Fear.

Каждый сантиметр коричневой блеклой комнаты плотно пропах сыростью, стариной и никотином. Скорее всего, пребывание Легасова здесь не станет исключением — он лишь внесёт свою лепту в общий букет. Валерий бессмысленно поднял взгляд к потолку. Удручающе для себя, он погружается в тёмные воды всё глубже с каждым днём. Перед глазами вновь встал тот самый синий галстук и мертвенно-бледная в лунном свете шея, но стоило учёному крепко зажмуриться, как картинка тихо разошлась кольцами по мёртвой глади воды. Валерий с ужасом понял, как же быстро сгорает. От крепкой восточной глыбы в душе остался лишь тлеющий уголёк, угасающий с каждым днём. Легасову было ужасно называть людей биороботами, но к своему огорчению, он сам становился таким же. Он каждый день выполнял свои обязанности, механически перебирал страницы пальцами, механически курил сигареты. Калейдоскоп лиц, людей и тел в глазах, казалось, ускорился до того, что разобрать отдельные слайды было уже невозможно. Валерию становилось плевать на очередную смерть очередного "товарища", и вместе с тем так горько и больно, что мозг уже отказывается воспринимать. Как итог — липкая горячая боль заливает покрытое тонкой корочкой сердце, но ощутить её становится с каждым разом всё сложнее, пока в один день не обнаружишь, что перестал дышать. Он знал, что должен делать свою работу. Бездумно, едва переставляя уставшие, налитые кровью ноги, но должен, и Валерий умел делать это хорошо. И это всё, что сейчас имеет значение. Практически каждый раз, закрывая глаза, Легасов видел его лицо. Красивое, изрезанное шармом морщин, будто высеченное из камня. Его крепкие руки, резкий запах хвойного одеколона, такого же тёрпкого, как дыхание самой Припяти. Борис будто родился и вырос в степи, будто вышел, словно древний гигант, из камня или недра земли, и Валерий отдал бы обе почки за то, чтобы хоть раз просто прижаться к нему. Казалось, он знал зампреда целую вечность, и всё никак не мог коснуться его. Борис был рядом, на расстоянии вытянутой руки, а разделяла их целая километровая пропасть. Валерий тяжело опустился в кресло и выпустил в потолок сизый дым. Он был отдал всё, лишь бы уснуть сейчас ненадолго. Его голова медленно опустилась на спинку, остатки дыма расползлись по губам белой пеной, и Легасов подумал, как было бы забавно, будь дым — последнее, что коснётся его губ в этой жизни. За окном заметался рассвет. Медленно и несмело холодное солнце заключило в свои объятия сизый туман. Первые лучи вырвали изо тьмы хрустальную пепельницу, стоящую поверх плотной стопки бумаг, и догорающую в ней сигарету. "Как было бы прекрасно заснуть сейчас," — подумал Легасов, наблюдая сквозь ресницы за тлеющим огоньком. Не успели его глаза закрыться, как дверь за спиной тихонько скрипнула. *** Лопасти вертолёта грохотали над головой, сдувая с широкого чёрного полотна крупную пыль. Борис ненавидел этот звук — рассекающие воздух крылья всегда загоняли холодные порывы в уши, беспощадно трепали волосы и норовили унести прочь плохо сидящее на плечах пальто. Он прикрыл глаза рукой, и лишь когда вертолёт приземлился, смог взглянуть на эту птицу На этот раз был обычный правительственный вертолет с вполне себе нормальным пилотом, — видит бог, Борис устал летать с военными, уж больно конфликтовали их нравы, хотя к самим вертолётам зампред впринципе уже привык. Удобное кожаное кресло, сопровождающий, и часа полтора наедине с собой на огромной высоте, — вот что любил Борис в полётах. Оказавшись на борту, Щербина нахмурился. Едва занималось раннее утро, и капельки росы ещё не высохли на редких травинках, продираюзихся сквозь асфальт. Когда вертолёт взмахнул крыльями, из-под его блестящего брюха разлетелось целое море таких маленьких капелек, а когда они вновь осели на поверхности, птица была уже далеко. Борис, конечно, привык к спешкам, но чтобы так, и в ранее утро, без лишних уточнений... Он глянул в окно. Маленькие