Океан полыни

«В волшебной башне милая принцесса, Спасенья жаждет множество веков. Вот только принца так и не дождётся, И на дракона с боем мчит дракон…» Сюэ Ян прогулочной походкой поднимался на необходимый этаж, весело начитывая бессвязные строчки и улыбаясь своим мыслям. Да, в последнее время настроение у него слишком уж какое-то романтическое. Но поделать с этим он ничего не мог, да и не хотел. С начала его спонтанного «отпуска» прошло уже почти два месяца. За это время поступило приличное количество новых предложений по его роду деятельности, но он умело ушёл на дно, игнорируя всех настойчивых клиентов, какие бы суммы и привилегии они не сулили. Раз уж решился отдыхать — значит будет отдыхать, а все эти наследники\интриганы\заговорщики пускай поищут кого-то другого — всё же, какой бы специфической не была «профессия» Сюэ Яна, он не единственный специалист в ней. Так что — пока без него, простите. Сам же Ян сейчас, чуть ли не вприпрыжку, поднимается по ступенькам, ещё в прошлом месяце смирившись с мыслью, что лифт в этом здании не работал, не работает, и даже если когда-то начнёт работать — то он всё равно не рискнёт туда зайти. Лучше он будет самостоятельно таскать сумки на пятнадцатый этаж, чем рискнёт зайти в ту комнату смертников. Нет, уж увольте — играть в «русскую рулетку» и то безопаснее. Жаль только, что дом, в котором жила (жил) его «принцесса» совершенно не походил на волшебный замок из слоновой кости. Обшарпанные и исписанные разными каракулями стены, облезлая краска и осыпавшаяся штукатурка. Да, жестокая реальность — что поделать? Иногда Ян думал, что может это и хорошо, что Синчэнь не может видеть всё это убожество. Вряд ли эта тонкая натура пережила бы увиденное, если даже не слишком брезгливый Ян, и тот с трудом это переносил. Но принцесс не выбирают, так же, как и замки\башни, в которых они живут. Яну, правда, немного не повезло в плане количества лестничных пролётов и сугубой свирепости местных драконов в количестве двух штук. Но вот уже необходимый этаж, так что с первым он справился — преодолел тяжёлый путь. А насчёт второго… Увы, но драконам не повезло даже больше, ведь их противник — и сам совсем не чахлый принц в жестяных доспехах, а огнём дышать он умеет ничуть не хуже. Подойдя к знакомой до последней царапинки двери, Ян переложил пакеты в одну руку и нажал на кнопку звонка, кривясь от противного скрежета. — И как он только ещё и не оглох впридачу от этого звука? — сквозь зубы бормотал парень, ожидая, когда его впустят. Но, вопреки всем чаяниям, на пороге его встретил вовсе не Синчэнь. — Это ты, — недовольным тоном и одинаково закатив при этом глаза, произнесли одновременно Ян и А-Цин. — И что ты таскаешься сюда постоянно, у тебя дел других нет что ли с утра пораньше? — хмуро произнесла девочка опираясь о дверной косяк и успешно игнорируя чужой тяжёлый взгляд. — Могу задать тебе тот же вопрос, — поставив всё же пакеты на пол, скрестил руки на груди парень. Словесная перепалка явно грозилась перерасти в бои местного значения, если бы не раздался немного беспокойный и голос: — А-Цин, кто там пришёл? Всё в порядке? — Ник… — начала была говорить девочка, но её звонкий голос был успешно перекрыт другим — более низким и сильным. — Син, это я! Пришёл проведать, как у вас тут дела! — Ян?! Давно тебя не было, заходи, мы как раз завтракать собрались, — с явной радостью сказал Синчэнь и, насмешливо щёлкнув покрасневшую от досады А-Цин по носу, Ян с видом победителя зашёл внутрь. Прошло уже столько времени, с того дня, когда он был здесь впервые, а ощущение того, что эта квартира находится в другом измерении, чем весь остальной район — так никуда и не делось. Стоит лишь переступить порог, как в глаза бросается контраст между тем, что видишь здесь и снаружи. Нет, в этой небольшой двухкомнатке не было персидских ковров или итальянского мрамора с лепниной. Просто это место