Океан полыни

Этот сон снится Синчэню уже много лет. С того самого дня, как врачи сказали ему, что с каждым годом зрение постепенно будет терять чёткость и ясность, пока однажды мир просто не покроется плотной чёрной пеленой. Но это должно было произойти очень и очень нескоро, где-то к шестидесяти, не раньше. А к тому времени Син планировал собрать необходимую сумму на дорогостоящую операцию. Но он не успел. Та авария пару месяцев назад зачеркнула все надежды и планы отрывистой линией. А процесс, что должен был тянуться годами, словно включился на быстрой перемотке. Каждый день будто кто-то понемногу скручивал яркость и чёткость окружающей обстановки к минимуму. Это пугало. И кошмар возвращался. В нём не было чудовищ. Не было пустых комнат с кровавыми надписями на стенах. Не было жутких привидений или оживших мертвецов. В нём не было ничего. Только темнота. Непроглядный мрак, в который однажды должен был погрузиться мир Синчэня. Этот сон преследовал его давно, но вместе с ним всегда было чёткое осознание, что это просто игра воображения и не более. Но с того времени как собственный таймер Сина сорвался отсчитывать цифры с сумасшедше-быстрой скоростью — кошмар стал преследовать его почти каждую ночь. Просыпаясь в холодном поту, он с отчаяньем вглядывался в свет прикроватной лампы, не желая замечать, что постепенно лампочка за песочным стеклом становится всё тусклее. Он не хотел признавать этого. Не хотел думать о том, что уже через месяц не сможет увидеть даже этого. Ничего не сможет уже увидеть. У него не было даже половины необходимой суммы для операции, а о дорогостоящем периоде реабилитации нечего и говорить. Всё, что ему оставалось — смириться. Постепенно привыкать к мысли о том, что скоро его кошмар станет явью. Врач в поликлинике говорит, что ещё есть чуть больше двух месяцев, но сам Син знает, что осталось куда меньше, прежде чем тьма закроет от него даже самый последний луч света. Если честно, ему уже всё равно. Он отрешённо слушал разговоры Сун Ланя, который чувствует свою вину в случившемся, ведь это из-за него Син начал терять зрение несколько лет назад. Он старается успокоить друга, говорит, что его вины в этом нет. Что случившееся — просто воля случая и не более. Но слова его безразличны, почти такие же бесцветные и тусклые, как окружающий его мир. Он бы и рад относиться ко всему этому с прежней беспечностью и оптимизмом, но сил на это просто нет. Страх и безразличие. Вот и всё что у него осталось. Он боится однажды просто не увидеть мир, но делать что-либо просто не хочется. Хочется отмотать время назад, к тому вечеру, зашторенному летней грозой и почувствовать безопасное тепло чужого, нет, родного тела. Хочется услышать хриплый смех и увидеть, пусть нечёткий, но такой прекрасный силуэт совсем рядом, только руку протяни. Почувствовать под пальцами гладкость кожи, вдохнуть её запах, попробовать вкус. Вернуться, и просто поставить мир на паузу. Чтобы никакого прошлого в одиночестве, и будущего в кромешной тьме. Чтобы с ним. Разве это много? Но, нет. Это лишь глупые мечты, отчаявшегося человека. У него нет больше ничего, кроме них. Син чувствует себя идиотом. Он ведь прекрасно теперь знает, кем был Сюэ Ян на самом деле. Знает сколько жизней тот забрал, знает сколько вреда причинил под чужим началом. Та статья не была единственной. После неё были ещё десятки самых разнообразных репортажей, разоблачений, расследовательских сюжетов и прочее. Син слушал их все до единого, слушал в надежде вытравить то крепко пустившее корни чувство, что поселилось в груди. Он надеялся, что это поможет. Но всё тщетно. «Всё это время я думал не обо всех этих ужасных словах, что там написаны, а о том, что ты действительно умер…» Он не врал, когда говорил это. Наверное, кто-то скажет, что это ужасно. Любить убийцу, человека, который забрал столько жизней, погубил столько судеб. Это против любой морали. Против человечности. Но в голове то и дело звучит приглушённое «прости», сказанное им едва слышно. И в одном этом слове столько боли и сожаления, а Синчэнь слишком любит, чтобы не видеть их. Он не может знать наверняка, за что именно Ян просил прощения: за содеянное ранее или же за то, что обманывал и не говорил всей правды. Син не хочет думать о том, что