Pi's Lullaby

Дожди возвращаются. Тёплое спокойствие, воцарившееся несколько недель назад, оказывается лишь кратковременным солнечным периодом между безжалостными сезонными ливнями. Восточное побережье тонет и вязнет в одном большом грязевом болоте. Время, кажется, тоже затягивается; для Ганнибала месяц, прошедший с той ночи в доме Аланы, проходит очень медленно. Он проводит вечность, занятый больше, чем когда-либо со времен медицинской школы: устраивает две коктейльные вечеринки за неделю, принимает приглашение выступить с краткой речью для докторов Джонса Хопкинса, начинает обновление своей коллекции стикеров с пометками о состоянии пациентов, сопровождает коллегу на конференцию в Чикаго, начинает процесс издания небольшой книги французской поэзии и второй раз в жизни экспериментирует с утомительным искусством выдувания стекла. В течение этого месяца он очень редко бывает дома, метаясь между офисом, университетскими обедами, зваными вечерами, и прячась в тенях домов жертв своей следующей партии. Всё это удручающе скучно. Ганнибал прилагает много усилий, чтобы жить ярко, не жалея денег и не пренебрегая роскошью. Он считает аскетизм и меланхолию бессмысленными. Очень давно, целую жизнь назад, он дал себе слово никогда больше не жить в бледной и страшной тени своего холодного детства. То, как эта яркость полностью исчезла из его жизни за несколько коротких недель, тревожит его. Алана навещает его в середине этого серого месяца, её ягодная помада внезапно возникает в дверях его офиса. Теперь, когда он больше не задерживается в Академии, он видит её немного реже, о чём искренне сожалеет. Раньше она вызывала у него сильный интерес: культурная, сдержанная и опасно, восхитительно подозрительная. В этот день она — бальзам на его душу. — Тяжело это воспринял? — спрашивает она, одна из немногих, у кого хватает смелости быть с ним жестокой. Ганнибал останавливается, чтобы распробовать кислые нотки сдерживаемого гнева, поднимающегося в нём при виде её розовой улыбки. Скорее всего, она уже интуитивно догадалась о последствиях их последней встречи. — Любой отреагировал бы так же, получив такую редкую дружбу. Алана даже не поджимает губ — период её ревности, видимо, очень краток. — Я же предупреждала, — говорит она по-сестрински сочувственно. — Да, — соглашается Ганнибал. В этот момент она протягивает ему свой подарок, который прятала за спиной — гурманские лакричные конфеты. Он был слишком занят, чтобы купить их самому. — Я уверена, это к лучшему, — говорит она. Они обмениваются тёмными глянцевыми жгутиками. — Ты не семейный человек. Ганнибал прожёвывает, прежде чем ответить. — Даже старые псы могут научиться новым трюкам. Алана смеётся — то ли над его сухим тоном, то ли над его почерневшим языком. Затем она выглядит задумчивой. — В конце концов Уилл бы понял, какую игру ты ведёшь. Ганнибал не говорит ей, что если это так, то Уилл Грэм жестоко обыграл его в этой игре. Когда Алана уходит, он чувствует себя не лучше, чем раньше. Приближается день летнего солнцестояния, необычайно тусклый и унылый, полностью отражающий его настроение. Единственный луч света во всём этом — рождение ребёнка миссис Ганим. Как только он получает известие о её тяжелых родах, Ганнибал отправляется к ней с ожидаемым от него подарком: щедрым угощением (приготовленным из настоящей баранины, так как она всё ещё в больнице). Радость от встречи с новорождённым ребёнком быстро гаснет при воспоминании о ребёнке, которого он не видел уже несколько недель. К концу