Ребрендинг

5 июля. День седьмой

      Королевская семья всегда выглядела чересчур счастливой. Если бы счастье было бегом на короткие дистанции, а самый счастливый человек в мире — Усэйном Болтом, они с каждым мероприятием обгоняли бы его минимум на три секунды. При этом никто из них не успевал бы вспотеть, а Королева Анна мчалась бы по дорожке с той же грацией, с какой проплывала через ворота дворца.       Леонард всегда смотрел на них по телевизору, и ни одного выхода не пропускал. У кого-то шоу, определившим детство, был Стартрек, у Леонарда — королевская мыльная опера. Но это все равно было хорошее детство. Крайне захватывающее. Ему разбивали нос, а потом он мстил, растягивая под ногами обидчика веревочку — и тогда расквашенных носов становилось уже два. Леонард ездил с позволения матери на рыбалку, где он с детским ужасом и азартом протыкал дождевого червя крючком. Он от корки до корки прочитывал книги. Писал отличные эссе. Учителя хвалили его перед всем классом. Лет в восемь он в первый раз клюнул в губы девочку и решил, что они поцеловались.       И у него были просто замечательные отношения с мамой. Он любил её так, как на это способны только маленькие хорошие мальчики, растущие без отца. Мама его тоже любила, и каждый вечер они друг другу читали перед сном. По нечетным дням Оливия, закатывая глаза и изо всех сил скрывая, что ей тоже нравится, читала вслух "Маленьких троллей и большое наводнение".       — "Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое", — без доли сомнения декламировал Леонард по вторникам, четвергам и субботам.       В эти моменты он искренне радовался — особенно когда читал матери эти мерзкие страшилки. Но он постоянно сравнивал свои эмоции с картинкой из телевизора и считал себя глубоко дефектным. Потому что даже в свои самые счастливые моменты он не был так счастлив, как высокий светловолосый Король, его высокая светловолосая жена и их, несмотря на возраст, тоже уже высокий светловолосый сын. Ему Леонард немножко завидовал. Единственным, что спасало наследника престола от его детской ярости (кроме службы безопасности, конечно), была огромная нелепая голова Ричарда. Видимо, она выросла сразу на всю жизнь, а тело должно было за ней поспеть годам к двадцати.       Леонард называл его "Фанко Поп", и с каждым обзывательством завидовал чуточку меньше.       Но однажды Оливия застала Леонарда в ванной. Ему было лет восемь, он уже закончил разводить в мисочке осветлитель для волос и сосредоточенно вымазывал в аммиачной смеси прядь у лба. Ещё неделю крики матери снились Леонарду в кошмарах. Прядь получилась всего на пару тонов светлее его настоящего цвета — вовремя заставили сунуть голову под кран. Леонард тогда был очень модным и говорил, что у него на солнце волосы выгорели. В феврале.       В марте потеплело, и Королева Анна надела тонкое кружевное платье, под которым никак нельзя было спрятать бронежилет. Но бронежилет от пули в лоб в любом случае не спас бы.       В марте следующего года (Леонарду уже было девять лет) мать начала выглядеть, вопреки всем своим принципам, чересчур счастливой. Леонарду это сразу не понравилось, и не зря, потому что в марте следующего года (ему исполнилось десять) мама, Оливия и скептичная, но хотя бы иногда радостная женщина превратилась в Королеву Викторию.       Какая-то её часть даже любила Генри, вот что Леонарда больше всего злило. Но Король терпеть её не мог с самого начала — Оливия была полной противоположностью Анны. Длинная худосочная ("изящная", что называется) блондинка с прямыми волосами против низенькой, плотно сложенной кудрявой брюнетки. Если Король так хотел заставить себя двинуться дальше, у него не получилось. Но с политической точки зрения брак был, определенно, победой.       Местами пирровой.       Ланшир, спокойно прижатый ботинком Сагара уже семь веков, начал шевелиться и злиться. Его перестало устраивать скудное финансирование, выкачивание опалов и наплевательское отношение метрополии. Ланшир был маленький, закрытый и холодный, зато он был под боком. Зачем договариваться о поставках опалов из Австралии? Твои предки обо всем позаботлись, заблаговременно вырезали половину местного населения, и пожалуйста — слепили из самостоятельного региона образцовую колонию.       Которая рано или поздно начнет требовать сепарации. Но на этот случай можно взять в жены ходячий национальный стереотип и пообещать, что её сын станет первым за семьсот лет ланширским герцогом Ланширским.       Символический жест, тревожный звоночек для власть имущих и лошадиная доза успокоительного для всего Ланшира. Леонард и Оливия оказали Королю большую услугу тем, что ненадолго утихомирили местных жителей, и плюнули ему в лицо, заставив публично признать проблему.       Когда Леонарду исполнилось пятнадцать, он заново начал завтракать с матерью. Порядка пяти лет он не мог ей простить, что она сама себя загнала в золотую клетку, в которой ей оставалось только гнить, но потом решил, что время назад не повернешь. Примерно тогда же мама стала говорить о том, что единственный, кто может в таких условиях быть счастливым — это владелец клетки. Несмотря на назойливые и грубоватые намеки матери и то, что Леонард как в пятнадцать, так и в двадцать пять лет им не поддавался, они всегда были на стороне друг друга.       Это помогало кое-как оставаться на плаву.       