Ребрендинг

5 июля. День седьмой

      Ночью Леонарду ни с того ни с сего становится жарко. Ресницы задаются целью навсегда залепить ему глаза, но он жмурится и с усилием их распахивает. Во рту настолько сухо, что язык липнет к нёбу. В плечо больно врезается полароид. Леонард давит зевок (уши моментально закладывает), сглатывает (уши откладывает) и растирает острый след, оставленный на спине фотоаппаратом.       Как минимум бесконечность он борется с желанием позвонить Йоргену и сказать, чтобы он принес ему с другого конца покоев воды. За всю жизнь у Леонарда было бессчетное количество телохранителей — большую часть из них он, тестируя границы дозволенного, довёл до нервных срывов и отправил на лечение в психиатрические клиники. Но год назад появился Йорген. Два Леонарда в ширину, полтора в высоту. Отдельно Королеву Викторию — да, она настояла на том, чтобы выбирать телохранителя вместе с сыном — возмутили волосы мужчины. В требованиях к дресс-коду и внешнему виду черным типографским шрифтом было написано, что стрижка должна быть короткой и аккуратной. Йорген же раз в месяц (или, что вероятнее, раз в год) заплетал до макушки три плотных светлых косички, а остаток завязывал в пучок. Судя по тому, какими растрепанными были косы на момент собеседования, Йорген с ними и спал, и мылся, и на войну ходил.       Её Величество указала мужчине на выход, как только он открыл дверь. Одновременно с этим Леонард объявил собеседования закрытыми и сказал, что своего телохранителя уже нашел.       Вдобавок ко всем очевидным достоинствам, Йорген был родом из Германии и ни слова не знал по-английски. Леонард объяснялся с ним короткими фразами на немецком, но подозревал, что Йорген просто притворяется, чтобы ни с кем не разговаривать. Потому что если Леонарду что-то было нужно, телохранитель волшебным образом начинал понимать и английский, и сагарский.       За прошедшие полгода они обменялись друг с другом приблизительно двадцатью словами. Надо ли говорить, что Леонард от своего телохранителя был в восторге? Периодически он развлекался тем, что вырывал из блокнота лист, чертил на нем колонки и с удовольствием заполнял таблицу.       Отвратительность / Хьюз: 100, Йорген: 0       Алкоголизм / Хьюз: терминальная стадия, Йорген: ?       Профессионализм / Хьюз: -100, пил в борделе, когда должен был сопровождать Ричарда. Йорген: 20?       Леонарда очень подкупало, что о Йоргене никому ничего не было известно. Он не создавал проблем, его никогда не было видно, и Леонард иногда умудрялся забыть о его существовании. Бесценное качество, если твой прямой работодатель зациклен на личном пространстве. Леонард не назвал бы Йоргена своим другом, но как сотрудник он был незаменим. Его телохранитель за год работы так и не узнал, как выглядит комната Леонарда, и рушить это похмельными мольбами о стакане воды было бы просто кощунственно.       Следующий кандидат на роль подателя воды — кто-нибудь из слуг. Но у Леонарда по всей комнате валяются коробки, с ужасающей скоростью заветривается на столе чизкейк, и за милю пахнет женскими цитрусовыми духами. Связать это с четвертым июля, уже часов пять как закончившимся, труда не составит. Танцы на открытии карнавала невест, аукцион, то, что Джессика спокойно к нему в спальню заходит... Рано или поздно станет очевидно, что кронпринца не то что с пьедестала спихивают. Его изначально туда не пускают. Учитывая то, что наследнику престола в срочном порядке требуется жена, а Ричарда за ненадобностью не научили принимать отказы, Леонарду начнут со всех сторон капать на мозги. Нужно ему это? Нет, конечно. Он и так зашивается. То есть, они с Джессикой все успешно решили, но Леонарда устраивает только полное отсутствие проблем. Он слишком помешан на контроле, чтобы спокойно есть фрукты, когда что-то идет не так.       А рисовать, есть фрукты и спокойно заниматься своей работой это, в сущности, смысл его существования. Выбирать ему особо не из чего: либо так, либо жизнь, которую ведет королевская семья. А от неё Леонард в ужасе.       Королю Генри шестьдесят. У него рак печени, половины волос нет, а те, что остались, сплошь седые.       Королеве... Вечно восемнадцать. Из глубокой любви и еще более глубокого почтения Леонард не может сказать по-другому. В отличие от Генри, у неё темные густые волосы — но исключительно благодаря парикмахерам и колористам, которые раз в две недели закрашивают отросшие корни. При этом генетика у матери потрясающая. Она ни за что не постарела бы так скоро, если бы в тридцать пять лет не перестала быть Оливией и не стала Викторией.       