точки домов, деревьев и целых районов, и бесконечная гладь облаков где-то внизу. Мир выглядел сонным и спокойным, как если бы несколькими днями ранее не застал самый масштабный ядерный коллапс со времён появления человека. Борис усмехнулся. Он вспомнил, как нелепо облокотился на него Валерий, когда они впервые оказались вдвоём на ошеломляющей высоте. Зампред, конечно, вовсе не готов был выкинуть его за борт, но учёный действительно порядком надоедал. Что же произошло с ними за жалкий месяц совместной работы? Борис снова аккуратно поторогал пальцами своё запястье и ощутил, как кожа покрывается жаром. Неконтролируемая ядерная сила опять стремится наружу. Он глубоко вздохнул и сжал руку в кулак, чтобы успокоить разбушевавшиеся было нервы. (Еле заметно, улыбка Бориса стала чуть шире. Валерий... Он тут же осёкся, опасаясь, что кто-либо застанет его в таком причудливом настроении, природу которого он и сам не до конца понимает.) Сейчас его беспокоило кое-что: Когда он уходил, двери в комнату Валерия были настежь открыты. Щербина знал, что это значит, но не думал, что это произойдёт так скоро. И почему именно сегодня, сейчас, когда он вынужден отсутствовать..? Борис отлично знал, что Валерия в любой момент затопчут и сплюнут, не будь он рядом, или не вспомни случайно Легасов о своей собственной гордости. (с ним иногда такое случалось). Тёмные воды сгущались всё хуже, и Борис это знал. (Двери в комнату Валерия...) Политик быстрым шагом шёл коридорами правительственного здания. Пафос красных знамён и ковров под ногами давно уже не привлекал его. Всё равно, если присмотреть — один хрен пошарпано и старо, ещё со времён дядюшки Сталина. Развивающееся сзади пальто создавало ощущение, будто зампред не идёт, а летит, подгоняемый неведомой силой. Сделав очередной поворот на пути к залу заседаний товарища Горбачёва, Борис остановился возле очередных открытых дверей. Теперь ему окончательно было ясно, что надобность была вовсе не правительственная, а всё произошедшее раньше было действительно на редкость хреновым спектактлем. Сейчас, посреди пустого, устланого красным ковром кабинета всё так же стоял увесистый коричневый стол. Окно было слегка приоткрыто, потому из помещения тянул лёгкий весенний сквозняк. Казалось, будто с момента, когда Борис был здесь в последний раз, не изменилось вообще ничего, за исключением одной маленькой детали. И снова, снова Щербина сунул ногу в тот же капкан. Борис закрыл глаза, и вновь очутился в комнате. Темнота, холод, одинокий стул и капли крови на полу среди белых горошин зубов. Он поднял голову. — Всё...— Начал было свою мантру юный политик, как вдруг осознал, что на контражуре тёплого тусклого света стоит два человека. — Алексей...— Тихо прошептал Борис. — Алексей. — Он закрыл глаза, медленно растягивая в памяти эту мысль. Она, словно жвачка в уставших зубах, — мерзко тянулась, разваливалась, мелкими часткпр разваливалась во рту. Кое-как собрав её воедино, Борис резко рванулся на стуле вперёд. — Алексей! Скажи ему, что всё было не так, Алексей, ты же знаешь, скажи ему! Алексей отшатнулся, и лицо его исказила гримаса ужаса и отвращения. Он слегка попятился и шумно сглотнул, остекленело глядя в заплывшие глаза бывшего наставника. Лишь Чарков стоял, как ни в чём ни бывало, в полутени своей любимой камеры и слегка улыбался. Улыбался и ждал. Алексею понадобилось немного больше времени, чем он рассчитывал, чтобы взять себя в руки. — Борис...