месяца Ганнибал вынужден признать, что у него депрессия. Отчаяние плохо сидит на нем, словно одежда, из которой он давным-давно вырос. Он гордится тем, что является самым счастливым человеком, которого знает, апатия — лишь признак тяжелой работы, которую он вкладывает в свое собственное удовлетворение. И всё же, несмотря на то, что он живёт точно так же, как и до череды всех этих маленьких счастливых совпадений, которые мало-помалу начали портить его, большинство его увлечений и удовольствий превращаются в пепел на его руках и языке. Грэмы погубили его. Масштабы этой истины пугают. Он знал их совсем недолго, и всё же случайные свидания за обедом и скромные сообщения каким-то образом проникли в него, словно виноградные лозы сквозь трещины в камне. Они просочились в его структуру, разрушили целостность его фундамента. Несмотря на весь свой идеальный самоконтроль, он впервые за многие десятилетия находится под угрозой какого-то срыва. И все из-за этого грубого прозорливого человека и его похожей на ягнёнка дочери. В середине одного из обычных сеансов с пациентом, Ганнибал осознаёт, что он зол на них. Это должна была быть его охота, его погоня за первым в жизни разумом, заставившим его испытывать такую жажду и трепет. Но каким-то образом капкан сомкнулся вокруг его собственной ноги, и Грэмы оставили его позади истекать кровью. Он зол на них из-за этого. Это чувство отвратительно даже для Ганнибала. Оно напоминает кислое старое вино, особенно после сладких нот смеха Александры и насыщенного головокружительного страха Уилла. Обычно он наслаждается полётом своих собственных эмоций. Но в этот раз он чувствует себя так, словно его тошнит. Именно в юбилейную дату со дня последнего звонка Уилла Ганнибал в своем негодовании чуть не совершает ошибку. В тот вечер он был в ужасном настроении, измученный и взвинченный после долгого рабочего дня. Непрекращающийся в последний месяц шторм, наконец, прорывается через фасад здания, в котором он практикует; половицы в его кабинете криво вздуваются, и вода сочится из них под тяжестью каждого шага. Он собирался пойти домой после последнего пациента и заняться заготовками для холодильника; вместо этого он остаётся в офисе до позднего вечера, чтобы перенести на антресоли всю деликатную мебель и материалы и договориться о техническом обслуживании утром. К тому времени, как он въезжает на подъездную дорожку своего дома, его пальцы дёргаются в призрачной хватке вокруг желания взять скальпель. Затем он решает утолить это желание сегодня вечером и направляется внутрь, чтобы взять то, что ему нужно. На его крыльце лежит конверт. Каким-то образом Ганнибал с первого взгляда понимает, что это такое. Обратного адреса не указано, но как только он подносит старый пергамент к носу, он точно знает, от кого он. Ему требуется пять попыток, чтобы успешно повернуть ключ в замке. Он вскрывает конверт в прихожей, не в силах дотерпеть до своего кабинета. Внутри — маленький листок бумаги, не столько письмо, сколько записка. Когда он разворачивает его, то находит лишь одну строчку аккуратного почерка. Гиацинты погибли. Ганнибал давно перестал писать во Францию. После бегства из парижской квартиры дяди он ломал ручки, строча целые романы посланий. Он так и не получил ни одного письма в ответ. Только когда он начал подозревать, что его конверты с почты отправляются прямиком в огонь, он отучил себя от этой привычки. Он воскрешает в своей памяти гиацинты. Воспоминания о длинных тёмных волосах, рассыпавшихся по маленьким