Дальше — больше. Его Высочеству принцу Ричарду, герцогу Эльштедскому, всего двадцать семь. До поры до времени его спасает то, что он блондин, но если подойти к нему поближе, серебрящихся висков не заметить нельзя. Леонард с первого дня во дворце находится в тени своего брата. Он всегда достаточно близко, чтобы все видеть и понимать, и никогда — чтобы дотянуться до Ричарда. Ни физически, ни метафорически.       Леонарда и Джессику от королевской семьи отличает то, что они оба здесь немножко чужие. Джессика добирается до значения "немножко" за неделю, Леонард не может переступить через этот порог уже пятнадцать лет, но одно их объединяет. Они не седеют в двадцать пять.       Это самое отсутствие седых волос удерживает Леонарда от того, чтобы уйти в отрыв. Сраные Эльштеды держат престол чуть ли не с пятнадцатого века, и им надо Леонарда поблагодарить за то, что он не пытается играть в героя. Он эгоист, который ставит свои интересы выше интересов короны, но притворяться, что он ничего не хочет менять — это пик лицемерия. Любой сантехник, пьющий на кухне портвейн, хочет. Разница только в том, что большая часть идей Леонарда стопроцентно выстрелит, и обществу это пойдет на пользу.       Так что, будем честными, если бы Леонард хотел узурпировать трон, он бы это сделал с легкостью. Ему потребовалось два дня на то, чтобы стать в глазах народа героем и подорвать авторитет Короля. При этом все, чего Леонард хотел, это беспрепятственно заниматься своими делами. Уничтожение репутации своего отчима — даже близко не его цель, и если бы он ей задался...       Леонард себе говорит, что не задастся.       Но это такой абсурд. Генри мог бы решить острый кризис своей паранойи десятками других способов. Он мог бы поговорить с Леонардом еще раз, мог бы наплевать на rex non potest peccare, провести независимое расследование или нанять частного детектива. Леонард бы жутко разозлился, разбил бы пару ваз, и в итоге успокоился. Потому что денег он не отмывает, Ассоциация чиста, и он может продолжать читать книги, пить вино и развивать свои проекты. Леонард вполне может перетерпеть пять минут унижений, если за ними последует безмятежная расслабленная жизнь. Но Генри не хотел его унизить, он хотел его уничтожить. Что Леонарду оставалось делать? Не уничтожать в ответ?       Он не вредит никому целенаправленно: его ненависть к обоим Эльштедам в той же степени огромна, в какой пассивна. Лишать их власти — значит, лишать себя спокойствия. Но когда его вынуждают, Леонард портит кровь всем причастным. И он бы соврал себе, если бы сказал, что не наслаждается этим — абсолютно искренне и даже где-то по-детски. Леонард говорит себе, что ему не нужна корона. Но, черт подери, он не криптид и не городская легенда, с ним обращаться — проще простого. Или оставить в покое, или мириться с последствиями. Каким Ричард будет королем, если за пятнадцать лет до него не дошло очевидное? Если он не видит, что не нужен Джессике? Если он сознательно выбирает не понимать людей?       Леонард не криптид. Он человек, и он мамин маленький контрол-фрик, жизнь которого вращается вокруг Ассоциации, и он не может не думать о бесконечных "если бы". Что, если бы не Ричард называл его найденышем, а он Ричарда? Что, если бы Леонарда учили с детства тому, что "нет" — значит "старайся сильнее"? Что, если бы его жизнь вращалась не вокруг маленького аккуратного проекта, а вокруг огромного и в любую секунду грозящего развалиться?       Каждую чертову ночь он думает об этом, вместо того чтобы спать.       Леонард изо всех сил убеждает себя, что невмешательство — лучшее, что он может сделать. Но он знает, что врет сам себе, потому что для человека, которому не нужна корона, у него слишком тщательно выстроены планы.       Он знает, что не стал брать себе коронационное имя. Он был бы женат. Он бы отучил свою жену от перфекционизма и заставил её перестать принимать все близко к сердцу. Он бы подписывал непопулярные, но правильные законы. Он бы выкосил с корнями всю лаванду в королевском саду и засадил целое поле подсолнухами, которые так ненавидит Ричард. Он никогда не перестал бы рисовать. Он постарался бы курить поменьше, чтобы не умереть от стресса и рака легких. Потому что если бы Леонард стал королем, то исключительно с любящей его женщиной — и ему не хотелось бы, чтобы она бросала ему землю на гроб.       Возможно, он не страдал бы так, как страдают эти трое. Но он не может рисковать — у Ричарда есть долг перед родиной, который стопроцентно сделает его несчастным. У Леонарда долга нет, зато есть хотя бы иллюзия свободы. Он либо сохранит её, либо добровольно подпишется на то, что может оказаться каторжными работами. Леонард думает о своей больной голове, воде и Йоргене, о Ричарде и Джессике, о короне и своей спокойной жизни. Заснуть ему больше не удается.       Но это нормально. Он никогда не спит больше семи часов.