Потому что тяжело приходилось не ей одной. Королеву не любил Король, Леонарда не любил Ричард на пару с его тупоголовым дружком, и все они не любили друг друга по кругу. По иронии, то дефектное детское счастье, которое постоянно портила оглядка на королевскую семью, было самым ярким и будоражащим, что Леонард чувствовал в своей жизни. Ассоциация и живопись в целом были не в счет. Это радовало, даже очень, но это были вещи и идеи. Из людей у Леонарда была только Вильма, три года убившая на то, чтобы подобраться к нему поближе. В итоге её попытки увенчались успехом. Леди Валлин обзавелась влиятельным другом, герцог Ланширский — подругой, легкомысленной и жизнерадостной ровно настолько, чтобы не давать ему повеситься. Но, как правило, люди Леонарду особого счастья не доставляли.       До тех пор, пока не появилась Джессика.       Поэтому сейчас Леонард, схватив Беатрис подмышку, шагает от балкона к кабинету матери. Из восточной части замка в южную, напролом через рассыпающихся слуг, дворецких и уборщиков. Почему-то он до сих пор чувствует себя голодным, и одновременно ему кажется, что его вот-вот вырвет овсянкой на какого-нибудь несчастного.       Но, в конце концов, это не конец света. Если Леонард действительно настолько волевой и независимый, каким он себе хочет казаться, то за один день в дорвавшегося до власти тирана не превратится. Он же не принимает закон, согласно которому монарх будет управлять обеими палатами Парламента! Во-первых, Леонард отвечает за маленькую скромную поправочку к уже существующему закону. Во-вторых, он тщательно её прочитает и проверит, чтобы между строк не закралось согласие на геноцид малых народов Ланшира.       В-третьих, это для Джессики.       Леонард пытается представить, как бы на это среагировал Ричард. Это нечестно с его стороны, но он развлекается и специально надумывает самое худшее. Как человек, который впервые потрогал девочку за грудь тогда же, когда официально стал совершеннолетним, Ричард не может адекватно реагировать на существование нюдсов. Неважно, фотографии это или видео, Ричард — гребаный романтик и идеалист. Он упорно отрицает, что его отец способен принять стратегически неверное решение, что Санта Клауса не существует, и что у женщины, в которую он по уши влюблен, может быть прошлое. Потому что любовь должна быть одна, большая и на всю жизнь. На то, что для хорошей любви нужен хороший опыт, Ричард удобно закрывает глаза. По крайней мере, тот идиот-Ричард, которого Леонард рисует у себя в голове.       Кто знает, может, на самом деле его брат — мудрый, всепрощающий и великодушный. Восприятие-то у каждого свое.       Свободной от кошки рукой Леонард тянется к карману, выщелкивает из пачки сигарету и зажимает её между губ. Последняя неделя бросает его от желания вздернуться на люстре до полной безоговорочной эйфории — и такая чувствительность была бы странной в любой другой момент, даже настораживающей. Но это была адская неделя, за которую случилось больше всего, чем за последние три месяца, и Леонард дает себе поблажки. В самом деле, он ведь помешанный на контроле идиот, а не биоробот.       Раз — угрозы Ассоциации. Два — травмы леди Джулии.       (Насильственные? Значит, леди де Гиз в токсичных отношених, а Брамс добивается... Не до конца ясно, чего конкретно. Пытается убрать конкурентку? Но Луиза жива и здравствует. Хочет обвалить акции и скупить по дешевке? Слишком наполеоновские планы. Брамс в долгах, а бумаги Ардентов неуклонно набирают в цене. Леонард это знает, потому что ему каждые несколько часов приходят инсайдерские данные с фондовых рынков.       Ненасильственные? Слава Богу. Значит, Леонард просто параноик и почем зря ругался на Эмму).       Три — перерыв на День Независимости. Четыре — Сенат и пассивно-агрессивные старики в дорогущих костюмах. Толстые, брюзжащие, ни во что не ставящие его парламентарии, определяющие, куда повернет политика Хезура. Обычно она идет по проторенной колее и западает немножко вправо: подавляющее большинство Сената — убежденные консерваторы, притворяющиеся центристами.       И дальше явно легче не станет. Вряд ли кто-то из них чувствует, что надвигается буря, поэтому Леонарду приходится держать в голове миллион вещей. Все было бы куда проще, не пытайся он контролировать всё происходящее и хвататься за все проблемы одновременно. Но для человека, который так сильно любит фрукты и лежать в гамаке, Леонарду слишком не насрать.       Ричард вообще наследник престола — и он, тем не менее, бегает по утрам, арендует для своей американской мечты белоголовых орланов и наносит Джулии вежливые визиты. Ричард — наследник престола, но он понятия не имеет, что ему нужно тщательнее заботиться о Джулии, потому что Джессикой Леонард делиться не планирует. Он понятия не имеет ни про Матса, ни про возможные покушения, ни про то, что у леди де Гиз скоро случится очередной срыв на почве нервного истощения. Что Ричард вообще знает? Конституцию дословно? Без обид, но это может подсказать и специально обученный читальщик Конституции.       Но компетентность Ричарда — проблема чья угодно, но не Леонарда. Он по-джентльменски потушит все эти пожары, Ричард женится на Джулии, взойдет на трон, а Леонард опять уйдет в тень. План надежный, как швейцарские часы.       И это не амбиции! Леонард просто защищает свою ленивую тихую старость. К тому же, при всех входных данных и при всех недостатках Ричарда король из него получился бы... Не абы какой, конечно, но лучше, чем из Леонарда. Ричард лучше хотя бы тем, что он надежнее, предсказуемее и удобнее. Леонард сгорит от нервного перенапряжения в первые сто дней и не успеет научить свою жену не беспокоиться. Да и кого он учить собрался? Как, если он сам не может ничего на самотек пустить? Кажется, свои проблемы с контролем ему тоже надо контро—       — С дороги, может быть? — рычит он, врезаясь в незадачливого слугу.       