вьющимся цветочкам, не исчезло за все прошедшие с того момента годы; он помнит, какими красными были губы его тёти в ту ночь, того же цвета, что и лепестки. Потребовались годы, чтобы этот цвет перестал вызывать в нём такую бурную реакцию. Изучив острые края своей ярости, он понимает, что она хотела сделать ему больно. Он не знает, как она догадалась, что записка придёт к нему, когда он будет таким, отчаявшимся и ранимым, словно обнажённый нерв, но он уверен, что она хотела сделать его состояние ещё хуже. Когда Ганнибал приходит в себя после вспышки гнева, он обнаруживает себя на охоте. Его инструменты лежат в багажнике машины; он сидит за рулём, уже в дороге. Он с интересом наблюдает, как побелели костяшки его пальцев на руле, и через некоторое время замечает, что находится на полпути в Вулф-Трап. К тому времени, когда он добирается до фермерского дома, его разрозненные мысли собираются в водоворот жалящих осколков, каждый из которых отсекает немного больше от его самоконтроля. Все эмоции, которые в течение последнего месяца были тусклыми и чёрно-белыми, сразу же возвращаются в цвет. Оттенки серого сменяются красным. Его пластиковый костюм аккуратно сложен на пассажирском сиденье. В течение нескольких безумных, калейдоскопических мгновений Ганнибал задаётся вопросом, способен ли он сейчас сделать то, что делал в темноте бесчисленных домов до этого, и он произносит это вслух, чтобы проверить свою решимость: «Я убью Уилла и Александру Грэм». Эти слова крайне неудобны, словно диссонансная нота, повисшая в воздухе. На какое-то время Ганнибал снова чувствует себя самим собой, балансирующим на краю каждого мгновения так, как ему нравится, никогда не зная, что он в итоге выберет. Затем дискомфорт захлестывает его, и он снова чувствует что-то вроде рвотного позыва. Хорошо, что дома никого нет. Ганнибал смотрит на тёмные окна и неподвижные шторы и вспоминает, что сегодня вторник, что Грэмы на занятиях в математическом клубе Александры. Его гнев быстро рассеивается. После прошедшего безжизненного месяца у него нет сил продолжать поддерживать его. На его месте остаётся лишь глубокая меланхолия, очень похожая на то, что он чувствовал, покидая Париж десятилетия назад. Как он признался себе тогда насчет Леди Мурасаки, так и теперь он признаётся себе насчет Грэмов: он скорее покончит с собой. Он разворачивает бентли обратно и возвращается тем же путем, каким приехал.

***

День поездки Ганнибала наступает вместе с самой сильной из бурь. Он пакует вещи так же методично, как готовит. Его одежды должно хватить на время полета в Прагу; он хочет, чтобы его костюмы хрустели, когда он прибудет в Чехию и присоединится к миссис Чжэн и миссис Шарифи. Он знает, что если он придёт на их постоянный обед хотя бы с одной складкой на штанине, они проведут всю трапезу воркуя над ним, нежеланное материнское отклонение от их обычного безжалостного поддразнивания. Он намерен въехать в Прагу так же величественно, как и всегда. Эта поездка — сюрприз от женщин для него, подарок, призванный рассеять туман, в котором он блуждал вот уже два месяца. Они, пожалуй, одни из четырёх людей, достаточно проницательных, чтобы заметить некоторую зажатость Ганнибала, и единственные, у кого есть средства и стремление действовать в соответствии с их беспокойством. Никто больше не посмеет. Сначала Ганнибал подумывает о том, чтобы отказаться от недельной прогулки по историческим площадям и мощёным улочкам между зданиями с яркими крышами. Хотя Прага — один из его любимых