***

      К восьми утра у Леонарда все так же болит голова, и он выбирает работать из кровати, потому что может себе это позволить. Когда он подключает в ноль разряженный ноутбук к сети, первым делом открывается Нетфликс.       Джессика. Джессика везде.       Она переворачивает королевский дворец с ног на голову, и если Леонард её знает, — а он позволяет себе эту лестную мысль — то сегодня она опять во что-нибудь ввяжется. Так что дела желательно закончить пораньше. Дункан больше не нарушает правил этикета, и лишних уведомлений на мобильнике Леонарда не появляется. Он проверяет почту, изучает сводные таблицы в Экселе, пишет ответы, в которых никогда не ставит восклицательных знаков... И все это так рутинно. Это ему знакомо. Это ему действительно нужно — а если он, Боже упаси, взойдет на престол, то не сможет уделять Ассоциации столько времени, сколько она заслуживает.       Три часа назад он был все ещё пьян после вина и после Джессики. Естественно, ему в голову лезла всякая гадость. В попытках хотя бы сегодня поставить на этом точку Леонард по-пластунски ползет к краю кровати, достает из тумбочки пачку сигарет и коробок спичек. Обычно он пользуется зажигалкой, но она... Точно где-то в комнате, но вне зоны досягаемости.       В комнате душно, и Леонард открывает окно. Ливень перестал, гравийные дорожки подтоплены, на гранитных блестят лужи, а в сад выдвигается бригада садовников в резиновых сапогах. Леонард высовывается из окна по пояс, чиркает спичкой о коробок и смотрит, как она горит. Когда пламя подползает к самым ногтям, он, опомнившись, трясет головой и бросает спичку вниз. Обугленная палочка приземляется на бледно-розовый цветок, и Леонарду почему-то становится стыдно.       Он подтаскивает к подоконнику пепельницу, подпаливает сигарету и затягивается. Живот моментально сводит, а голове становится легко и приятно. Курить на голодный желудок — все-таки не лучшая идея, особенно учитывая то, что он ночью обещал себе не умереть от рака. Но это были наметки на королевскую жизнь, Леонард же принцем был, принцем является и принцем умрет. Не то чтобы Сагару нужны были его легкие.       Здоровье будущего суверена — напротив, прямой интерес монархии. Поэтому когда Ричард просыпается, ему замеряют пульс, он тридцать раз приседает, двадцать — отжимается и качает пресс, а потом пульс замеряют ещё раз. Врач, который осматривал еще Короля Генри, вносит в толстую тетрадь данные: частота сердечных сокращений до/во время/после, насыщение легких кислородом, давление. Всегда самую малость ниже нормы. У Ричарда, сколько Леонард его помнит, гипотония. Он это знает, потому что с десяти до двенадцати лет у него был кошмарный период.       В прямом смысле. В новом холодном доме Леонарда мучали кошмары, и кронпринцу пришлось поставить в покоях еще одну кровать. Они друг друга на дух не переносили, но спать одному было совершенно невозможно. Доходило до того, что Леонард выключался за партой на уроках геометрии.       Ричард так хотел его выселить из своей комнаты и так бесил ремарками про маленьких пугливых мальчиков, что Леонарду в конце концов это надоело. В один прекрасный вечер он закатал рукава большой ему пижамы, сел на край кровати Ричарда и стал ждать. Ричард под ночником читал "Кентервильское привидение" — специально, чтобы позлить, потому что Леонарду везде чудились призраки.       Леонард картинно уставился на свои руки, сцепленные в замок, и сказал, что раз Ричард — будущий Король, значит, он главнее всех монстров. Раз Ричард здесь, до Леонарда тоже никто не доберется. Ему было десять, и он старательно отворачивался, чтобы его не стошнило от таких соплей. Леонард был уверен, что такая грубая лесть не сработает, но она сработала, и еще два года он спал спокойно. Потом кошмары прекратились, и он переехал, к великому счастью Ричарда, в свои нынешние покои.       Так или иначе, Ричарду тоже когда-то было тринадцать. И его уже тогда каждое утро обследовали. Леонард сидел, свесив ноги с кровати, и наблюдал за этим. Если он просил, медсестра и ему замеряла давление: рука была слишком тонкая, и тонометр всегда грозился с неё свалиться. Тогда Леонарду казалось, будто ему каждый раз раскрывают какой-то секрет. Он не видит своего сердца и большую часть времени его не чувствует, но кто-то снаружи может выкрасть эту информацию и сказать, что у него внутри. Леонард считал, что это жутко интересно.       Сейчас он думает, что это просто жутко. Леонард, насколько это было в его силах, отказался от врачей — раз в три месяца все равно приходится проходить стандартные тесты, но его хотя бы не мониторят, как лабораторную крысу. Ричарду, наверное, на это наплевать. Ему бы даже некомфортно было не знать, с какой скоростью восстанавливается его пульс.       — Лео. Лео!       — Я сто раз тебе говорил, что ты не можешь меня так называть.       Ричард смотрит на него снизу вверх, уперевшись ладонями в колени. Мокрый лоб, серый спортивный костюм (не слишком дорогой, чтобы папарацци в случае чего не возмущались), и кроссовки. Ричард бегает по утрам, Леонард по утрам курит. Он с удовольствием делает ещё одну затяжку и, вытягивая руку вперед, пытается стряхнуть пепел Ричарду на голову. Он проворно отскакивает назад, подносит пальцы к губам, а потом делает вид, что бросает сигарету на землю и топчет её носком кроссовка.       — Нет.       — От тебя несет, как от пепельницы, Лео, — замечает Ричард.       — Что угодно, чтобы тебя отпугнуть.       Леонард выпускает дым через нос — это смотрится пафосно, но это ужасная ошибка. Ему так жжет ноздри, что хочется разрыдаться. Ричард, несмотря на то, что от утренних пробежек явно страдает, выглядит довольным. Мимо Ричарда, стараясь обойти его по дуге, семенит девочка в униформе горничной. Он это замечает, ловит её взгляд, и девочка нервно приседает в книксене.       — Доброе утро, Ваше Высочество. Доброе утро, Ваше Высочество, — повторяет она, смотря уже вверх, на Леонарда.       — Я не видел тебя раньше, — говорит Ричард.       Девочка с готовностью рапортует, что она новенькая и работает во дворце всего две недели. На вид ей больше восемнадцати не дашь. Леонард, улыбаясь, качает головой: веснушки, карие глаза, медовые кудряшки, затянутые в хвост на затылке — как она в это змеиное гнездо умудрилась затесаться? От Ричарда девочка явно в восторге, но немного его боится, а Леонарда просто боится. Собственно, ничего нового.       — Почему бы тебе не сказать, возлюбленный брат, как юная леди похожа на первоцвет? Или, может, на лилейник, — усмехается Леонард. Ричард говорит служанке, что не смеет больше задерживать её, она доходит до поворота твердым шагом, а потом срывается с места и бежит во дворец.       — Знаешь, на кого ты похож, Лео?       — На человека, который умеет делать комплименты, не связанные с цветами?       — На венерину мухоловку. Не опаздывай сегодня.       — Еще, — Леонард сдвигает двумя пальцами манжет и смотрит на часы, — еще четыре часа. Справлюсь уж.       Ричард кивает ему, проверяет время и, салютуя дворецкому, убегает. Еще круг вокруг дворца, наверное. Леонард давит фильтр о стекло пепельницы и смотрит Ричарду вслед. Даже если бы во дворце не появилась Джессика, и даже если бы у Леонарда не было токсичных отношений с короной, они бы с Ричардом не смогли поладить.       Потому что Леонард уже пятнадцать лет повторяет, что ненавидит, когда он называет его "Лео".