казалось настолько светлым, что в нём даже дышалось иначе, чем за дверью. Ян не понимал, как это работает, но отделаться от этого ощущения никак не мог. А может всё дело было в хозяине самого помещения? Возможно. Но Ян не хотел об этом рассуждать, так как тратить время на очевидные вещи считал глупостью. Он знает этого человека не столь хорошо, чтобы утверждать, что выучил его наизусть. Но прошло уже больше двух месяцев со дня знакомства, а он до сих пор не может заставить себя перестать приезжать в этот миром забытый угол, подниматься по крошащимся ступенькам и терпеть душераздирающий звук дверного звонка. Это было странным и немного беспокоило. Ян не считал себя человеком, который легко к чему-то привыкает. С его образом жизни, постоянство — это не то, что можно себе позволить. И он никогда не замечал за собой потребности в этом. Если что-то было нужно — он просто брал, а пресытившись — выбрасывал, не задумываясь. Отношения, увлечения или необходимость в постоянстве — всё это для него не имело никакого значения. Такая жизнь была простой и удобной. Но к какой категории стоило относить Синченя? Ян в последнее время всё чаще стал задаваться этим вопросом. Почему он не может отступить? Чего ему хочется от него? Что это? Просто интерес? Любопытство? Похоть? Как назвать это чувство? Но чёткий ответ не находился. Лишь полуразмытые тона и бессвязные отрывки. Нравился ли ему Синчэнь? Любой, кто видел этого человека не мог бы не согласиться с тем утверждением, что он хорош собой. Высокий, стройный, с красивым лицом и приятными манерами. Но для Яна всё это никогда не было показателем. Он достаточно видел за свою жизнь красивых людей, внешность которых определённо заслуживала того, чтобы писать с неё картины или посвящать стихи. Нет, дело не в этом. Но тогда в чём? Он не мог этого понять. А потому приезжал каждый раз с мыслью, что в этот раз найдётся решение этой странной задачки, и он наконец поймёт, чего ему хочется. Но дни идут, а он не приблизился ни на йоту к своей цели, путаясь всё сильнее в собственных мыслях и желаниях. Это выводило из себя, выбивая из привычной колеи. Непонимание и замешательство. Неприятные чувства, к которым Ян не привык. И всё это сделал один единственный человек за слишком короткий строк. Что он хотел от Сяо Синчэня? Чёткого ответа всё не было. Его хотелось поставить на пьедестал, чтобы весь мир наконец понял, какая святыня в нём находится, и одновременно — спрятать в самые глубокие подвалы, чтобы никто не мог даже просто смотреть, не то, что прикасаться к этому человеку. Хотелось бесконечно наблюдать за изящными осторожными движениями, за красивыми чертами лица и глазами цвета, нет, оказывается, вовсе не янтаря — этот цвет не принадлежит холодному минералу. Тёмно-медовый, сладкий и тягучий, пленяющий незаметно, но верно. И Ян сам удивлялся тому, как легко он сдался этому, как просто и без сожалений тонул. Это настораживало и пьянило сладостью новых ощущений. Но одновременно с этим непривычным желанием оберегать и наблюдать, словно за самым волшебным и прекрасным из цветов, было другое. Уже привычное по своей темноте и цвету. Тёмно-алое и тягучее. Не желание, нет — необходимость присвоить, сделать своим. Смять собственными руками нежные лепестки, в безумной надежде на то, что тогда вновь станешь свободным. Уничтожить эту чистоту, делая её незаметной на привычно-мрачном полотне мира. Даст ли это свободу? Да, так было бы проще, но… Оба эти желания были слишком сильны, а потому стоило подойти к так беспечно открытой спине, зачарованно наблюдая за тонкой линией шеи, мягкой и наверняка атласной на ощупь; стоило незаметно втянуть тонкий, едва заметный, чужой запах, что кружил голову сильнее самого дорогого алкоголя — и все тени, что обычно смиренно сидят в углах сознания, заинтересованно скалят свои пасти в жажде новой наживы, вечно голодные до ощущений, жадные и одинокие. Но