Мужчина белеет, но все-таки выговаривает: в кабинет Её Величества доступ открыт, очевидно, только Её Величеству. Несмотря на очевидное сходство, Леонард пока платьев не носит и ему слишком не пятьдесят лет. И это просто безумие, что ему приходится прибегать к таким дешевым тактикам — потому что, опять же, это ничем не замаскированное "Делай, что я сказал" — но Леонард раздраженно цыкает языком, перегоняет сигарету в угол рта и расстегивает манжет. Чуть выше запястья должен быть дважды обернутый браслет с единорогом. Ричард носит его на шее, но это чистой воды позерство.       В любом случае, он слишком поздно понимает, что кулона на месте нет. Леонард оценивающе смотрит на Беатрис, зажатую подмышкой, и хватает кошку под передние и задние лапы. Из этой винтовки Муси-Пусина он целится слуге ровно между глаз.       — Ваше Высочество, это просто...       — Возмутительно? — спрашивает Леонард. Ему ни за что не скажут, что это возмутительно, потому что за такое из дворца увольняют без возможности восстановления. А другую такую работу, где ты живешь, как в музее и ешь, как в ресторане, еще поискать надо.       — Никак нет, сэр.       — Хш-ш-ш, — вклинивается Беатрис. Леонард делает движение, которым перезаряжает свою импровизированную винтовку, и левой лапой кошка лениво полосует по воздуху. Слуга лопочет что-то в свое оправдание, но все-таки достает ключ и со второго раза попадает им в замочную скважину.       Ограбление века.       Леонард опускает кошку на пол. Пока он хозяйничает в кабинете матери, Беатрис развлекается снаружи — и, судя по беспомощным "Ваша Светлость", развлекается садистскими методами. Дверь остается приоткрытой ровно настолько, чтобы Беатрис, закончив издеваться, протиснулась внутрь. Ей чуть не прищемляет её бесценный хвостик — кажется, слуга намеревается запереть их внутри, как в ящике Пандоры. Леонарду здесь не нравится. Его идеальный кабинет — это сад, кровать или, на крайний случай, королевская библиотека. Ему нужен фоновый шум. Он бы и в кофейне поработал, но в Хезуре никуда не сунешься. Во-первых, никакой анонимности. Во-вторых, Йорген Гуд и его Бравые Ребята, с которыми надо согласовывать каждый выход.       Как Ричард свалил в Нью-Йорк, никого об этом не оповестив, остается загадкой. И куда смотрел Хьюз? Вопрос риторический. Чего еще ждать, если ты мешаешь личное с рабочим и нанимаешь тех, кто потакает твоим идиотским капризам. Прислуга Леонарда, например, потакает только его рациональным взвешенным капризам.       Леонард запрыгивает на стол, запускает металлический маятник Ньютона и слушает, как друг о друга через равные промежутки времени стучатся маленькие холодные шарики. Беатрис молчит, никаких звуков снаружи не доносится, а все, что звучит здесь, кажется вырванным из контекста. Как в шумоизолированной студии, где записывают по очереди разные партии. Маятник стучит, но ни во что не вписывается. Никто не кричит на улице, не топчется за дверью, в стенах не копошатся мыши.       Если бы Леонарду пришлось тут работать, он бы сошел с ума. Его мать, напротив, никаких посторонних шумов не выносит — она бы и сердце свое остановила, если бы решила, что оно стучит слишком навязчиво и мешает ей подписывать документы.       — Беа? — кошка вскидывает голову и вопросительно мурчит. — Позвоним Джессике, Беа? Мы же не идиоты, которые не взяли у неё номер телефона?       Беатрис машет хвостом. Леонард не знает, как это трактовать: может, она ревнует, может, упрекает за неосмотрительность, может, отгоняет мошку, которая ей причудилась. Леонард запускает притихший маятник еще раз, перебрасывает ноги на другую сторону стола и, стараясь не запачкать ботинками бумажную папку, лежащую на столешнице, садится в кресло матери.       Он поджигает уже изрядно помятую сигарету, несколько раз перечитывает юбилейную десятую поправку и пытается смазать пальцем размашистую подпись Королевы.       Ричард подписывается как "Р", мать пишет "Вик" и перечеркивает его вензелем, Король тоже не считает необходимым двигаться дальше первой буквы. Так что Ричард здесь не оригинальничает. Леонард один, как дурак, придумывает в двенадцать замороченную подпись с монограммой и тратит по несколько секунд на то, чтобы её вывести. Еще один пункт в копилку "Из Меня Выйдет Ужасный Король". В подписывании бумаг он далеко не продвинется: руку судорогой сведет уже на третьем листе.       Ричард просит его не опаздывать, и, как бы Леонарду ни хотелось его побесить, он вовремя падает на заднее сиденье своей Ауди. Сюрреалистичность происходящего все не отпускает. Первый раз за семь лет, когда он соизволил что-то довести до сведения Сената — и что происходит? Где фанфары? Где мундир с эполетами? Потому что костюм на Леонарде совершенно обычный, и даже галстук без фазанов. С ним было бы комфортнее и спокойнее, но заседание верхней палаты — это не шутки.       Они доезжают до маленького по королевским меркам дворца, в котором заседает Сенат. Леонард морщится так, будто у него на обеих челюстях по пульпитному зубу, и скрещивает руки на груди. До начала заседания еще двадцать минут, Ричард всегда выступает первым... Подождут, никуда не денутся. Леонард прижимается виском к стеклу, с неудовольствием рассматривает красную дорожку, которой устлана лестница, и едва сдерживается, чтобы не дернуться от дробного стука рядом со своим ухом. Натренированный годом тесного сотрудничества, он стреляет глазами в Йоргена.       