***

      Леонард только-только успевает докурить и порезать Беатрис индейку, как в дверь опасливо стучатся. Кошка пользуется этим, чтобы запрыгнуть на стол и тщательно обнюхать чизкейк: у неё на это была вся ночь, но кому интересно нарушать правила, когда никто этого не видит? Леонард щурится и пытается выработать стратегию. Сладкое и жирное Беатрис нельзя, но если он попытается отобрать чизкейк, она из вредности съест его целиком. Поэтому Леонард идет кошке на уступки, чайной ложкой подцепляет подтаявший сливочный сыр и сует его Беатрис под нос.       Она осторожно облизывает ложку, находит все это ниже своего достоинства и оставляет чизкейк в покое. В дверь стучатся еще раз, и шерсть на спине кошки собирается гармошкой. Беатрис прижимает уши к голове и боком крадется к двери, чтобы неожиданно прыгнуть незваному гостю на спину. Для Леонарда это значит, что пришел не Нико. Он спешно роется в шкафу в поисках халата, набрасывает его поверх мятой рубашки и брюк, в которых собирался пойти к Джессике на вечеринку, и завязывает пояс.       — Войдите.       Йорген открывает дверь и принимает на себя удар. Беатрис, растопырив лапы, как белка-летяга, бросается ему на грудь. Йорген невозмутимо подхватывает кошку под передние лапы, она брыкается задними, и Йорген опускает животное на пол. Пока Беатрис отвлекается на него, в спальню протискивается та самая маленькая служанка.       — Danke, — кивает Леонард. Йорген невыразительно косится на кошку, выходит и, судя по глухому стуку, прислоняется спиной к двери.       — Ваше Высочество, — белея от ужаса, здоровается горничная.       Бессмысленной и беспощадной ярости Беатрис требуется выход, и она, стуча себя по бокам хвостом, кружит вокруг бедной девочки. Леонард хлопает себя по бедру, и кошка неохотно замирает. Когда он нетерпеливо хлопает еще раз, Беатрис-таки отходит в сторону. Все еще глядя служанке в глаза, она падает на пол и начинает агрессивно вылизываться.       — Психологические пытки, — хмыкает Леонард. Девочка нервно и зажато смеется. — Что-то случилось с Нико?       — Простуда, Ваше Высочество. Её Величество просила передать, что приглашает вас на завтрак. В девять утра, Ваше Высочество.       За полторы минуты девочка трижды повторяет "Ваше Высочество", и Леонард больше не может её мучить. Он зовет к себе Беатрис, хватает кошку на руки, как младенца, и кивает на дверь. Служанка кланяется глубже положенного, дергает за ручку и не может выйти: Йорген своим весом блокирует выход. Когда он наконец отходит в сторону, девочка близка к нервному срыву. Леонард вдогонку советует ей не волноваться так, и горничная, в четвертый раз назвав его Высочеством, обещает постараться.       Что ж. Кажется, дорогая Mamá прознала, как он питается, и решила лично накормить его овсянкой. Он надевает свой любимый полосатый свитер, крутит на пальце кольцо с ключами и спрашивает, пойдет ли Беатрис к Королеве Виктории в гости. Собаки всегда понимают, когда их зовут гулять, и Беатрис в ответ на имя тоже с готовностью бежит к двери. В коридоре Йорген вопросительно смотрит на Леонарда, он коротко мотает головой, и телохранитель, кивая, остается на месте.       В последний раз Леонард завтракал с матерью две недели назад. Обычно они встречались несколько раз в месяц, мать ела малиновый сорбет, и они говорили вещи, за которые их обоих обвинили бы в государственной измене. Это было замечательно, и Леонард с каждым разом все больше понимал, где берет начало клубок его психологических заморочек. Помимо прочего, всегда сдержанная на людях Королева восхитительно ругалась на своего мужа и той же ложечкой, которой ела мороженое, пыталась пробурить в голове Леонарда дырку. Каждый завтрак сводился к одному и тому же. Леонард прощал матери то, что она пыталась им управлять, мать прощала то, что Леонард не сдавался, и обоих это устраивало. Несдвижимый предмет встречался с непреодолимой силой, и оба боролись друг с другом, периодически прерываясь на тосты и яйца Бенедикт.       У Леонарда две ноги, но они очень длинные. У Беатрис целых четыре лапки, но они очень маленькие. Она бежит за ним быстрыми крохотными шажками и едва поспевает. Когда Леонард наконец доходит до двери, ведущей на веранду, высоко поднятый хвост кошки начинает восторженно подрагивать. Слуга церемонно здоровается с принцем, бросает подозрительный взгляд на Беатрис, и провожает обоих на открытый балкон.       — Ваше Величество, Его Высочество, герцог...       Леонард подхватывает кошку на руки. Её передние лапы лежат у него на левом плече, а под задние он её заботливо поддерживает. Пока слуга перечисляет титулы с такой важностью, будто ошибка ему будет стоить жизни, Леонард высовывается из-за его плеча и притворяется, что сейчас захрапит. Королева сохраняет невозмутимое выражение лица, но уголки её губ еле заметно дергаются вверх.       