Fear.

- Алексей, ты ведь знаешь, о чём я. - Нет, товарищ Щербина, я понятия не имею. Тогда Алексей улыбался. Его улыбка казалось безумно невинной, - вот он, стоит спиной у письменного стола и перебирает бумаги, и когда Борис, невольно подхватывая такую улыбку, коснулся рукой его шеи, время остановилось, и мир вокруг окутала тьма. Он увидел страх и непонимание в глазах Алексея, и ощутил резкий толчок в грудь, его каблук зацепился о вмятину на ковре, и Борис полетел в пропасть. Совсем скоро он перестал понимать, где находится, точно так же как перестал считать свои зубы, лежащие на полу. — Я повторяю ещё раз, Борис. Какое отношение Вы имеете к западной разведке? Борис молчал. Молчал и лишь изредка, до того, как мир снова погрузился во тьму, повторял: "Всё было не так." Чарков был непреклонен. Молод тогда ещё и полон сил, и всё же, лет на пятнадцать старше Бориса, он уже тогда был настоящей акулой своего тёмного дела. Толстые стёкла очков ещё не скрыли мутного взгляда серых безжизненных глаз. — Я повторяю, Борис, какое отношение... Но для Бориса мир снова погрузился во тьму. То и дело ныряя в этот океан, и появляясь на поверхности снова, молодой Щербина неизменно встречал черноту и холод безлюдной камеры, за исключением одного стула и тёмной фигуры, сидящей на нём. Когда-то и в его душе расцветала весна. Когда-то и он наслаждался тёплыми лучами, шуршанием офисных туфель в траве, подставлял молодую поджарую кожу лучам. "Всё было не так." Именно об этом вспоминал Щербина, отрывая бездомным собакам куски прокопченой колбасы. Аппетита не было. Теперь и его глаза были пусты, прям как глаза Чаркова, в которых никогда и не было намёка на душу. - Вы должны знать. Сегодня многим придётся погибнуть. И сделать это придётся на благо отечества. Мерный шорох сапог в пожелтевшей траве. Лёгкий предрассветный ветерок, мягко ласкающий укрытые плотной резиной пятки, также донельзя приятно теребил изрядно поредевшие волосы. Валерий шагал следом за своим генералом, - за человеком, который смог, вопреки всему, спустя годы протирания штанов в кабинете, стать настоящим солдатом. Командиром, душой своего полка. Он старался не смотреть в юные, бесстрастные лица двадцати гладковыбритых парней, которые знают, что сегодня они умрут, и поход на крышу станет их последней прогулкой. Ещё один чёртов поход ещё одного чёртового "полка". Никто не знал, зачем нужно это, но верхушки были упрямо уверены, что ещё один бесполезный сброс кусков графита в жерло однозначно решит вопрос. Легасов украдкой глянул на черноволосого статного юношу. Его стеклянный взгляд был бесстрастно устремлён вдаль, и, в отличие от иных, от него не веяло страхом. Его спина, прямая, но расслабленная, поддерживала могучую широкую шею. Валерий не поднимал взгляд, потому что знал, что увидит и почует страх. Леденящий душу ужас, - тот самый, когда человек понимает, что означает умереть в двадцать лет, однако этот человек... Он был явно уроженец ближнего закавказья. Валерий опустил голову. Неужели, Борис в молодости был таким же? Его всегда завораживала сама мысль, что политик мог быть таким же...сильным. Красивым. Статным. Молодым. Безусловно, с возрастом жизнь украсила лицо Щербины неким острым шармом, свойственным всем стареющим понемногу людям, но.. Легасов тяжело вздохнул. Он давно уже смирился с тем, что его привлекают мужчины, однако никак не мог запомнить раз и навсегда, какую цену он должен платить за свои увлечения. *** Военный фургончик давил молча своей тишиной. Валерий глядел на карты и отчёты метеорологов, которые передали ему только что эти данные, и тоскливо стучал ручкой о стол, переворачивая её в руке. Конечно, он не мог знать, что всё это время товарищ Щербина смотрел на него. Борису непросто даётся каждая речь, каждое слово и наставление, произнесённое в лицо людям, которых скорее всего уже нет в живых, но никто этого никогда не увидит. Он и