происходившее между ними — было просто игрой для этого человека. Нет. Это не правда, Сун Лань ошибся, говоря это. Но почему он исчез? Почему не пришёл объясниться ещё раз? «Но ты ведь сам прогнал его», — услужливо говорит здравый рассудок. Да, сам. Но ведь его можно понять. На Сина столько всего свалилось. Новый диагноз. Статья, в которой не просто разоблачаются ужасные злодеяния любимого человека, а говорится о том, что он умер. Умер, чёрт возьми! Как он должен был реагировать на то, что после почти целой недели череды апатий и истерик, что сменяли друг друга словно по щелчку, Ян просто заявляется на его пороге. Живой и невредимый. Интересуется тем, не заболел ли он. Синчэнь чувствовал себя так, будто вот-вот сойдёт с ума. Ему нужно было просто немного времени чтобы всё обдумать. Немного времени, чтобы всё решить. Но Ян исчез. Просто растворился, не приходя больше. А прежний номер лишь отзывался равнодушным голосом и сообщал, что вызываемый абонент… Синчэнь всё больше и больше путался в собственных мыслях. Терялся в них, словно в заколдованном лабиринте. Он пытался разобраться в том, что должен чувствовать к этому человеку. В душе мешались страх и желание вновь оказаться рядом. Он всю свою жизнь, как и все окружающие, осуждал людей, выбравших тот путь, которым шёл Ян. Это ужасно, жестоко, неправильно. Легко думать так, пока это не касается тебя самого. Но каково это — узнать, что руки, ещё недавно прикасавшиеся к тебе — хладнокровно нажимали на курок, забирая чужую жизнь. Он должен был радоваться, что всё так удачно обернулось, и что человек с горьким именем навсегда исчез из его жизни. Но он не мог, как не старался. Всё его существо протестовало против подобных мыслей. Яну не было оправданий, не было причин прощать его. Но Синчэнь просто не мог заставить себя ненавидеть, точно также, как и просто выбросить из памяти. Просто не получалось, и это убивало. Он бродил словно во сне, оглушённый тяжестью произошедшего. Пустой. Усталый. У него почти ничего не сталось в душе. Были ещё друзья, которые старались утешить. И Син был им правда благодарен, кто знает, сколько бы он протянул, если бы остался со своими мыслями один на один. Это страшно, он уже знает. Но кроме этих двоих у него больше никого нет. Теперь никого. Только тусклый мир за вязкой пеленой, да и тот всё больше и больше тонет в мраке. И кошмары. Что-то в этот раз они длятся слишком долго. Син не помнил, когда и как он заснул. Просто выключился однажды, ныряя в холодную тьму, Наполненную незнакомыми голосами и пугающими звуками. Они были знакомыми и незнакомыми одновременно, доносящиеся будто сквозь ледяную толщу. Невнятные. Путающиеся. Син старался разобрать слова, но мозг будто закоротило, и информация обрабатывалась вяло, словно нехотя. То ли это рёв двигателя, то ли чего-то ещё. Чьи-то нервные реплики и сосредоточенные заумные термины. Что-то смутно-знакомое, кажется, это латынь. Что за бред? Кто в его окружении говорит на латыни? Синчэнь старается открыть глаза, но веки не слушаются и сон продолжается. Наполненный кривыми отражениями, он почему-то пугает куда больше прежней чёрной пелены. Невнятный белый силуэт и бьющий в глаза свет. «Реакция удовлетворительная», — сухой холодный голос, от которого хочется спрятаться, но тело будто не его. Син чувствует себя запертым в каменной оболочке, ни пошевелиться, ни убежать. Страшно. Но чья-то тёплая ладонь ласково проводит по волосам. Он чувствует это. Чувствует успокаивающее тепло, к которому хочется потянуться, прижаться, спрятаться от холодного света, бьющего в глаза. Но тут — короткая вспышка боли — и снова тьма. Лихорадочный обморок, из которого не выбраться. Сину кажется, будто он просыпался несколько раз, но это было таким эфемерным, что едва ли казалось настоящим. И так по кругу. Что это? Синчэнь не мог понять. Ему никогда не снились такие странные, пугающие своей реалистичностью сны. Сны, из которых не вырваться, как ни старайся. Но однажды всё меняется. Он не знает, что именно, но на этот раз окружающая его тьма кажется настоящей, так же, как и боль в висках. Тьма? Почему совсем ничего не видно?! Неужели… Синчэнь рывком поднимается на кровати. Он совершенно точно уверен в том, что глаза открыты, тогда почему он ничего не видит? Почему