затем раздаётся мягкий негромкий голос, и тьма внутри отступает. Оседает, словно муть на дне стакана, убаюканная светлыми нотами чужого звучания, зачарованная видом яркой улыбки и нежного румянца на мраморе кожи. Непривычно. Ново. Настораживающе и одновременно притягательно. Он продолжал себя убеждать в том, что это просто интерес. Говорил себе, что нужно лишь подождать ещё немного и всё пройдёт. Словно головная боль или простуда. Но день сменялся другим. И привычная скука возвращалась с новой силой, стоило оказаться вдали от небольшой квартирки на пятнадцатом этаже, вдали от человека с глазами цвета сладости, которую так любит Ян. Это раздражало. Слишком было похоже на привязанность, на ощущение которое должен был испытывать дикий зверь раз за разом приходя на место встречи со слабым существом, именуемым «человеком», растерзать которого не заняло бы и нескольких минут. Но хищник всё равно возвращается, в надежде получить ласку, непривычную и тёплую. Угрожающе скалит острые клыки, но подставляет холку под чужие прикосновения, уверяя себя, что больше сюда не вернётся. Это в последний раз. Самообман и лицемерие. Ян не настолько идиот, чтобы не понимать, что с ним происходит. Не настолько идиот, чтобы не знать к чему это всё идёт. Не настолько — чтобы не понимать, что с этим нужно заканчивать. Но мысли так и остаются просто мыслями, а он сам, почти не задумываясь что делает, садится в собственную машину и, уже по привычке заехав в супермаркет, гонит авто по адресу, который смог бы найти и с закрытыми глазами. Ян ничего не может с собой поделать. Это всё больше становится похожим на зависимость. Привычку. Необходимость. Увидеть Синчэня. Услышать его смех и неловкие шутки. Заглянуть в медовую глубину, чтобы понять, что сегодня ты утонул ещё сильнее. Ему уже поздно бороться. Поздно вырываться. Он не хочет этого. Просто интерес? Нет, это куда сильнее. Этому нет названия и логического объяснения. Просто ему нужно это. Вот и всё. Возможно дело в благодарности? Кто знает, может это и стало первопричиной. Для Яна, человека который привык во всём полагаться только на себя; который принял как аксиому тот факт, что невозможно получить что-то просто так. Но привычная формула дала сбой. Алгоритм зациклился. И причиной всего этого беспорядка стал только один человек. Он отказывался от любой платы за свою помощь, отвечал улыбкой на все колкости, будто не замечал насколько прогнил мир вокруг него. Яна сначала смешила и забавляла эта беспечность. Он не верил, что это его истинное лицо, думал, что эта маска легкомысленного и доверчивого человека — лишь прикрытие, за которым прячется такой же, как и другие: жадные, корыстные, думающие лишь о себе. Но как бы внимательно он не приглядывался, ища брешь, как бы не провоцировал — лишь сильнее уверялся в том, что ошибся. Ошибся, чуть ли не впервые за последние несколько лет. Себе Ян вряд ли сможет скоро в этом признаться, но он обрадовался, когда понял это. Понял, что Синчэнь и правда такой, каким кажется на первый взгляд. Доверчивый и мягкий, беззлобный и прощающий всё на свете, игнорирующий всю грязь этого мира, бесконечно верящий, что в нём есть что-то хорошее. Но в последнее время это больше не веселило, не вызывало насмешливую улыбку. Нет. Только осознание того, что он не может быть рядом с этим светом. Он не имеет права прикасаться к этой чистоте, марая её несмываемыми пятнами крови, в которой вот уже столько лет испачканы его руки. Если он правда хочет отплатить за спасённую жизнь, то всё, что может сделать — навсегда исчезнуть, покинуть чужую жизнь. Не пятнать её своим присутствием. Увы. Это не в его силах. Он не может. Не хочет. Стоит провести вдали от Синчэня несколько дней, как появляется смутное ощущение опасности, беспокойства, граничащего с паранойей. Что если с ним что-то случилось? Что если консультанты в магазине подсунули какую-то просроченную