городов, он не чувствует в себе сил на путешествия и общение. В последнее время он был весьма увлечён исследованием обрывистых границ постоянной пустоты в его животе. Прошло много времени с тех пор, как он испытывал такое духовное падение — он заинтригован тем, как низко он пал. Он думает о том, чтобы остаться дома и продолжить погружаться в глубины своей тоски, словно ребенок, наслаждающийся грязевой ямой. Когда он осознаёт риск отказа, он соглашается. Он признаёт, что смена обстановки может пойти ему на пользу. Каждый день в течение двух месяцев он думал о Грэмах с несвойственной ему одержимостью. Его так и подмывает оплакать все те кропотливые изворотливые усилия, которые он прилагал, чтобы обольстить их, всё то время, которое он проводил с раскрытой ладонью перед ними, пытаясь успокоить их осторожную недоверчивость, словно одну из их бездомных собак. Однако, правда в том, что он наслаждался этим — доставкой еды в Академию, поддерживанием их развлечений, участием его имени в местных сплетнях. Всем этим. Единственное, о потере чего он действительно скорбит — это о них. Где-то на его кровати звонит его телефон. Ганнибал хмурится. Это неподходящий час для звонков — солнце уже давно село, а гроза сделала ночь чёрной, как смоль. Он заканчивает укладывать ещё один костюм, прежде чем встать, чтобы взять свой телефон, вибрирующий на пуховом одеяле. Он останавливается у кровати, застигнутый врасплох. На экране появляется имя Уилла. Что-то внутри Ганнибала разжимается, словно кулак, палец за пальцем, и в то же время что-то ещё сжимается. Он тратит несколько драгоценных мгновений, пытаясь проследить чувства, ответственные за это, прежде чем понимает, что звонок приближается к последнему гудку. — Добрый вечер, — говорит Ганнибал, поднимая трубку. Это кажется сюрреалистичным. Конечно, за последние два месяца в нём закрутилась какая-то смутная нить оптимизма, какое-то отдаленное ожидание, что Грэмы действительно не умыли бы от него руки. Но реальность потрескивающей связи раздражает. Помолчав, Ганнибал добавляет: — Чем я могу помочь? Как обычно, Уилл не утруждает себя ответом на его приветствие. Вместо этого он тёмным и безумным голосом говорит: — Крошка пропала. Уже второй раз Ганнибал чувствует приступ тошноты, угрожающей уязвимым стенкам его горла поднимающимся шлейфом жгучей, обжигающей желчи. Телефон зловеще скрипит в его руке. При виде имени Уилла в его голову пришла тысяча мелочных возможностей, разветвляющихся от глубоко спрятанной боли, словно корни дерева, но вновь подступающий рвотный позыв заставляет его ответить: — Я буду там через час.

***

Он прибывает через опасные, незаконные сорок пять минут. Колёса его машины издают ужасный шум, когда он рывком въезжает на усыпанную галькой подъездную дорожку к дому Грэмов и паркуется. Сквозь лобовое стекло он видит собак, снующих туда-сюда по всему крыльцу, но слишком хорошо натренированных, чтобы броситься к нему. Уилл стоит на ступеньках крыльца, промокший до нитки. Ганнибал не позаботился о зонтике. К тому времени, как он пересекает лужайку, он тоже уже почти весь промок, грязь испачкала его туфли и брюки от костюма. — Она сбежала, — говорит Уилл, как только Ганнибал оказывается в пределах слышимости. Ганнибал подходит прямо к нему и сокращает расстояние между ними, пока Уилл не вынужден отступить под навес крыльца, пока его босые ноги не оказываются на старом расщепленном деревянном коврике у двери, пока он не возвращается в ореол тепла, льющегося из открытой входной