Это единственный человек, от которого Леонард, не споря, принимает команды. Они, в отличие от Ричарда с Хьюзом, не товарищи, так что пространства для препирательств здесь нет. Скажут "Runter", Леонард полезет под кресло, скажут бежать — побежит. В конце концов, Йорген за хороший чек подписывается на то, чтобы в случае чего быть убитым. Было бы верхом нахальства мешать ему делать свою работу.       Сейчас он даже не моргает, и Леонард, расслабившись, опускает стекло. Ричард улыбается так сладко, будто ему нашептали, что дворец сносят, освободившуюся площадь засаживают лавандой, и Сенат теперь будет собираться в чистом поле. Воображаемый пульпит Леонарда раздирает ему нижнюю челюсть на куски.       — Что?       — Знаю, как тебе все это нравится, Лео.       — Ему-то чем Сенат не угодил? Штаны просиживать тяжело?       Ричард чинно поднимается по ступеням и за руку здоровается с сенаторами, особенно яро продвигающими интересы монархии. Краем уха он успевает услышать Адама и поднимает вверх большой палец свободной руки. Леонарда бесит, что он в таком хорошем настроении — ему самому папка оттягивает руку вниз и обещает к концу заседания сколиоз четвертой степени. Пульпит, сколиоз... Он просто обожает здесь находиться.       — Какие славные у тебя кудри, — мягко хмыкает Леонард.       Судя по пережженным волосам, Хьюз явно пытался забыть вечеринку, как страшный сон. Но от слабенькой голливудской волны ему избавиться так и не удалось. Леонард перекладывает папку из руки в руку, стреляет глазами по сторонам и слишком интимным жестом зарывается пальцами в волосы Адама. Ни Ричард, ни кто либо еще этого не замечают. Кроме Йоргена, но у этого в резюме прописано, что он не крысятничает. Леонард больно давит пальцами на затылок, а в следующую секунду притворяется, что зачесывает челку назад, и показывает Адаму свой собственный лоб.       — И какой ровный затылок. Совсем без вмятин, — холодно добавляет он.       — Я понял.       — И чистый лоб. Совсем без ш—       — Я понял! Я, — Адам оглядывается по сторонам, скрещивает руки на груди и смотрит вбок. — Я сто раз прощения попросил. Всю жизнь этим попрекать будешь?       Адам выше его на добрых десять сантиметров, поэтому Леонард поднимается на две ступеньки вверх и разворачивается к нему лицом. Адаму некомфортно смотреть ему в глаза. Адаму до сих пор стыдно — потому что несмотря на то, что Леонарду, в общем-то, плевать, для Хьюза это больная тема. Он обожает строить из себя героя и бросаться под пули, всем своим огромным медвежьим сердцем ненавидит мелочность и никогда не критикует Ричарда.       Некоторые из этих положений откровенно не стыкуются. Адам ненавидит быть неправым. И оправдания себе лепить ненавидит. Он был подростком? Неправда. Леонард был подростком, они с Ричардом были огромными двадцатилетними лбами. Леонард нарывался? Безусловно. Он их так выводил, что у Матери Терезы бы кровь в жилах закипела — собственно, поэтому сам Леонард и не злится. Но у Адама другие приоритеты и другие понятия об ответственности. Это должна была быть просто идиотская шутка?       Тогда Адам должен был учесть, что Леонард скорее руку себе отгрызет, чем опозорится перед камерами.       Хьюз — хороший человек. Он верный, преданный, добрый, по большей части. Леонард действительно так считает. Но это не значит, что он перестанет при любом удобном случае тыкать Адама в худшее, что он когда-либо делал.       — Вольно, Фанко Поп. Но еще одна ремарка в мою сторону, и я дам тебе потрогать затылок, — предупреждает он, почти шутливо грозя Адаму пальцем.       Адам, который может без оружия обезвредить трех-четырех амбалов с ножами, от этого маленького жеста белеет.       Леонард заканчивает коротенький сеанс психологических пыток и как ни в чем не бывало взлетает по ступеням. Какая-то из его многочисленных прабабок явно кувыркалась с энергетическим вампиром: Леонард поиздевался над бедным Хьюзом, и тревожность его тут же отпустила. Папка в руке лежит так, как будто была специально вырезана под его ладонь, на скептически настроенных сенаторов ему плевать, и он даже подмигивает двум представителям от Ланшира — среди них одна из немногих женщин Парламента. Технически Леонард не опаздывает, но влетает в зал заседаний в последнюю минуту. Ричард смотрит на него своим любимым снисходительным взглядом, Леонард падает в кресло рядом с братом и пытается отдышаться. По левую и правую сторону от них царствует геронтократия. Ничем друг от друга не отличающиеся, одинаково отвратительные ему старики: хрипящее дыхание, обвисшие щеки, слезящиеся маленькие глазки — некоторые из них еще при отце Генри здесь заседали.       Сидеть сорок лет в одном и том же кресле, пока на твоей заднице не появятся пролежни. Господи, почему Вильма не дала ему повеситься молодым и красивым?!       — Чью кровь ты пил на этот раз? — спрашивает Ричард.       — Одной болонки в бульдожьей шкуре. Многовато этила, на мой непритязательный вкус.       Леонард упирается локтями в трибуну и складывает голову на руки. Он со скучающим видом зевает, смотрит на сенаторшу из Ланшира и успевает заметить, как она прячет улыбку. Ему безумно приятно видеть в толпе хотя бы одно дружественно настроенное лицо. Женщина, Рашанна, старше его лет на тридцать, и на столько же моложе среднего хезурского политика — и она очень, очень Леонарду нравится. Будь его воля, посадил бы её в кресло вместо Ричарда.       Но какой же это будет цирк — пропихивать поправку в глотки этим пуританам. Особенно учитывая, что большинство из них считает оголенную лодыжку чем-то сродни жесткому порно.       