сам прекрасно знал, что его лицо холодно как камень, и это играло ему на руку. — Валерий. Он мог поклясться, что видит, как вздрагивает его коллега каждый раз, когда слышит своё имя устами Бориса. — Пожар удалось локализовать. Долгую долю секунды Легасов смотрел на него сквозь толстые стёкла очков. — Удалось-то удалось, только вот внутри реактора тысячи градусов, и материал, тлеющий там, будет разносить радиацию ещё не один год, прежде чем всё остынет. Борис опёр подбородок о руки и с минуту посидел молча. Он ничерта не смыслил в ядерных реакторах, радиации, пожалуй даже в физике и, чёрт её возьми, погоде. Совершенно ничего, и разговор он этот, признаться, сам даже и не знал зачем начал. Он просто устал, так же чудовищно, как все остальные люди, которые с самого 26 мая находятся на месте аварии, и которых давно уже тошнит от вкуса металла во рту. Борис отлично помнил, какую цену он заплатил в прошлый раз, когда решил просто заговорить с коллегой. Кончено, он знал, что везде, где только можно и нельзя представить, натыкана целая куча прослушивающих устройств, но просто не мог справиться с бессознательным желанием позвать Валерия, поговорить с ним. Снова поймать его взгляд. Если бы чёртов Легасов только увидел, сколько отчаяния скопилось в этих мутных серых глазах, он понял бы всё. — Валерий. И снова Легасов ощутил, как по венам с усилием проносится кровь. Ему показалось, будто сейчас он ждёт чего-то важного, и никак не мог понять, к чему нужен этот длительный томный взгляд, поэтому поспешил поскорее уткнуться обратно в карты. — У нас ведь...до сих пор есть...эта проблема? — М? Да, резервуары под станцией, наполненные водой. Если топливо прожжёт фундамент и доберётся до них, все реки в округе окажутся заражены радиацией. Не так давно об этом им сообщила та женщина, приехавшая из Минска. Странно, и как Легасов сам не додумался обратить на это внимание. — До этого времени у нас осталось, пожалуй, около недели. Всего неделя...— Легасов сам не заметил, как снял очки, и с отчаянным видом уткнулся лицом в ладони, растёр уставшие веки и взбухшие вены на лбу. Вскоре учёный понял свою ошибку, и поспешил скрыть улики своей безмолвной слабости, но было уже поздно. Когда он убрал руки, Щербина всё так же смотрел на него, и лицо его казалось ещё мрачнее, чем прежде. *** Валерий давно уже потерял счёт времени, сигарет, чашек кофе, сигарет, времени, ночных часов, которые тянулись предательски медленно. Глаза слипались, курить хотелось всё больше, и чем больше Легасов курил, тем сильнее его тошнило от такой болезненной близости, в которой сейчас находился Борис. Они вместе сидели над планами, чертили линии, ставили цифры, указатели, думали, ходили по комнате, молча наблюдали за стрелкой часов, пили водку, ходили и снова чертили. — Это бесполезно. На сегодня хватит. — Отмахнулся Валерий и встал из-за стола. Щербина провёл его молчаливым взглядом и с облегчением выдохнул. Он знал, что Легасов никогда в жизни не послушает, скажи он то же самое, поэтому просто ждал, когда силы учёного иссякнут сами. — Ты прав. — Он набросил на плечи пальто и встал из-за стола. — С какого момента мы с Вами на "ты"? — Поинтересовался Легасов, застёгивая рукав на пиджаке, как вдруг его взгляд упал на грудь зампреда, и он почти машинально взялся за узел галстука, сдвинул его и поправил на место. Палец Валерия предательски соскользнул, и хрупкий узел распался, ослабляя воротник на шее Щербины. — Вот же чёрт...— Шаг вперёд, несколько неумелых движений, и Валерий вновь затянул на шее кривой узел, который через несколько секунд вновь распался сам, и только затем осознал, что произошло. Подняв голову, учёный понял, что никогда не задумывался о том, насколько действительно высоким был товарищ зампред. Легасов ощутил, как его лицо наливается краской и пьяно отступил назад, а затем снова извлёк из кармана пачку сигарет. — Доброй ночи, Борис.