двери. Ганнибалу хочется схватить его за плечи, обвитые дрожащими мускулами, которые выступают сквозь тонкую липкую рубашку, и трясти до тех пор, пока глаза не вылезут из этого чудесного черепа. Вместо этого он стягивает с себя пиджак, всё ещё сухой изнутри, и набрасывает его на голову Уилла. — Расскажешь мне всё внутри. Они идут через дом на кухню, оставляя за собой водяные следы, и собаки собираются вокруг стола, за который Ганнибал велит Уиллу сесть. Ганнибал роется в шкафчиках, которые запомнил в прошлый раз, чтобы найти ингредиенты для простого супа. Сквозь грохот кастрюль, Уилл начинает объяснять. — Она была расстроена, — говорит он. — Это моя вина — я довёл её до белого каления. Ганнибал зажигает плиту. — Когда это было? — Два часа назад, — предполагает Уилл. — Она ускользнула, когда я уложил её спать. — Почему она была расстроена? — спрашивает Ганнибал, ненадолго исчезая в ванной, чтобы взять полотенце. Он протягивает его Уиллу, который принимает его, как человек, очнувшийся ото сна, моргая и глядя на Ганнибала. Голос Уилла в основном ровный. — Она скучала по тебе. Быстрые, точные движения Ганнибала замирают. Он смотрит на Уилла. — Я сказал ей, что мы больше не увидимся, — говорит Уилл. — И она сбежала. В его голосе слышится удивительное количество обвинений, но ни одно из них не направлено на Ганнибала. Он сидит, дрожа, на кухонном стуле, с его распрямившихся кудрей капает вода, сильные руки сцеплены вместе, в глазах читается боль и такая же сильная буря, какая бушует снаружи. Ганнибал пытается визуализировать рассказ Уилла. Он представляет себе Грэмов в комнате Александры, освещенных мягким светом её ночника. Нежный взгляд Уилла выдаёт узел напряжения на его лбу. Маленькое личико Александры напрягается от боли. Он никогда не видел, чтобы она кричала на отца, но она, должно быть, рыдала, может быть, каталась по простыням в истерике. Уилл, возможно, подождал, пока она не устанет плакать, прежде чем встать и закрыть за собой дверь. Что-то расцветает в груди Ганнибала, ужасное и приятное. Он думает, что это удовлетворение. Он хочет спросить, предвидел ли Уилл какой-нибудь другой исход, если он действительно не знал о любви своей дочери. Вместо этого он спрашивает: — Ты не знаешь, где она может быть? В другой день Уилл был бы раздосадован. Сегодня он просто потирает свои холодные руки о холодное лицо и говорит: — Я перевернул дом вверх дном и прочесал поля вокруг фермы, но её здесь нет. Я не могу её найти. Произнесение этого вслух разрушает его бездумную покорность. Он стряхивает с себя пиджак Ганнибала и встаёт на ноги, явно намереваясь вернуться обратно. Ганнибал бросает последний ингредиент в суп и хватает его за руку. Электричество потрескивает между ними при соприкосновении, перескакивая с капель, скользящих по изгибу щеки Уилла к дождевой воде, скользящей по губам Ганнибала. Поражённый, Ганнибал сжимает его руку до боли. Он вообще не собирался прикасаться к Уиллу сегодня вечером, слишком неуверенный в том, что случится, если он это сделает. Кожа Уилла ледяная под его ладонью, но под ней тепло его крови и тела, поднимающейся ему навстречу. Как и в прошлый раз, после двух месяцев серого отчаяния всё внезапно возвращается в цвет. Он видит поры на лице Уилла, розовые губы, золотистые крапинки в глазах. Два месяца без этого, два месяца мыслей о том, что он никогда больше этого не увидит — что-то внутри Ганнибала оживает. — Она ещё ребёнок, и идёт дождь, — резонно замечает он. Он разжимает руку; следы его пальцев