Леонард прячет улыбку и смотрит на свои часы. Обычно выступление Ричарда занимает добрых полчаса. За несколько минут он произносит свою формальную краткую речь, а оставшееся время пресс-секретари зачитывают закон, билль или поправку, которую рассматривают вне очереди. Потом все голосуют — обычно единогласно "За". Формально монарх обладает правом давать советы, а не требовать повиновения. Но его мать тоже никогда не давит и ничего не навязывает. Леонард, как ни старается, сегодня ей не может отказать — и он многое бы отдал, чтобы посмотреть, как она будет вызывать на ковер каждого из сенаторов, которые не прислушаются к её деликатной просьбе.       — Нет, — Ричард наклоняется ближе к микрофону. — Его Величество не имеет комментариев к сегодняшнему заседанию.       ...Еще раз?       Председатель Сената кивает Ричарду и уже открывает рот, чтобы перейти к рассмотрению законов в обычном порядке. Тягомотина на восемь часов, раньше десяти вечера можно и не мечтать домой вернуться. Леонард возмущенно тянет микрофон к себе. Он скрипит хуже, чем голодная Беатрис, и сенаторы синхронно морщатся. Кажется, их слуховые аппараты делают звук ещё отвратительнее, чем он есть на самом деле. Председатель настороженно смотрит на Леонарда, Леонард вскидывает брови, но объясняться не собирается. Это перед ним должны извиниться за неосмотрительность и предвзятые мнения. Председатель так тушуется, что не объявляет речь, а задает первый вопрос. Старая схема, формально все еще действующая, но очень нелюбимая Ричардом.       Из всего, что можно было изменить в работе Сената, его венценосный брат изменил форму отчетности.       — Кого имеет честь и привилегию выслушать Сенат?       — Принца Леонарда, герцога Ланширского, почтенные лорды и леди, — хрипловато отзывается Леонард.       Лорды молчат, но леди ободряюще кивает, и Леонард, отодвинувшись от микрофона, отпивает воды. Ничего страшного, подождут. Не то чтобы они весь день занимались важными делами — все, что их старческие мозги обрабатывают за восемь часов, леди Рашанна могла бы решить за четыре.       — От чьего имени выступает Его Высочество?       — Имею честь и привилегию репрезентовать Её Величество Викторию, Королеву Сагара.       — В чьих интересах выступает Его Высочество?       — Почтенные лорды и леди, моя верность и мое сердце...       Принадлежат Королю. Так всегда говорили, так всегда заканчивает Ричард, так, кажется, всегда будут говорить. Но верность Леонарда Королю не принадлежит. Не врать же ему перед всем Сенатом, в самом деле?       — ...Принадлежат Сагару.       Ричард сжимает шариковую ручку так сильно, что её корпус трескается надвое.

***

      На вечеринке Эмма была совсем кислая, инстинктивно хватала Джессику под локоть и мяла в ладонях её пластиковый дождевик. Когда Адам, после долгого боя сдавшийся и принявший свое новое прозвище — Ширли Темпл — вытащил под открытое небо ящик с фейерверками и поджег фитиль, Эмма попыталась отшутиться, отсалютовала всем присутствующим бутылкой ягодного сидра и поплыла обратно в беседку. Когда послышались сухие частые взрывы, Эмму вырвало в огромный горшок с лавандой. Когда за Эммой приехал абсолютно трезвый Матс, Джессике остро захотелось обглодать ему лицо.       Но он вытянулся по стойке смирно и кивнул Ричарду, с уважительным "Подполковник" пожал руку Адаму и протянул Джессике огромный букет из красных роз, в которые затесалась одна желтенькая.       — Пятьдесят штатов и федеральный округ Коннектикут, мэм! — радостно пояснил он.       — Федеральный округ Колумбия, — хмуро поправила Джессика.       Матс ослепительно улыбнулся и закивал. Его маленькая уловка не удалась, и он публично признал, что Джессика — действительно подкованный историк и географ.       Позже Джессика залезла в интернет и узнала, что розы — национальные цветы США. Она всю жизнь провела в Коннектикуте и Нью-Йорке, она патриотка до мозга костей, а Леонард чуть ли ни с первой встречи намекает на то, что она похожа на Мэрилин Монро. На ней даже футболка сейчас с национальным флагом. Тем не менее, Джессика о национальном цветке была ни сном ни духом, а Матсу, перепутавшему штат и округ потому, что они оба начинаются на букву "К", почему-то про розы было известно.       Матс вел себя исключительно по-джентльменски, и у Джессики не было формальных причин ему не доверять. Адам услышал, как Эмма кашляла и плевалась, и тут же дернулся, чтобы ей помочь. Не получилось: Матс волшебным образом оказался внутри беседки быстрее, забросил в рот ровно один кусочек картошки фри и присел рядом с Эммой на корточки. Он пригладил ей волосы. Он вытер ей губы своим чистым накрахмаленным платком, отвинтил крышку от бутылки с водой и примирительно улыбнулся всем присутствующим.       Ричард воспринял это как знак к тому, что влюбленным нужно дать немного пространства, и вежливо удалился досматривать салют. Адам, до этого момента абсолютно Матсу не доверявший, одобрительно хлопнул его по плечу и отошел в угол разговаривать с кем-то по рации. Джессика осталась на месте. Она зевнула, понюхала розы, сфотографировала их и отправила Меган. Меган в ту же секунду ответила стикером с блюющим человечком. Джессика открыла об столешницу бутылку газировки, сделала селфи и похвалила своих предков за то, что они наградили её периферийным зрением.       Матс об Эмме заботился. И хорошо заботился — это факт. А еще он каждые несколько секунд стрелял глазами в Джессику, как в единственную свидетельницу. Ему нужно было, чтобы кто-нибудь смог назвать несколько случаев, когда он был образцовым парнем и любящим, понимающим мужчиной. Джессика попробовала представить, зачем ему требовались такие доказательства, и по её спине снизу вверх поползли мурашки. Она дернулась, но совсем тихонько. Никто, кто целенаправленно не искал бы признаков недоверия, не заметил бы.       — Мерзнете? — понимающе улыбнулся Матс.       — Дождевик... Пропащий какой-то, — кривовато улыбнулась Джессика.       В конце концов Эмма, несмотря на мольбы Джессики остаться на ночь во дворце, надеть пижамку и пересмотреть какой-нибудь фильм, уехала с Матсом. Джессика, надо отдать ей должное, пустила в ход всю королевскую конницу и всю королевскую рать. Но в итоге ей все равно пришлось сдаться.       — "Клуб «Завтрак»"!       — Мэм, мы в полном порядке, — встрял Матс.       — Я уже несколько раз смотрела, — оправдалась Эмма.       Матс деликатно держал Эмму за бок. Так деликатно, что Джессике показалось, будто ещё немного — и его пальцы сомкнутся где-нибудь у Эммы на печени.       — Тогда "Потрясающая жизнь Уолтера Митти", — с сомнением добавила Джесика.       — Мне не очень...       — Эмма, где твой вкус, — ругнулась она. — "Ночь в музее". "Ночь в музее"! Там тираннозавр Рекс играет со своим собственным ребром. Прямо как с косточкой. Там Робин Уильямс! И Рами Малек, маленький сладенький фараончик. Это преступление — от такого отказываться, оставайся.       Эмма даже "Блондинке в законе" предпочла общество Матса. Парни смотрели на Джессику, как на надоеду и обломщицу, а Эмма скромно улыбалась и ссылалась на то, что Его Высочество все равно планировал выделить ей выходной.       — Без вопросов, леди де Гиз, — кивнул он.       Решения мужчины имели здесь больший вес, чем капризы Джессики и её абсолютно-детское-нежелание-заканчивать-праздник. Потому что ничего больше за её просьбами остаться, конечно, не скрывалось. Если бы скрывалось, кто знает! Матсу пришлось бы по-джентльменски придержать перед ней дверь и захлопнуть её на тонких женских пальцах. Или столкнуть Джессику вниз по винтовой лестнице. Или...       Или что-нибудь похуже. Что конкретно, Джессика не знала, но боялась Матса до усрачки. Единственное, что ей оставалось — не нарушая конспирации, строить из себя дурочку и надеяться на то, что Эмма перебежит на её сторону. В беседку, где было светло, играло нелепое старое кантри, и куда, спасаясь от библейского потопа, сползались жуки и последние выжившие мотыльки. В беседку, где Эмма точно была бы в безопасности.       Надежды не оправдались. В какой-то момент рука Ричарда оказалась на плече Джессики, и как только до неё дошло, что это не обрушившийся груз ответственности, а ладонь, она дернула плечом и почти ушла к Адаму. Но почему-то развернулась на полпути и уселась на стол.       Эмма была пьяная, уязвимая и совсем на себя не похожая. То есть... В какой-то момент Джессика даже её узнала: Адам опрокинул на себя пиво, и Эмма в ту же секунду начала раздавать приказы и спасать его от возможной пневмонии. А потом приехал Матс, и маленькая генеральша исчезла. Матс посадил её в машину, а Эмма согласилась, хотя ей очевидно этого не хотелось. И поблизости не оказалось никого, кто её не подвел бы.       Ричард. Адам. Несмотря на попытки, Джессика.       И она сама.       Эммы сегодня нет, но в конечном итоге Джессика справляется и сама. Почти сама: около трех часов пополудни ей на телефон приходит оповещение с веб-сайта Сената, Джессика пробегается глазами по тексту поправки и растекается расслабленной лужей по креслу. Бинго. Бинго-бинго-бинго. Girl power. Девочки способны на все. Всего-то и нужно, что вычеркнуть несколько дел из списка.       1. Проснуться от идущих подряд звонков и вспомнить, как твой бывший жених будил тебя ванильным сопливым "Доброе утро, солнышко". Вспомнить все хорошее, вспомнить все плохое, вспомнить, как ты принимала отсутствие связных мыслей за умение слушать. Разозлиться, перестать злиться и решить, что ты готова обсудить ситуацию на трезвую, самую малость похмельную голову.       2. Понадеяться на то, что человек, на год ставший тебе ближе мамы, лучшей подружки и собаки лучшей подружки, хотя бы извинится.       3. Понять, что ты надеялась зря, притвориться, что тебе не мерзко ни от самой себя, ни от Марка. Притвориться, что ты не паникуешь. Потянуть время вопросами — "Да ладно, и кто тебя надоумил? Продолжай блефовать. Сколько тебе за эти фотки перевести на Венмо?! Увидимся в суде" — и понять, что в суде вы не увидитесь. Потому что Сагар защищает женщин чуть лучше, чем Бангладеш, но явно проигрывает Нидерландам и другим европейским соседям.       4. Послать Марка нахуй. Прилепить на лоб золотую звездочку или хотя бы наклейку от банана, потому что это жутко приятный пункт.       5. Впасть в свой классический ступор и просидеть на кровати с полчаса. Напрячь мышцы так, что шею сведет судорогой. Заметить напряжение только когда шея дернется, растереть мышцы остатками разогревающей мази и поколебаться, звонить ли Эмме.       6. Все-таки позвонить.       7. Удивиться тому, какая она довольная, послушать невнятный бубнеж Матса на фоне и в смятении пожелать им доброго утра. Спросить, как Эмма себя чувствует, услышать, как она сквозь слова хитро улыбается и еле слышно хрипит... Матс, что ли, кнутом и пряником работает? Попытки подбить на убийство, а потом круглосуточное заглаживание вины? У него просто тяжелый период в жизни, он ошибся, это было всего один раз?       8. "Нет, просто так звоню. Просто о тебе вспомнила".       9. Привести себя в божеский вид, вспомнить, что Леонард не любит, когда при нем Господа поминают всуе, и помянуть еще раз. Вылезти в сад, потому что на ходу думается лучше, столкнуться с бегающим в наушниках Ричардом и чуть не свалиться в розовый куст.       10. Удивиться тому, до какой степени неправильно ощущаются его руки на её талии. Поблагодарить за спасение и за комплимент её джинсам. Мысленно порадоваться тому, что Ричард пощадил её и не стал сравнивать с розой.       