дрянь? Что если местная шпана решила поживиться за чужой счёт? Что если пьяный водитель? Несчастный случай? Неисправность приборов? Что если… Единственное, что могло помочь избавиться от этого безумия — в то же мгновение сесть за руль и, игнорируя все правила дорожного движения, мчаться как можно быстрее. Чтобы увидеть. Чтобы успокоиться. Понять, что с ним всё хорошо. Узнать, что глупышка А-Цин сходила вместе с ним за покупками. Что лифт так и не починили и он всё ещё поднимается по лестнице. Удостовериться, что улыбка всё такая же светлая, а в глазах — успокаивающая сладость и тепло. Пропитаться этим. Согреться и представить хоть на короткие минуты что и сам ты — становишься немного чище, находясь рядом с ним. Почувствовать, как чужое тепло омывает, стирая с твоих рук следы отнятых жизней. Сделать глубокий вдох этого спасительного воздуха, чтобы потом, захлопнув за собой дверь чужой квартиры, вновь упасть с осознанием того, что всё это — лишь самообман. Он никогда не станет ни на тон чище. А искупление — лишь пустое слово. Но чем дальше, тем яснее становится понимание того, что просто быть рядом всё более недостаточно. Хочется ещё ближе. Прикасаться. Чувствовать жар кожи, запах, вкус. Оставить следы, показать принадлежность. Чтобы никто и никогда не посмел посягнуть на его… собственность? Нет. На его человека. И всё, на что он пока способен — натягивать цепи сильнее. Не давать своим демонам вырваться на волю. Он попробует оберегать его, как сможет. Как сумеет. Оберегать от всего мира. И от себя самого. Продолжит находиться рядом сколько сможет. Сколько хватит собственных сил. А потому он вновь здесь. Слушает глупый трёп А-Цин о школе и несносных одноклассниках. Пьёт дешёвый чай, потому что Синчэнь категорически отказался принимать что-либо слишком дорогое. И незаметно наблюдает за тем единственным, ради которого он приехал сюда. Почти идиллия, в которой держать данное самому себе слово получается довольно просто. Когда-то, ещё когда отходил от травм, Ян спросил у Синчэня о том, видит ли тот хоть что-то. На что получил неловкое объяснение, что — да, видит. Но это больше похоже на то, как смотреть на мир через плотную глыбу льда — всё размыто до неясных силуэтов и приглушенных, едва различимых цветов. Синчэнь не очень любил разговаривать на эту тему. Точнее сказать, вообще не любил, но Ян хотел узнать о нём как можно больше, и его напор и порой бестактность хорошо в этом помогали. Так он узнал о том, что Синчэнь, пусть и немного, но воспринимает мир визуально. Но Ян так и не озвучил свою мысль о том, что если это так, то значит ещё есть возможность восстановить зрение. Понимал, почему тот не мог этого сделать. подобная операция, так же, как и период восстановления после нее, стоили приличную сумму. Мог ли Ян предложить Синчэню эти деньги? Да, хоть в эту же секунду. Взял бы тот эту сумму? Конечно же нет! Не знай даже мужчина о том, откуда они взялись — он бы в жизни на подобное не согласился. Он не хотел быть чьей-то обузой. Не хотел быть кому-то должным. Упрямо живя, назло всему миру. Стоит девчонке, перекинув через плечо потрёпанный портфель, ускакать на свою учёбу, как всё меняется. Не для Синчэня. Он всё так же беспечно болтает обо всём на свете, не замечая, что взгляд собеседника потемнел, став похожим на взор хищника, нашедшего свою жертву. Стал пристальнее. Тяжелее. Ян наблюдает за ним, склонив голову набок. Сейчас наедине, он даёт себе небольшую поблажку, немного отпуская цепи собственных желаний. Придвигается незаметно ближе, всматриваясь внимательнее. Впитывая каждый жест, каждое слово. Коротко вставляет реплики в нужных местах диалога о том, как поменялись нынче требования к успеваемости учащихся. Тогда как сам — лениво и рассеянно думает о том, как было бы хорошо сейчас схватить этого человека и, усадив на заднее сидение, увезти далеко-далеко, чтобы никто и никогда не нашёл. Сделать