На балконе прохладно, у Леонарда в животе урчит, и он хищным взглядом выбирает, что бы ему съесть. Мама, конечно, станет настаивать на овсянке, поэтому ему надо будет потянуть тосты или яичницу до тех пор, пока каша не остынет и не превратится в несъедобный клейстер.       Перед встречами с ней Леонард всегда немножко волнуется. Но это хорошее волнение — и оно становится ещё лучше, когда Леонард понимает, что аудиенция неофициальная. Её Величество сидит в кресле-качалке, а её узкие плечи замотаны в огромный синий плед. Ноги Королевы Виктории самую малость не достают до пола, и Леонард прикидывает, выше она Джессики или нет. В итоге решает, что нет. Они обе очень маленькие и очень воинственные. Если им вдруг случится встретиться, они явно не оставят друг друга равнодушными. Либо Джессика влюбит в себя Королеву с первого взгляда, либо... Об альтернативах Леонард решает не задумываться. Если он решит их познакомить, то пропишет план из двадцати шагов для каждой из вовлеченных сторон. Включая себя.       Слуга наконец-то откланивается, Леонард подходит к матери и опускает кошку ей на колени. Беатрис сворачивается клубочком, тарахтит и сладко жмурится. Королева благосклонно гладит её крошечный лоб и протягивает Леонарду свободную руку.       — Матушка, — Леонард довольно улыбается, сжимает её пальцы и оставляет сухой вежливый поцелуй на щеке.       — Ты опять курил свои жуткие сигареты?       Леонард раздраженно ворчит, падает в соседнее кресло, и от его веса оно качается назад. Королева испытующе смотрит на него серо-зелеными глазами, и Леонард ищет поддержки хотя бы в Беатрис. Не слишком надеясь на то, что кошка переметнется на его сторону, он хлопает себя по ноге. У мерзавки даже уши не дергаются.       — И ты, Брут. Курил, — признается Леонард.       — Ты должен быть здоровым.       — Ричард должен. Я могу, если мне вдруг захочется.       Королева хмыкает почти оскорбленно.       — Пожалуйста, Mamá, — выдыхает Леонард. — Я даже не завтракал, оставь экзекуции на потом.       — Никаких экзекуций нет. Ты курил и не завтракал?!       Уклоняясь от ответа, Леонард разламывает тост пополам и запихивает его себе в рот. Её Величество строго наблюдает за тем, как он жует хлеб, и хлопает его по руке, когда он тянется к яичнице.       — Ты заслужил?       — Мне двадцать пять!       Это не имеет никакого значения. Ни возраст, ни титулы, ни то, что он выставляет нынешнего суверена клоуном-тираном не могут перевесить его основную должность. Он сын, которого мама спалила с сигаретами, и его жестоко за это наказывают. Леонард разливает по чашкам кофе, режет апельсины и в качестве взятки двигает к матери вазочку с сорбетом. Это не помогает, и в конце концов он все равно пораженчески давится кашей. Королева хитро улыбается и вслух радуется тому, какая сегодня потрясающая погода.       — Восхитительная, — соглашается Леонард, глядя на неумолимо остывающую яичницу. И Королева, и кошка искренне радуются его страданиям. Это что-то вроде неписаных этикетных правил. Он вполне может есть то, что ему нравится, но овсянка, во-первых, это правда полезно. Во-вторых, если мать это хоть немного веселит, тогда Леонард готов пойти на такие жертвы. В-третьих, они постоянно играют в поддавки. Если Леонард помучится сейчас, потом ему, возможно, что-нибудь сойдет с рук.       — Ты знаешь, как я люблю гулять по утрам в саду.       — Знаю.       — В одиночестве. Одиночество — это мой любимый аспект прогулки.       Леонард напрягается и старается жевать овсянку потише. Не услышав комментариев, Королева продолжает.       — Представь себе моё удивление, когда на меня, прошу простить, налетела невеста Его Высочества. Моего пасынка, — добавляет Виктория.       Хорошо. Спланировать и отрепетировать их знакомство Леонарду не удается. Это само по себе кошмарно, но еще больше Леонарду не нравится, что мать находит нужным уточнить. В глазах общества Джессика должна оставаться невестой Ричарда, но надеяться на то, что от Королевы хоть что-то ускользнет — это... По меньшей мере недальновидно. Леонард это признает. Он старается себя ничем не выдать, беспечно вздыхает и ставит на небольшой серебряный поднос кофейник, пустую чашку и вазочку с пломбиром. Пока мать говорит, он вмешивает в кофе мороженое, и Королева, не выдерживая таких извращений, смотрит поверх его головы.       — Это было приятное знакомство? — осторожно спрашивает Леонард. Королева наносит шарику сорбета фатальное ранение, и это служит Леонарду недвусмысленным ответом.       — Леди надела на прогулку, — она сдержанно выдыхает через нос, — джинсы.       — Какой ужас, — иронично улыбается Леонард.       — И изволила довести волосы до состояния соломы и выкрасить их в жуткий белый цвет. Ты знаешь, как я отношусь к краске для волос.       