на руке Уилла становятся белыми, а затем красными. Он надавливает на отпечаток своей руки, чтобы усадить Уилла обратно на стул. — Она не могла уйти далеко. Глаза Уилла широко раскрыты. Он видел пропасть под его кожей, пустоту там, где должна быть его человечность. — Оставайся здесь, — говорит Ганнибал. Если он прислушается, то тоже услышит в своём голосе ужас. — Следи за супом. Уилл смотрит на него с той же тоской и страхом, которые Ганнибал испытывал уже несколько месяцев. — Я найду её, — обещает Ганнибал. То, как он это говорит, звучит пугающе, и в то же время искренне. — Тебе надо принять горячую ванну. Я думаю, что мисс Александра будет очень грязной, когда мы вернемся. Собаки остаются позади, когда Ганнибал выходит из кухни и идет по мокрым следам обратно к входной двери. Он снова выходит в ливень и уверенно направляется к небольшой тропинке, которая разделяет лес, окружающий дом. Если даже прозорливый Уилл не смог найти свою дочь, то Ганнибал предполагает, что она не хочет, чтобы Уилл нашёл её; она хочет, чтобы он нашёл её. Он по памяти следует обратно к ручью. Туннель из деревьев качается под тяжестью ливня; вода стерла отпечатки ботинок, формирующих безымянный след. Тяжесть его ходьбы заставляет полупрозрачных червей и птичьи кости вылезти из-под размытой дождём грязи. Защищённые ветвями, пастельные цветы, жмущиеся к корням деревьев, всё ещё услужливо ограждают тропинку с обеих сторон. Через десять минут он добирается до ручья. Луг раздавлен бурей. Ручей вырвался из берегов и разливается по траве, уже не извивающейся лентой, а скользящей змеей. Ганнибал пересекает луг, минуя туннель, через который он пришел, и направляясь к непроницаемой стене из деревьев. Он наклоняется, чтобы заглянуть в потайное пространство между двумя стволами. Он ничего не видит. — Мисс Александра, — зовёт он, сквозь шум ветра. Какое-то время ответа нет. Затем Александра показывается в отверстии в стволе дерева. — Доктор Лектер? — Её зубы стучат вокруг его имени в неистовой дрожи. Когда она наклоняется вперед, Ганнибал видит, что она потеряла ботинок. — Именно так, — говорит Ганнибал, раскрывая руки. — Наш секрет, да? Она всхлипывает и бросается в щель между деревьями, падая в его объятия. Она практически ничего не весит, но Ганнибалу кажется, что он держит на руках полмира. Грязь на её щеках и в волосах размазывается по нему, но он не возражает. Он обнимает её пока не проходит самая сильная дрожь, прежде чем поднять на руки. Она плачет половину пути назад, цепляясь за него. Скорее всего, она измучена, возможно, снова больна, и переживает свое горе и облегчение сквозь слезы, которые в том месте, где они скатывались на горло Ганнибала, ощущались теплее, чем капли дождя, падающие с верхушек деревьев. Когда они приближаются к дому, Ганнибал мягко говорит: — Ну же, всё хорошо. Она прерывисто вздыхает и останавливается. Успокоившись, она объясняет: — Я сказала папе, что люблю вас. Он разозлился и сказал, что мы больше не увидимся. — Она икнула, но слёзы не вернулись. — Мне было так грустно и страшно, что я убежала. Ганнибал цокает. — Вы очень напугали своего отца и меня. Александра отстраняется и серьёзно смотрит на него. — Я знала, что ты сможешь меня найти. Я знала, что ты будешь думать, как я, и найдешь меня. Что-то теплое и жуткое заполняет пропасть. — Ваш отец не был по-настоящему зол, — говорит Ганнибал. — Просто испугался. — Он заправляет выбившийся локон ей за ухо. — Но вам и вашему отцу нечего бояться, потому что я тоже люблю вас.