своим. Приручить точно так же, как приручили его самого. Но вслух тот предлагает лишь пройтись прогуляться в парк. — Но ведь ещё только начало марта, — задумчиво тянет Синчэнь. — На улице довольно холодно для таких ранних прогулок. — Зато там почти нет шумной толпы туристов, — негромко говорит Ян, уже зная, что это аргумент сработает безоговорочно — Синчэнь не любит людные места, так как всегда боится с кем-то столкнуться и принести неудобства. — Думаю ты прав, — ожидаемо соглашается мужчина. — Подожди немного. Я быстро соберусь. — Конечно. Для них подобная прогулка не впервые. Ян начал таскать Синчэня под предлогом «проветриться» в разнообразные парки, скверы и так далее, ещё несколько недель назад. Кроме того, что это была прекрасная возможность побыть с мужчиной наедине, для Яна — это хороший повод чтобы идти совсем рядом, ненавязчиво сжимая чужое предплечье под предлогом помощи. К его удивлению Синчэнь ни разу не возразил, что было странно для столь независимого человека — он лишь немного смущённо улыбался и тихо благодарил, когда Ян осторожно тянул его ближе к себе, отводя в сторону от очередного прохожего, который слишком занят своими мыслями и делами, чтобы смотреть по сторонам. Знал бы он, каким взглядом Ян провожает этих самых «зазевавшихся» — испугался бы он? Но Синчэнь ничего этого не замечал, увлечённо рассказывая о том, что у него после обеда очередной урок с довольно смышлёным учеником. Ян шёл рядом, привычно сжимая чужую руку и кидая убийственные взгляды на тех редких прохожих, кто позволял себе находиться слишком близко или пялиться слишком открыто. Несколько часов пролетели как минута. И Синчэня следовало отвезти домой — у него же «одарённый» ученик на очереди и очередной урок, за который он опять получит гроши. А Ян лишь большим усилием воли душит в себе желание развернуть машину в обратную сторону и уехать куда глаза глядят. Украсть у мира этого человека. Навсегда присвоить себе то, что он не заслужил. Они вновь в обветшалом квартале. Вновь мусор на тротуарах и кривые граффити на стенах. Синчэнь в своём белом пуховике похож на сахарную вату. А Ян — слишком сладкоежка, чтобы не придумать ещё несколько пустяковых тем для разговоров. Задержать рядом хоть ненадолго. Чтобы увидеть больше. Но надышаться этим невозможно. Невозможно пресытиться. И вот уже совсем рядом ненавистная дверь с охрипшим звонком. Беспечное «до встречи» и отрезвляющий хлопок. Реальность наваливается будто ледяная волна. Действительно, март ещё только начался — холодно. Ян неспешно идёт вниз, почти физически ощущая, как с каждым метром, что он отдаляется — всё будто становится на свои места. Мир снова серый, без единственного медового оттенка тепла. Он сам — всё тот же моральный калека, которому под силу забрать чужую жизнь не раздумывая, одним движением, не ощутив при этом ничего, кроме извечной скуки. Нет тепла. Нет сожалений. Лишь холодный март за стенами этой башни-многоэтажки. И неумёхи-драконы, что плохо охраняют того, кого им следовало оберегать. — Что ты опять здесь делаешь? Ян поднимает глаза от бетонной крошки на полу, смешанной с мелкой грязью. Сун Лань стоит несколькими ступеньками ниже. Хмурый и недовольный. — Какая тебе разница? Это не твоё дело, — лениво отмахивается от него Ян, проходя мимо. Он сейчас чувствует себя непривычно-усталым и не хочет тратить последние силы на препирания с этим человеком. — Что ты от него хочешь? — звучит из-за спины твёрдое и Ян останавливается, с новым интересом оборачиваясь на парня позади. Забавно. — Я повторю свой вопрос, — говорит младший, делая несколько шагов назад и всматриваясь в чужие тёмные глаза. Тёмно-графитовые. Настороженные и недоверчивые. Правильный. Привычный взгляд. — Какая тебе разница? Это моё… — он заминается, а затем продолжает усмехаясь и показывая небольшие клыки, — Это наше дело. И тебя оно никак не касается. — Ты… — собеседник тоже