Очень противоречиво. Каждые две недели красится в натуральный цвет, и при этом считает, что осветлить волосы для женщины — это все равно что сделать зеленый ирокез. Восьмой и девятый смертные грехи. Вслух Леонард об этом не говорит, как и о том, что у Джессики, вообще-то, довольно хорошее окрашивание. Потому что ему еще не надоело жить на этой бренной земле.       — Далее.       — Как? Есть еще и "далее"? Джинсы и крашеные волосы. Просто преступление, что её до сих пор не изгнали, матушка.       Виктория сообщает, что леди выглядела совершенно растрепанной, у неё были дикие глаза, и она никак не могла сдержаться от того, чтобы поминутно щелкать пальцами. У Королевы на этой почве развилась мигрень, и остаток дня ей придется провести в кровати. Леонард заметно хмурится, и ему нестерпимо хочется куснуть себя за ноготь. Подлокотник кресла плохо отполирован, и Леонард с силой проводит по нему костяшкой. В ладонь, только вчера раненную кошкой, впивается заноза, и руку жжет слабой надоедливой болью.       По крайней мере, он не грызет ногти. Куда ведет мать в отношении Джессики, ему непонятно. Она не говорит ничего хорошего, но при этом выглядит довольной — даже веселой. И это очень тревожные новости.       О Джулии Королева отзывается как о грубиянке, неприспособленной к тому, чтобы вести дела своей семьи. Когда Леонард пришел к матери, чтобы поговорить про Ассоциацию, он упомянул, что Джулия сверзилась с Вампира и сломала обе ноги. Виктория первым делом спросила, целы ли руки. Правая была цела, и Королева сказала, что это хорошо — слава богу, Джулии ничто не помешает держать ложку и дальше проедать "Сагарскую сталь".       О графине Рашшской Королева до поры до времени не говорила ничего. Но потом оказалось, что леди Валлин — всего лишь подруга Леонарда, и замуж за него не собирается. Тогда Виктория начала напоминать, что Вильма за всю жизнь прочитала три книги, и все они были выпущены "Космополитеном".       Леонард уверен, что его мать просто ненавидит женщин. Он не одобряет, но привык: после сорока лет люди не меняются, и пытаться их переубедить — себе дороже. Для Джессики Королева почему-то делает исключение. Леонард не привык и не одобряет, потому что это явно неспроста. На него сегодня свалится что-то ужасное.       Потому что его мать себя так никогда не ведет. Она ненавидит американцев, которых поголовно считает или расистами, или диабетиками с ожирением. Она резче реагирует на нарушения дресс-кода, и обычно простым возмущенным выдохом дело не заканчивается. Она не покровительствует девушкам Ричарда.       ...Ричарда.       Разумеется. Все разом встает на свои места. Потому что, какими бы непомерно высокими ни были требования Виктории к женщинам, у нее нет абсолютно никаких претензий к тем, кто помогает ей добиться своего. Сознательно они это делают или нет, значения не имеет.       — Леди изволила поделиться со мной секретом. Между нами, девочками, — скромно улыбается Виктория.       — Предпочту не врываться в женский круг.       — Не могу сдержаться. Леди Джессика cтолкнулась... С досадной проблемой. Она посчитала, что в некоторых вопросах мужское мнение и вмешательство бывает слишком грубым, а я так вовремя оказалась рядом.       — И? — сквозь зубы цедит Леонард.       — Разумеется, я согласилась с этой мыслью. Наивная душа верит в женскую солидарность. Мне кажется, она, — Королева оглядывается по сторонам и, как самое позорное ругательство, шепчет последнее слово, — либералка.       — Я это прекрасно знаю. И почему ты, дорогая Mamá, не разубедила её в том, что у тебя можно искать помощи?       — Зачем? Леди меня заинтриговала. Как же, как же она сказала... Словом, я спросила, что у неё на уме.       Леонард болезненно жмурится и говорит, не открывая глаз. В голосе матери звучит неподдельное веселье.       — И она не сказала, что думает про погоду или то, какая у тебя элегантная шаль.       — Разумеется, нет. Она сказала, что у неё на уме женщины. Женщины и то, как часто ими помыкают бесталанные, тупоголовые болваны, которым повезло иметь на них рычаг давления. Это прямая цитата, между прочим.       Леонард готовился защищать Джессику от обвинений в несоблюдении этикета, но это куда хуже. Это можно трактовать десятком разных способов. Фамильярность? Снисходительный тон по отношению к Королеве? Попытка сунуть нос в дела августейшей семьи? Антимонархизм? Разумеется, антимонархизм, она же американка. Но не в лицо Королеве!       Черт возьми, чем она думала?!       