11. Столкнуться с Королевой.       12. Через десять секунд после встречи подумать, что все прошло успешно.       13. Через минуту понять, что это была катастрофа.       14. Ждать.       15. Ждать ещё.       16. Ждать активнее, использовать связи Эммы и пробираться на кухню. С тихого неодобрения поваров неумело стругать лук и морковку на успокоительный мамин суп. Снимать с курицы кожу, остервенело дробить кости и разделывать филе, жарить все на оливковом масле и засыпать горстями приправ и зелени.       17. Есть суп.       18. Наматывать круги по саду, обновлять веб-сайт Сената и пытаться прикинуть масштаб последствий лично для себя, для Леонарда и для сагарских женщин.       19. Доесть свой суп. Одеться понаряднее. Вызвонить Марка, найти его копающимся в клумбе и ткнуть под нос телефоном с открытой веб-страницей. Сказать, что из вежливости ты войдешь в положение человека, закончившего факультет связей с общественностью, и прочитаешь поправку по слогам. Улыбчиво поздороваться с несколькими слугами, набрать себе свидетелей на тот случай, если Марк решит её придушить, и разложить ситуацию по полочкам. Если он будет спокойно сидеть на своей дворцовой зарплате, он получит больше, чем если Джессика затаскает его по судам. И если его вдруг уволят, а потом не примут даже столы чистить в соседнюю забегаловку.       20. Победить всухую.       21. Подняться наверх и прыгнуть на кровать. Заебаться из-за того, что весь день — одна сплошная обязанность. Заебаться из-за того, что весь день она носится туда-сюда и решает проблемы, которых не появилось бы, будь местное законодательство чуть чувствительнее к женщинам. Заебаться из-за того, что против неё совершили преступление, и она чувствует себя виноватой за то, что это допустила. Заебаться из-за того, что это абсурдный, навязанный ей стыд, от которого она все равно не может избавиться.       22. Позвонить Эмме, узнать, что у Матса опять поганое настроение, и до вечера смотреть с ней "Отличницу легкого поведения" через двойной экран на Нетфликсе.       23. Открыть дверь тому, кто в неё стучится ближе к ночи, и приготовиться бросаться Леонарду на шею. Не потому, что он рыцарь, а она дама в беде. Просто у Джессики жуткий день, который липнет к ней, как мазут, и не дает от себя оттереться. Она настолько вымотана эмоционально, что ей плакать хочется. Не агрессивно топать в ближайший бар, по пути вызванивая Адама и ставя на видеосвязь Меган, а плакать. Каким образом Леонард из-за неё впихнул в закон десятую поправку, она не представляет, но это тоже запарно. И он тоже выдохся, и они оба валятся с ног, и, чтобы совсем не поехать крышей, им жизненно необходимо обняться. Помимо прочего, она устала. Она скучала. Она на последнем издыхании ползет от одного дела к другому, а они все не заканчиваются, не заканчиваются и не заканчиваются. Одна адская среда выматывает её больше, чем весь последний семестр в университете. То, что должно приносить ей удовольствие и перезаряжать её эмоциональную батарейку, расходует энергию в ноль, и единственное, что ей нужно — компания человека, который не будет задавать вопросов и не станет её осуждать. Ей нужно, чтобы кто-нибудь ненавязчиво её отвлек.       24. Остаться лежать на кровати, дать своему визитеру отмашку и зажмуриться. Ждать. Но не так, как она ждала уведомления о том, что приняли поправку: ждать и представлять, как Леонард оценивает обстановку, задерживается у двери и ничего не говорит. Ждать, когда дерево прошуршит о дерево, повернется дверная ручка, а по паркету зашаркают медленные усталые шаги. Ждать того момента, когда он начнет ей описывать свои действия, как слабовидящей. "Его Высочество развязывает галстук, и это зрелище стоит того. Его Высочество... Для удобства пусть будет Леонард, только не Лео, иначе я свяжу из галстука петлю". Ждать того, что он начнет иронизировать, и дождаться человека, которому не нужно, чтобы она после этой эмоциональной мясорубки развлекала его приветствиями и ответными репликами.       Дождаться того момента, когда она перестанет по нему скучать. Дождаться того момента, когда в комнате станет тихо, Леонард закроет за неё ноутбук, выключит свет и задернет шторы.       — Я не помешаю?       25. Разочароваться. Потому что это Ричард, и все сразу становится неправильным. Если бы у него была докторская степень по психологии, было бы неправильно. Если бы он не присел на кровать и не влез в её личное пространство, если бы он не забросал её вопросами и не начал искать виноватых, все равно было бы неправильно. Потому что Ричард не умеет читать комнату, и... Нельзя, наверное, его винить за это. Для той Джессики, которой она должна быть в его понимании, Ричард ведет себя идеально. Его личная кастомизированная Джессика спрятала бы лицо у него на груди, прижалась бы к нему ближе, нажаловалась бы на Марка, и они целый час обсуждали бы, какой Ричард принимающий, и как он ни за что её не винит.       Сейчас у Джессики внутренности в узел завязываются уже от мысли о том, что ей придется с кем-то говорить о Марке. Ричард пытается заполнить чем-то тишину, и у него это получается отвратительно. Он заводит песню о том, что у всех бывают тяжелые дни. Его, например, сегодня публично опозорил бесподобный младший брат.       — Это... Крайне специфично. Ты знаешь графиню Рашшскую? Вильму?       