за двадцать пять лет, Американа.       Джессика довольно усмехается, и Леонард лениво протягивает руку к Беатрис. Она прижимает уши к голове и напрягается, потому что справедливо ожидает наказания за все свои преступления, но Леонард просто гладит её маленький кошачий лоб.       Эта ситуация тянет на потенциальный скандал, но Американу он рад видеть всегда. Особенно если его не собираются убивать, а её вежливо облетают все брошенные ножи. В конце концов Джессика вылезает из шкафа, придирчиво осматривает нож и, уперевшись другой рукой в дверь, вытаскивает его. Пальцем она трогает получившуюся вмятину, и Леонард фыркает от смеха. Это, в отличие от него, безумно интересные и важные детали.       — Меня больше всего смущает, что вы моетесь в бассейне, — говорит Джессика, наконец разворачиваясь к нему лицом. В этой водолазке ей станет душно примерно... Пять минут назад.       — Согласен. Я не вижу больше абсолютно ничего смущающего. Попросить архитекторов, чтобы они сдвинули стены?       Леонард сдерживает улыбку и продолжает чесать кошку за ушами, Джессика складывает руки на груди и стучит подошвой по мрамору. Все куда как менее неловко, чем могло бы быть, но все равно неловко. Леонард с интересом осматривает её пучок (мелкие выбившиеся пряди от влажности вьются), её уставшие глаза, и любое желание читать ей нотации пропадает.       — Присаживайтесь, Американа, — он смотрит на свои колени, скрытые под пеной, и Джессика наполовину смущенно, наполовину возмущенно фыркает. Потом Леонард машет рукой в сторону одной-единственной тумбы, на которой лежат его вещи. — Можете подвинуть, она легкая. Насчет одежды не беспокойтесь, бросайте на пол... Ничего необычного для вас в этом не будет.       — Давайте, издевайтесь над бедной женщиной, — усмехается Джессика. Если ей нравится, Леонард просто не имеет права переходить на формальности.       Она едва не опрокидывает деревянную тумбу, и одежда съезжает с неё, как была, ровной стопкой. Джессика подтаскивает тумбу ближе к ванной, прикидывает на глаз расстояние до Леонарда — получается около метра — и садится на неё по-турецки. Они опять молчат, и Джессика внимательно читает этикетку на флаконе с пеной для ванн.       Джессика спрашивает, как так вышло, что она проснулась у себя. Леонард спрашивает, завтракала ли она сегодня и как себя чувствует её мозоль, и Джессику прорывает — её голос почти не меняется, но Леонард чувствует, насколько ей здесь все кажется диким. На неё все давит, ей нужно, чтобы плохих парней, как в голливудском фильме, немедленно наказали, а еще у нее моральное табу на празднование Дня Независимости, потому что Джулия лежит в больнице. А ей нужен этот чертов День Независимости. Леонард говорит, что кому-нибудь в мире всегда плохо, и, судя по её логике, нельзя есть торты и пускать фейерверки, пока не решен вопрос с голодом в странах третьего мира. Совесть Джессики, естественно, не успокаивается.       — Американа, я не буду вам говорить ни во что не ввязываться и спокойно пить Маргариту, но—       — Но что? Про традиции и местные ценности я уже в курсе, и меня это не—       — Нет.       Джессика пытается возмутиться тем, что Леонард её перебивает, но секунду назад она сделала то же самое. Поэтому она скептически смотрит на него и сжимает губы в линию.       — Если вы собрались проводить монархии ребрендинг, — вздыхает Леонард, сдувая с руки пену, — нельзя хвататься за все разом. Потому что вы надорветесь и в итоге ничего не сделаете. Видит бог, в стороне вы не можете оставаться — не оставайтесь. Но дело с покушением на убийство за одну ночь обычно не решается, и если вы все это время будете терзаться, то уедете на скорой, maivella.       — Потому что?       — Нервный срыв. И я лично прибью вас, Американа, если вы не постараетесь расслабиться.       Джессика кивает и принимает это к сведению. Почти сразу с неудобной тяжелой темы речь переходит на Ричарда с его тюльпанами, и Леонард, закатив глаза, зажимает нос и прячет голову под воду. Джессика закатывает глаза, закатывает рукав до локтя и мягко тянет его за мокрые волосы. Потом она вытирает руку об джинсы, лопает пальцем остатки лимонной пены и, судя по виду, хочет начать очередную пламенную речь. Но передумывает. Вместо этого Джессика смотрит на Беатрис, и кошка медленно ей моргает.       — Как ваше утро?       — Сносно, — булькает Леонард. — Полотенца, если что, в шкафу. Хорошая новость в том, что легально с Ассоциацией все отлично.       — А плохая?       — Пострадали мои барабанные перепонки.       Последнее, чего он сейчас хочет — это лишиться Джессики. Но королевская жизнь это трудно и нервно. Нет, от идеальных каникул здесь не только фасад. Да, здесь все еще можно расслабиться, это все еще потрясающе красиво, интригующе и интересно — но только в том случае, если отбросить комплекс спасительницы. Леонард рассматривает мокрые джинсы Джессики и думает, что для неё это больше похоже на сделку с совестью. Но если в данный момент нет способов ничего исправить, зачем себя мучить? Если после десяти отвратительных дней выдается хотя бы один хороший, зачем портить его ненужными терзаниями? Джессика явно думает по-другому.       — Нет желания обменять билет домой на дату пораньше?       Он смотрит на неё с тех пор, как швырнул нож в дверь шкафа, но сейчас отворачивается, впивается пальцами Беатрис в холку и придирчиво разглядывает кошкины уши.       — Ни малейшего.       Беатрис зевает, Леонард по привычке сует ей палец в рот и понятия не имеет о том, что Джессика смотрит на него в упор.