Сначала Леонард злится, но потом его самоуверенность перевешивает. Он считает, что успел узнать Джессику, и эта Джессика не станет делать таких идиотских вещей. Если она только не решает сыграть в русскую рулетку. Или если это последний возможный выход. Или если она паникует. Скорее всего, все вместе — в конце концов, Леонард тоже паниковал, когда Король грозился бросить на произвол судьбы его рабочих. Генри мог бы подумать мозгами, это понятно, но и Леонард мог решить все более цивилизованно. Особенно если бы его не поставили на счетчик, и если бы ему не надо было через несколько дней платить людям зарплату.       Черт возьми. Что у неё случилось?       Королева приканчивает первую вазочку сорбета, одной короткой нотой свистит, и Беатрис спрыгивает на пол. Королева встает, чтобы налить себе чай. Леонард тянется помочь, и она останавливает сына расслабленным движением кисти.       — Для протокола, мы не обсуждали семейные дела. Это... Совпадение, я полагаю.       — Полагаю, — согласно кивает Виктория. — Или природная наблюдательность.       — Она сказала, что у неё стряслось?       — О, — улыбается она, — самый захватывающий момент. Ей стало слишком некомфортно, и она блестяще пошутила про Его Высочество и его голубятню. Леди Джессика, кажется, и с графиней Ланширской познакомиться успела?       Беатрис неопределенно скрипит и виляет кончиком хвоста. Так себе впечатление, конечно, но за неимением лучшего сойдет.       — Некий Марк Петерсон, бывший молодой человек, шантажирует её... Материалами деликатного характера.       — И?       — Разумеется, я сказала, что приличная леди не загнала бы себя в такую ситуацию.       — И?       — Леди Джессика в приличии проигрывает, но компенсирует дальновидностью. У неё есть свой компромат — увы, угроза публичного унижения на мистера Петерсона не подействовала.       — И?       Королева отставляет чашку в сторону, критически осматривает меловое лицо Леонарда, и почему-то улыбается.       — И я советую тебе разжать зубы. Никому не нужен король с треснувшим черепом.       Леонард отстраненно кивает, втягивает щеки и послушно двигает нижней челюстью. Хорошо. Ладно. Часть работы Джессика сделала за него. Шантаж не работает, физическое насилие не во вкусе Леонарда, значит, остается свод законов Сагарского Королевства. Он просто впишет Петерсону три пожизненных и повесит на него убийство Тупака Шакура, например.       — К несчастью, когда леди Джессика обратилась к юридической стороне вопроса, оказалось, — Королева неодобрительно качает головой, — что нужная поправка к статье в Законе об уголовном правосудии есть в и Великобритании, и в США, и везде, но не в Сагаре.       Леонард откидывается в кресле назад, и кофейник на его коленях опасно наклоняется.       — Сегодня мы с Ричардом едем в Сенат.       — Мне прекрасно это известно. — Королева опять зовет Беатрис к себе на колени. Она жестко треплет кошку по загривку, и хотя той явно это не нравится, она почему-то терпит. — Мне также известно, что я уже семь лет воздерживаюсь от прерогативы давать советы, а ты — от прерогативы репрезентовать меня. Но, довожу до сведения, нужная поправка есть и была принята в первом чтении полгода назад.       Леонард несколько раз моргает и не знает, на кого ему злиться.       На Джессику? Но что ей было делать. К Ричарду с Адамом она вряд ли пошла бы. Даниэль, судя по тому, что закон здесь бессилен, тоже ничего бы не сделал. Можно было сначала встретиться с самим Леонардом. Но у неё нет его телефона, потому что, очевидно, пять уже существующих в его контактах номеров — это слишком. Шестой был бы нарушением его личного пространства и человеческих прав.       На мать? Он злится, и ещё как злится. Потому что она, как обычно, ни на чем не настаивает, она доводит до его сведения информацию. Леонард вполне может оставить все, как есть, и не пользоваться своими исключительными правами. Поправку примут в любом случае — через полгода прочитают во второй раз, еще через полтора — в третий. А потом консервативное большинство в Сенате решит, что если женщины не хотят, чтобы кто-то распространял материалы деликатного характера, им просто не нужно эти материалы никому отправлять!       — Ты понимаешь, что не оставляешь мне выбора?       — Я не заставляю. Ты всегда можешь, — Королева поджимает губы и давит в руке печенье, — продолжать свою политику невмешательства. Но бумага — на столе в моем кабинете, и если ты наконец-то возьмешься за ум—       Леонард глубоко вдыхает. Он знает, что где-то в глубине души мать раздирает его на куски и сбрасывает их с балкона вниз. Ей нужен Король. Ей нужно быть матерью родоначальника новой династии, а её сын — её предвидящий последствия, принимающий взвешенные решения, потрясающий в управлении сын — ей в этом мешает. Потому что ему "не хочется". Потому что он "не наследник". Потому что это "бремя". Потому что "дворцовый переворот — это слишком энергозатратно".       Энергозатратно.       