Ричард вынуждает её отвечать. Но, наверное, он видит акт благотворительности в том, что не делает замечаний и не просит её встать, подняться или открыть глаза.       — Знаю. Что она сделала?       — Какую-нибудь глупость в её стиле.       — И какой у Вильмы стиль?       Даже если бы Ричард сейчас заткнулся, вежливо попросил у Джессики кусачки для ногтей и отрезал ими свой язык, он не исправил бы ситуацию. Но он не обращает внимания ни на её каменные плечи, ни на напряженные веки. Он спокойно продолжает, и у Джессики нет сил на истерики, гневные речи и растолковывания. Она знает, что Ричард сейчас скажет, и знает, что он никогда не поймет, почему это её добьет.       — Леонард считает, что использовать свое привилегированное положение, чтобы покрывать её... Промискуитет, за неимением лучшего слова — это в порядке вещей.       26. Промискуитет? То есть, Вильма — шлюха, в таком случае. То есть, Ричард посмотрел на документ, в общих чертах говорящий "Эй! Теперь унизить женщину будет немножко труднее! Увидимся в суде, бойфренд, которому доверяли слишком сильно, получай штраф, человек, не заслуживающий даже мизинца своей партнерши!" — и единственный вывод, который он из этого сделал — то, что Леонард покрывает свою легкомысленную подружку. Почему именно Вильма, кстати? Потому что у нее фигура, как у девушки с пин-ап картинки, и она смеет не ходить в полном никабе? Потому что только у такой женщины, как Вильма, могут быть фотографии в белье и без него? Какая женщина — такая, как Вильма? Безответственная? Развязная? Хорошо. Пусть так. Если женщина безответственная и развязная, значит, её тело можно превращать в достояние общественности?       Любая женщина — такая же, как Вильма. Джессика — такая же, как Вильма.       — Я передумала, — говорит она.       — Что?       — У меня мигрень.       27. Попытаться выпроводить Ричарда. Потерпеть поражение. Напрячь голосовые связки. Попытаться перебить его на середине речи о том, какой Леонард вспыльчивый, непригодный к управлению, самовлюбленный эгоистичный ребенок. Потерпеть поражение.       28. Открыть глаза. Понять, что руки двигаются, как в вязком желе, в которое недосыпали желатина. Схватить что-нибудь тяжелое: графин, например. Понять, что его не получается поднять. Метнуться к чемодану через этот студень из воздуха, стыда, и адресованного исключительно в пространство, исключительно неправильным женщинам пренебрежения. Вытащить из-под груды вещей шарф, намотать его концы на кулаки и придушить Ричарда к чертовой матери.       29. Ужаснуться своим фантазиям, но признать, что они неплохо снимают напряжение.       — У меня мигрень. Голова болит. Виски дерет. Это не лучший момент для бесед, — разжевывет она.       Джессика уверена, что Ричард считает себя святым, которого оскорбили в лучших чувствах. Он молча выходит из её комнаты и по пути выключает свет.       30. Обложиться подушками так, чтобы они затыкали уши и давили сверху на лицо. Подумать о Вильме. Подумать об Эмме и о том, что у Матса испортилось настроение — ничего хорошего из этого, конечно, не следует. Подумать о Королеве и о том, почему она согласилась помочь. Судя по тому, что сказал Ричард, ей двигала не женская солидарность. Королева была возмущена её джинсами, фамильярностью и ещё десятком деталей... И тем не менее.       В дверь стучатся заебанно, но деликатно. Это хороший и приятный стук.       — Да.       Джессика не открывает глаз, но под тремя подушками еле заметно улыбается. Ей душно, жарко и почти ничего не слышно.       — Представь себе моё удивление... Нет, у нас все-таки отличные слуги.       Леонард говорит мягко, и Джессика убирает от одного уха подушку. Открыть ворота. Закрыть ворота. Открыть ворота, но чуть-чуть.       — Я поднялся к себе, и эта... Как же её звали, я должен помнить, как её звали. Такая маленькая и желтенькая, как канарейка. Я сказал ей, что хочу есть, но в десять вечера ужин, естественно, уже не подают. Так что я спустился на кухню, там меня почти не пустили, потому что мой кулон...       — Он у меня. Я забыла отдать.       — Оставь, — зевает Леонард. — В общем, я спустился.       Джессика понимает, куда он клонит, и фыркает в подушку.       — Надеюсь, ты не против того, что я ел твой суп.       — Только если чуть-чуть.       Кроме супа, Леонард ничего от неё не требует. Это восхитительно.       — Джесс.       — Да?       — Я закурю?       — Насколько у тебя трудный день?       — М, — Джессика почти видит, как он щурится одним глазом. — Четыре из десяти. Восемь часов в компании стариков, у которых в горле по комку соплей. И в голове, если не льстить им. Два комка соплей, один в горле, второй — вместо мозгов.       — Какой ты злой.       31. Понять, что тридцать второго пункта не будет. Они молчат, Леонард огибает кровать, возится с замками на окне и отодвигает его, как раздвижную дверь. Ночной холодный воздух щекочет Джессике ноги, и она слабо шевелит стопами. Леонард щелкает зажигалкой, затягивается, и Джессика открывает один глаз:       — Дыми в окно.       Леонард втягивает воздух сквозь зубы, проталкивает дым подальше в легкие, а на выдохе, рисуясь, выпускает на улицу колечко дыма. Джессика запоздало чувствует, что в тот момент, когда Леонард зашел в комнату, её обязанности закончились. Можно сжечь этот чертов список.       Адский день наконец-то её отпускает.       — Ты когда-нибудь спал в кресле? Или сверху на одеяле... Но это концессии для послушных католиков.       — Какие сложные слова.       — Я почти дипломированный историк. Спал или нет?       Леонард давит о плинтус хорошую, только начатую сигарету, и упирается виском в оконное стекло.       — Все бывает в первый раз.