Товарищ Щербина — Его голос нервно задрожал и сорвался. — Вы совершили ошибку, и Вы должны сами это понять. Вы предали нашу страну, когда пошли против закона и политики партии, и нет Вам в этом прощения. — Алексей дрожал весь, с ног до головы, с каждым разом всё больше, когда заключённый делал новый рывок по направлению к нему. Видит Бог — жизнь не сулила ему увидеть такое в стенах Кремля. Он и понятия не имел, что такое вообще может происходить на просторах республики. — Товарищ Щербина, держите себя в руках. — Чарков тихо подошёл к арестанту, положил руку ему на плечо и нагнулся к самому его уху — Вы ведь не хотите, чтобы в следующий раз здесь произошло что-нибудь плохое? Бориса пробрало холодом. Даже рука, даже проклятая рука этого человека была холодной, как лёд. Щербина сопротивлялся, но его подсознание, оповитое болью, голодом и отчаянием резко метнулось против осознанной воли, и заключённый затих. — Хороший мальчик. — Издевательски прошептал Чарков. Его губы растянулись в тонкий оскал. Он похлопал узника по плечу и отошёл назад в тень. В это время еле держащий себя на ногах Алексей, внезапно ощутив своё превосходство, уверенно подошёл ближе к Борису. — Т-товарищ Щербина, Вы полностью заслужили то, через что прошли здесь, и даже не потому, что Вы поступили антиморально, а потому что Вы...— Алексей поджал губы. — Я нисколько не жалею, что сдал тогда Вас. Он резко развернулся на каблуках и побрёл прочь. — Хороший мальчик. — Промурлыкал себе под нос Чарков. — Очень хороший. Борис резко вдохнул и открыл глаза. Он уже знал, что увидит, когда обернётся. *** — Доброе утро, Борис. Щербина медленно развернулся. Перед ним был Чарков. Он стоял, сложив руки а замок, и бесстрастно глядел на него сквозь стёкла толстых очков. Борис никогда не рассматривал его, хотя имел редкие встречи на заседаниях с некоторой периодичностью, да и сейчас не стремился рассматривать. Не было ничего красивого в этом. Он медленно кивнул ему и сделал шаг навстречу. — На этот раз Вы оказались правы, — не Горбачов инициировал Ваш приезд к нам. Мужчины спустились по лестнице и вышли в прохладный парк. Борис шёл рядом, молча вслушиваясь в звуки вокруг. Он не смотрел, не отвечал, и не спрашивал. Это была единственно верная стратегия поведения с людьми КГБ. — Удивительно, неправда ли? Всего в полутора часах от Припяти буйствует такая жизнь. Правда, Борис? — Продолжил Чарков. — Правда. Александр Сергеевич усмехнулся. — Как там дела? — Ликвидация последствий аварии идёт полным ходом, все службы задействованы, утечка в прессу минимальна. — Очень хорошо. Чарков шёл по зелёной аллейке. Казалось, буйные травы вокруг вянут за каждым шагом его чёрных туфель. Вокруг пели птицы, вот-вот начнёт заниматься первый весенний зной. Борис немного отодвинул ворот пальто, желая проветриться. Жизнь в Москве была действительно дивной и тихой. Начиналось то самое время, когда люди на всех просторах республики предпочитают жениться, заводить детей и проводить свой медовый месяц где-либо на курорте, и несмотря на всю радость вокруг, Борис не чувствовал себя безопасно. — А как Ваши дела, Борис? — Чарков остановился, и Щербина напрямую столкнулся с его тёмным стеклянным взглядом. — Что Вы имеете в виду? — Щербина вынужден был этот взгляд выдержать. Сейчас лицо главной акулы страны находилось сантиметрах в сорока от его лица, и этот человек, очевидно, его изучал. Чарков медленно скользнул взглядом по его лицу и коротко кивнул. Улыбка на старом лице раскрылась чуть шире. — Понятно. Чарков пошёл дальше. Вдали начали виднеться первые редкие лавочки и небольшой фонтан. — То, кто ты есть сейчас, — это моих рук дело. Я сделал тебя, Борис. Понимаешь? Вскоре ты будешь очень мне благодарен. Борис вздохнул и осмотрелся вокруг. На долю секунды он допустил, что никто не заметит, если он тихо убьёт человека посреди безлюдного парка. — Как чувствует себя товарищ Легасов? Чарков произнёс эту фразу тихо и очень бесстрастно, практически не оборачиваясь к собеседнику. Некоторое время Борис молчал, шумно гоняя ноздрями воздух. Его имя, сказанное устами такого человека, спровоцировало локальный ядерный взрыв. — Товарищ Легасов чувствует себя прекрасно. Он — первоклассный химик, который профессионально выполняет свою работу. — Борис резко развернулся на каблуках и быстрым шагом пошёл прочь, и даже оборачиваться не нужно было, чтобы понять: Чарков опять улыбается.