подходит ближе, и, несмотря на их разницу в росте, Ян не ощущает чужого превосходства. Он может от него избавиться сейчас десятками разных способов, умело замаскировав каждый из них под несчастный случай. Но он этого не сделает. И лишь только потому, что это расстроит Синчэня. Внезапная догадка заставляет нахмуриться на секунду, но затем тонкие губы расплываются в опасном оскале. Ян говорит, лениво и насмешливо растягивая слова: — А ведь ты ревнуешь, — ещё шаг ближе, чтобы слова не потеряли ни миллиграмма своей силы, чтобы ударили побольнее. — Ревнуешь и бесишься от того, что не можешь решиться, — собеседник упрямо молчит, не находя слов. Но Ян знает, что говорит правду. — Он не будет твоим. Ты ведь понимаешь это, да? Ты всего лишь друг детства. И большего он в тебе никогда не увидит. Никогда не захочет, — Ян уже совсем близко, настолько что чувствует совсем рядом чужое сбитое дыхание. Злое и бессильное. — Я прав! И ты это прекрасно понимаешь. — Возможно, — внезапно соглашается Сун Лань, и смотрит ещё пристальнее. — Но ты ведь тоже. — Что я «тоже»? — не понимает Ян. — Ты ведь тоже рядом с ним не из-за дружбы или благодарности. — Оу, — широкая бровь насмешливо и одновременно удивлённо приподнялась. — Так ты заметил? Значит не такой слепой осёл, как я думал. — Но ты медлишь, — графитовые глаза прищурились, внимательно всматриваясь в другие, антрацитово-чёрные, опасно сверкающие в неясном освещении. — Почему? Чего же ты опасаешься? Чего ждёшь? — Думаю, это уже моё дело, — весело вскидывает подбородок Ян. — А тебе стоит оставаться в стороне. Так же, как, я уверен, ты делал все прошедшие годы. Пока, мне нужно идти, — он разворачивается, не планируя тратить на этого человека больше времени. Но донёсшаяся ему вслед фраза заставляет замереть. — Не вздумай причинить ему вред, — голос Сун Ланя твёрдый, полный невысказанной угрозы. Но Ян не оборачивается на эту фразу. Лишь коротко кивает, сворачивая на следующий полёт. «Не вздумай причинить ему вред.» Он и сам повторяет эти слова как мантру. День за днём. Сможет ли он держаться так и дальше? Удастся ли найти в себе силы быть достаточно бережным, чтобы не сломать другого человека. Уберечь от тьмы, что клубится у него внутри, не дать замараться о реки крови, что стекают с его рук. Как это сделать? Ян шагает вниз по этажам башни-многоэтажки, рассеяно считая ступеньки и повторяя одни и те же слова. «Не вздумай причинить ему вред.» Ему бы убежать от всего этого. Вернуться в ту тьму, из которой выполз и забыться, захлёбываясь в бордовых чернилах. Так было бы привычнее. Так было всегда. Но он не может. Не хочет. Ян знает, что завтра вновь приедет сюда. Будет игнорировать предостерегающие взгляды этих двух драконов-защитников, что даже не знают против кого они скалят свои беззубые пасти. Они как маленькие котята, с которыми весело играть. Беспомощные и уверенные в своей непобедимости. Не представляющие, что остаются блаженными в своём неведение, лишь по чужой прихоти. Лишь потому, что Синчэнь бы грустил если бы они исчезли. Ян оставляет ему эту забаву. Простительную блажь, чтобы тот не замечал, как взводятся вокруг стены золотой клети. Как заплетаются колючие побеги по стальным прутьям. Сюэ Ян знает, что должен оберегать этого человека от всего мира и от себя самого в первую очередь. И если второе ему не под силу — то первое он исполнит в лучшем виде. Заколдованная «принцесса», живущая в осыпающейся башне. Её никто не спасёт, ни защитники драконы, ни толстые стены. Синчэнь сам впустил в свою жизнь того, от кого следовало бежать. И уже слишком поздно что-то менять. Густая тень чужих крыльев уже скользит по треснувшим сводам. И круги всё уже. Он не причинит ему вреда. Он будет оберегать так как умеет. Будет любить так, как сможет. «Не знает правды узница-принцесса, Глаза закрыты мутной пеленой. А стены башни опаляет пламя, Не слышно здесь далёкий боя вой…»