Виктория заживо похоронила себя в тридцать пять, чтобы её сыну было энергозатратно становиться Королем. Несмотря на то, что он Ланширом управляет, а у Ричарда титул — это приставка к фамилии. Несмотря на то, что Ричард раз в неделю подписывает для своего сиротского фонда бумаги, а Леонард устраивает театральные представления, чтобы стрясти деньги на зарплаты.       Несмотря на то, что единственный, кто мешает Леонарду стать Королем — это он сам.       — Я привыкла к тому, что ты не прислушиваешься ко мнению своей матери—       — К твоим ультиматумам, — поправляет Леонард.       — Я никогда не настаиваю. Ты не хочешь помогать одной умной женщине. Чем тебе не угодила вторая? Недостаточно хорошо закрыла дыру на твоей репутации? Слишком неохотно примчалась к тебе на помощь?       — Прекрати.       — Ты думаешь, я не читаю газет? Твоей маленькой НКО не хватило бы на зарплаты, — шипит Королева, — если бы не эта женщина. Тебе нравится, когда тебя топчут? Ты понимаешь, что думают обо мне?       В жизни каждого мальчика наступает такой момент, когда ему хочется убить свою маму.       Она такая маленькая. У неё даже ноги до пола не достают. Леонард кивает в ответ на все её выкрики, допивает кофе и откидывается в кресле назад. Маятником его тянет вперед, он проворно вскакивает на ноги и осторожно составляет на стол кофейник, кружку и пустую вазочку от пломбира. Он вспоминает, как пил чай у Короля. Сейчас Леонард смотрит на горы оплывшего малинового мороженого: темно-розовые с легким заходом в серый, неприятные и тревожащие. Интересно, если он обхватит свою мать за слабую шею и примется её душить, пока сосуды не полопаются в глазах, лицо будет такого же цвета?       Леонард соглашается со всем, что она говорит. Он повторяет то, что она думает, но никогда не озвучивает — или то, что она произносит, спрятав за тремя слоями этикета. Кислота становится похожа на воду. Ненависть к тому, кто отказывается плясать под её дудку, превращается в легкое недовольство. Леонард берет в руку тот самый маленький поднос и, едва прикладывая усилия, бьет им по воздуху — как будто отбивает теннисный мячик. Голова его матери дергается вправо, и она безвольно сползает в кресле вниз.       — Неправда. Ты не отключилась, — хмыкает Леонард. А потом без особой жестокости сворачивает Королеве шею. — Что ты говоришь? Неправда. Ничего подобного. Ты видишь то, чего нет, прекрати выдумывать. Ты понимаешь, что обо мне подумают?       Ноге Леонарда становится тепло и пушисто. Он смотрит вниз, и Беатрис доверчиво тычется лбом в его голень.       — Зачем ты мурчала у неё на коленях, маленький Брут?       — Разве ты не любишь маму? — говорит Беатрис. Её глухой мужской голос режет Леонарду ухо.       — Люблю.       — А зачем убил?       Леонарду кажется, что он убил монархию. Это имеет смысл.       Он пробил этой старческой, зашоренной, гнилой системе височную кость и вколотил в мягкий мокрый мозг кусок фарфора — потому что он искренне ненавидит. Он оглушил монархию подносом и свернул ей шею, пока она была без сознания — потому что он сострадает. Но по большей части он убил монархию, потому что она все никак не могла от него отъебаться. Его так тянет к Джессике, потому что условности пытаются её душить, а она душит их в ответ. Власть народа побеждает божественные права.       Леонард не понимает, как сегодня ночью мог мечтать о том, чтобы стать королем. Но он был не таким королем, как Генри, а его Королева ничем не была похожа на его мать. Он не был тираном. Его жена не пыталась лепить из людей, как из пластилина.       Никто из них не называл тотальный контроль и газлайт любовью.       Беатрис говорит, что ему надо очнуться, и Леонард узнает свой собственный голос.       Леонард моргает еще раз. Поднос с кофейником у него на коленях, голова Королевы — там же, где и была в начале разговора. Он делает вид, что зевает, а потом скромно улыбается.       — Давай не будем ссориться.       — Я и не пыталась, лев.       — Конечно, — тихо отвечает Леонард.       В конце концов, сегодня у него никаких других способов защитить Джессику не остается. Из плюсов — в Сагаре наверняка найдется ещё хотя бы одна женщина, у который бывший парень мудак. Из минусов — правом советовать и правом репрезентовать уже семь лет не пользуется никто, кроме Эльштедов. Технически, право на это есть и у Ланшира. Но законы рано или поздно примутся без их вмешательства, а Леонард ненавидит эти гребаные пережитки прошлого. Это право вето наоборот. Ему больше по душе разделение властей.       Потому что это сейчас он защищает женщину. Несколько законов, беспрекословно принятых с его подачи, и он превратится в Ричарда. Ещё несколько — в свою мать. Ещё несколько — в своего отчима.       Леонард смотрит на часы, обходит стол и целует сначала пальцы матери, а потом щеку.       Они холоднее, чем ебучий малиновый сорбет.