***

Когда они возвращаются, Уилл снова ждёт на ступеньках крыльца. Он ничего не говорит, когда Александра вырывается из объятий Ганнибала и бежит к нему по мокрой лужайке. Он просто поднимает её с земли и заключает в объятия, такие же невероятно крепкие, как в торговом центре. Он закрывает глаза, вдыхая запах мягкой шеи дочери, прежде чем заглянуть за её худое плечо. Ганнибал стоит посреди двора, освежёванный этим взглядом. Уилл вбирает в себя всё — пепельные пряди мокрых, растрёпанных волос Ганнибала, щетину, покрывающую его лицо, ширину его позы, обнажённые эмоции на его лице. Ганнибал знает, что Уилл снова разрывает его швы, и позволяет ему смотреть. Реакция Уилла на то, что он видит, заполняет всё его лицо. Он позволяет этому выражению тоже остаться обнажённым. Они заходят внутрь. Уилл уносит Александру прямо наверх, в ванную, они оба молчат. Ганнибал направляется на кухню, довольный тем, что суп ещё горячий. Он встаёт на коврик у раковины, чтобы не образовать лужу на полу, и наливает три миски, прислушиваясь к звукам всплесков и слива воды из ванны. Когда он возвращается в гостиную с подносом, он находит Уилла и Александру, завёрнутую в одеяло перед камином, с полотенцем, накинутым на её короткие волосы. Очки снова на её лице, замечает Ганнибал, протягивая ей и Уиллу миски с едой. — Спасибо, доктор Лектер, — говорит она с нежностью и обожанием. Она ест у Уилла на коленях. Вскоре к ним присоединяются собаки. Ганнибал готов вмешаться, но они просто плюхаются рядом, чтобы поделиться своими мехом и теплом. Пёс Уинстон преданно сидит между Ганнибалом и Грэмами. Расслабляющее тепло и тишина заставляют Александру быстро погрузиться в сон. Ганнибал тянется, чтобы забрать у неё миску, и в момент, когда его руки освобождаются, она хватает его ладонь и удерживает в своих пухлых ручках, не липких от сахара, но всё же сладких. Они втроём сидят так, Александра прижимается к груди отца и крепко прижимает Ганнибала к себе, пока её голова не опускается вниз, а дыхание не становится медленным и глубоким. Ганнибал с нежностью думает, что он сделал бы ради них чудовищные вещи. Уилл нарушает молчание. — Она была недоношенной, — говорит он. — Она родилась на тридцать второй неделе — такая маленькая, словно куколка. — Он проводит ладонью по сухим кудрям Александры. — В тот день я назвал её Крошкой. Он слегка поворачивается, чтобы достать что-то другой рукой из заднего кармана. Александра даже не шевелится. Уилл поднимает фотографию — ту самую, которую Ганнибал пнул под холодильник. Ганнибал слишком доволен, чтобы чувствовать себя застигнутым врасплох. Интересно, как давно Уилл знает об этом? — Я познакомился с её отцом в Джордже Вашингтоне. — Уилл криво усмехается, но в этой усмешке чувствуется горечь. — Факультет классической литературы. В то время Эджвуд был помощником преподавателя. Ганнибал, вероятно, не должен был этого знать. Он старается не издать ни звука и ждёт, пока Уилл продолжит. — У нас завязался роман. — Уилл пытается говорить непринуждённо, но слова явно даются ему с трудом. — Предполагалось, что никаких обязательств не будет, но мы были неосторожны. Он странно отреагировал, когда тест дал положительный результат, но был рядом в первый год. Он скопил деньги на фермерский дом, настоял, чтобы я купил его, поселил нас в нём и исчез. После этого Уилл надолго замолкает, слегка согнувшись над Александрой так, что его позвоночник проглядывается сквозь новую рубашку. Ганнибал скользит взглядом по костяным выступам и размышляет о том, как нежно откусит их. В итоге Уилл признаётся: — Несмотря на все мои усилия, в конце концов я стал таким же, как мой отец. — Ему требуется ещё несколько минут, чтобы продолжить. — Я бы не стал ничего менять. Уилл поднимает глаза на Ганнибала поверх головы Александры. Ганнибал замирает. Он понимает, что до сих пор никогда не чувствовал настоящей угрозы со стороны Уилла. — Я выносил её. Я вырастил её. Я люблю