так быстро? Ещё ведь рано? Ещё… — Почему ты поднялся? Тебе стоит отдыхать, — раздался где-то совсем рядом знакомый голос. Тихий и осипший. Почему он кажется таким пустым? Синчэнь инстинктивно повернул голову по направлению звука, но ожидаемо ничего не увидел. — Ян? — тихо позвал он. В ответ тишина, затем звук шагов, приглушённых чем-то мягким. Ковёр? Откуда в его комнате ковёр? — Что… — хотел было спросить он, но его мягко перебили. — Я думал, ты проснёшься чуть позже, — голос говорившего задумчивый, тягучий. Точно такой же, как месяцы назад, — Ты испугался? Прости. Синчэнь чувствует, что головная боль усиливается с каждой секундой, будто кто-то бьет стальной кувалдой в самую макушку, разгоняя заполошные мысли, не давая сосредоточиться, сбивая с толку. — У тебя, наверное, сейчас жуткая мигрень? — всё так же спокойно, будто так и нужно, говорит Ян. — Доктор сказал, что это нормальное явление. Я позже дам тебе таблетку, но пока нельзя. Ты должен сначала поесть. — Доктор?! — переспрашивает Син, и вновь хватается за пульсирующие виски. — Что ты такое говоришь? Что ты вообще здесь делаешь? Что… — он вновь не заканчивает фразу, чувствуя под пальцами плотную ткань, которая очевидно повязана вокруг его головы широкой полосой. — Мешает? — участливо спрашивает младший, а затем придвигается ближе, отчего Синчэнь пытается отшатнуться. Но тело отвратительно слабо, и от того, чтобы не свалиться его спасают крепкие чужие руки. Ян будто не заметил его вопросов и реакции на своё приближение. Голос его всё такой же ровный, словно не было никакой разлуки. Не было обличающей статьи. Словно они расстались только вчера. — Доктор говорил, что её можно уже снять, но я боялся, что тебя будет раздражать дневной свет, — он на мгновенье замолчал, а затем задумчиво продолжил, — Но, солнце уже довольно низко. Думаю, что всё будет в порядке. Синчэнь хотел возразить, что вряд ли ему могло помешать что-то подобное, а ещё спросить, что, чёрт возьми, происходит. Но ловкие пальцы уже разматывали повязку. Совсем рядом чувствовалось тёплое дыхание и Синчэнь смутился, теряясь в собственных словах и мыслях. Странно. Синчэнь чувствовал, как медленно пропадает едва заметное давление повязки, но суть в том, что вместе с этим отступала и тьма, которая держала его в плену столько времени. Когда же последний слой был снят, а низкий голос негромко сказал «можешь открывать», Синчэнь подумал о том, что он всё же зря так перепугался. Он не проснулся. Сон продолжается. Жаль, правда, что его сознание не подкидывало подобных видений раньше. Изображение немного нечёткое и размытое на периферии. Просторная, наполненная карамельным светом заходящего солнца незнакомая комната с мебелью светлого дерева. За широкими панорамными окнами раскинулась зеркальная гладь прозрачного озера, вокруг которого, словно живая стена, высится густой сосновый лес, сонный и величественный. Сам Синчэнь полусидит на широкой кровати с кипенно-белыми простынями, одетый в мягкую пижаму. А рядом с ним — Сюэ Ян. Почему-то бледный и осунувшийся. Улыбка мягкая, точно такая же, как Син помнит, но в глазах какая-то отчаянная грусть. Почему? Боль в висках вновь заставляет поморщиться, и Синчэнь сильно жмурится, хватаясь за них, но затем вновь распахивает глаза, смаргивая выступившие слёзы. Не хочется вновь видеть тьму. Пусть лучше этот мираж, только бы не густой бархат мрака. Ян осторожно, будто боясь спугнуть, проводит пальцами по влажным дорожкам, стирая их. Ощущение прохладных пальцев на щеках успокаивает и одновременно заставляет напрячься. Слишком нежное. Слишком интимное. Слишком… настоящее. Реальное. Синчэнь лихорадочно отшатывается от чужой руки. Он не понимает. Неужели… — Это сон? — задаёт он совершенно, как ему кажется, идиотский вопрос, — Что происходит? Ян смотрит на него всё так же мягко, но прикоснуться вновь не пробует, замечая дрожь в чужом теле. В его лице спокойствие. Спокойствие человека, который совершил что-то непоправимое, но уже смирился с предстоящими последствиями. — Хотел бы я, чтобы это было так, — негромко говорит он, заглядывая в глаза мужчины, будто стараясь найти в них ответ на какой-то свой вопрос. Он вновь протягивает руку, проводя ею по щеке Синчэня. Надо же, он и не заметил, как вновь появились слёзы.