её, — говорит Уилл, прижимая слова к горлу Ганнибала, словно нож. — Она — весь мой мир. Если бы это когда-либо было под вопросом, в этот момент Ганнибал бы окончательно убедился, что он готов убивать ради Грэмов. Уилл не реагирует, хотя на лице Ганнибала, должно быть, написано сочувствие. Он позволяет Ганнибалу мягко высвободиться из слабых объятий Александры и погладить её по щеке, а затем встаёт вместе с ней, выглядя снизу, словно Мадонна Брюгге*. — Положи одежду в сушилку, — говорит ему Уилл. — Я принесу тебе пижаму. Ганнибал не рассказывает ему о своём утреннем самолёте, а просто кивает. Уилл поворачивается и уносит дочь наверх, собаки хвостом следуют за ним. Оставшись наедине с Уинстоном, Ганнибал начинает раздеваться перед камином. Его одежда промокла и испорчена, но потеря ничего не значит; он небрежно бросает её в кучу у очага. Спустив трусы, он присаживается на корточки перед огнём и наклоняется достаточно близко, чтобы его липкая кожа почувствовала ожог. Холод тает на его конечностях, сменяясь жаром предвкушения. Он улавливает момент, когда Уилл возвращается со сменной одеждой. Он слышит слабый выдох позади себя и чувствует новую ноту в древесно-пряном аромате Уилла. Он делает паузу, чтобы насладиться переменой в атмосфере, будто бы давление повысилось на несколько сотен миллиметров ртутного столба, а затем оборачивается. Уилл держит в руках небольшую стопку из тканей: полотенце для влажных волос Ганнибала, большую рубашку и потёртые спортивные штаны, а также простыни для выдвижного дивана в углу комнаты. Ганнибал игнорирует полотенце, позволяя воде с его чёлки капать на волосы на груди, но берёт пижаму. Он успевает только натянуть штаны, прежде чем Уилл роняет простыни и подходит ближе. Он признаётся: — Я ошибся. Босиком, приосанившись, Ганнибал кивает. — Да, — соглашается он. — Ты неправильно истолковал мои намерения. И неправильно меня понял. Он подходит ещё ближе; расстояние между их животами сокращается до нескольких дюймов. Дыхание Уилла учащается. Когда Ганнибал говорит, это звучит жутковатым, проникновенным шёпотом. — Ты понимаешь, что я боготворю тебя и твою дочь? — спрашивает он. — Ты понимаешь, что я всегда хотел уберечь вас обоих? — Невероятным способом его голос становится ещё тише. — Чтобы вы оставались в безопасности, чтобы вы оставались довольны, чтобы вы оставались рядом со мной? Эти слова полны любви, но Ганнибал знает, что это никак не отражается на его лице — он чувствует, как мрачно и страшно его любовь отражается в его глазах, знает это по тому, как страх поднимается в глазах Уилла в ответ, а за ним следует мучительное желание. Уилл говорит: — Я понимаю. — После того как я тебя поцелую, — предупреждает его Ганнибал, — ты будешь моим. Уилл выглядит поражённым, словно зверь, все чувства которого трепещут от возбуждения, словно мышь, дёргающаяся между сыром и ловушкой. Без всяких стеснений Ганнибал проглатывает его дискомфорт, как человек в пустыне, ищущий воду. На вкус он даже слаще, чем ему помнится. Воздух в комнате становится тяжелее. Он чуть не заставляет Ганнибала упасть на колени. Он видит, как дрожит Уилл, и думает, что через мгновение давление раздавит его, и он рухнет прямо в руки Ганнибала. Ганнибал отступает на шаг. — Подумай об этом. Тщательно. Уилл раскладывает для него диван плавными, отточенными движениями, но его запястья дрожат, а затылок так горит, что становится жарко. Он стелет Ганнибалу постель и уводит Уинстона к остальным собакам, закрытым на кухне. Ганнибал наблюдает за ним в свете камина, опасно искушённый пьянящими линиями губ и горла Уилла. — Спокойной ночи, Ганнибал, — выдыхает Уилл, когда заканчивает. Его голос звучит совсем не так, как в доме Аланы. — Спокойной ночи, — отвечает Ганнибал. Если он скажет его имя, то ничего не сможет с собой поделать. Уилл может его сказать, потому что сбегает. Опустившись на диван, Ганнибал ложится прямо. Он не спит, а ждёт восхода солнца.