Океан полыни

В конце августа погода совершенно испортилась. Стала холодной, сырой, будто заболевшей. Небо вылиняло, теряя последние летние краски, изо дня в день кашляя уже по осеннему холодным дождём. Тоскливо. Серо. Эту блеклую палитру не разбавляли даже многочисленные деревья на тротуарах и в скверах. Они тоже выглядели жухло, устало. Подёрнутые лихорадочным румянцем первых умирающих листьев близящегося сентября. Отпущенный каким-то безумцем с цепи ветер то и дело остервенело срывал их, вымарывая то в пыли, то в грязи, будто отчаянно желая спрятать любую красоту вокруг. Будто ему больно видеть хоть малейший проблеск цвета в чёрно-сером пейзаже тонущего в ознобе города. Это не было похоже на август. Скорее на конец осени, но никак не лета. Это не было похоже на реальную жизнь. Скорее на сюрреалистический офорт какого-то сумасшедшего. Это было похоже на агонию… В мире не должно существовать такой плотной концентрации безысходности и болезненной пустоты. Но вот она, разве вы не видите? Ползёт по серому полотну асфальта, проскальзывая в канализационные люки и пробираясь к неплотно закрытым подъездам. Оседает масляными разводами в свежих лужах, то и дело разносясь тягучими пятнами под шинами проезжающих в спешке автомобилей. Мечется по пыльным подворотням, ища себе нового хозяина, забираясь под приподнятые воротники и складки застиранных пальто. Яну кажется, что он давно уже погряз во всём этом. Потонул в этой тёмной, сырой круговерти, на дне которой слышен чей-то довольный смех-скрежет. И теперь ему лишь и остается, что бродить никем не узнанным в лабиринте кварталов, словно потерявшаяся Алиса из дурацкой детской сказки. Но эта история вовсе не яркая и весёлая, и нет в ней забавных каламбуров и широких улыбок с кошачьими глазами. Ничего нет. Есть только безмолвный частокол многоэтажек. Громоздких, уродливых, безразличных бетонных построек, нависающих сверху с задумчивым и ленивым желанием погрести однажды под своими завалами жалкие фигурки, что снуют вокруг, то и дело что-то нелепо пища и выкрикивая о собственной значимости. Впрочем, им нет до этого дела. Есть пронзительный вой ветра где-то там. Высоко. У самих шпилей надменных небоскрёбов, упирающихся в серую гладь простывшего неба, разрезающих ни в чём не повинные облака на рваные клочья. Как жестоко. Есть сбитое дыхание приближающейся осени. Затхлое, вызывающее озноб, пахнущее гнилыми листьями и умирающими цветами. Она не будет похожа на красочный пейзаж — Ян это точно знает. Всё что придёт в сентябре — злой холод и грязные разводы дождей на замасленных стёклах. И больше ничего. А даже если и нет — какое ему дело. Ян ждёт. Ждёт уже второй месяц. Со смирением раненого зверя. Терпеливо. Спокойно. Безразлично отвечает на телефонные звонки и подписывая один чек за другим. Прячет своё лицо в глубоких капюшонах, избегает мест где есть возможность быть замеченным камерами, и с болезненной скрупулёзностью листает предложенные каталоги от дизайнеров, столяров и каменщиков. Подбирает любимые им цвета, устраивая всё максимально удобно для… но пока рано об этом. Он существует словно в скверном сне, напоминает самому себе жалкого паука, что запутался в собственной паутине и теперь в панике старается восстановить разорванный узор, вернуть прежний порядок. А полупрозрачная нить всё рвётся и рвётся на охрипшем ветру. И летят серебряные нити в даль. Тонкие и никому не нужные. Как прежде уже не будет. Лишь обрывки красивой некогда вязи. И воспоминания. Сладкий цвет ярких некогда глаз. Волосы цвета самых дорогих сортов шоколада. Тепло светлой кожи. Звонкий смех и мягкий голос в котором тонешь, словно в пушистом облаке. Полное, безоговорочное доверие. Тепло объятий и всепрощающий взгляд, от которого мир стыдливо прячет свои пороки за мутной пеленой. Будто ему стыдно показать какой он на самом деле — уродливый и убогий, будто Сяо Синчэнь никогда не должен был знать, сколько скверны его окружает. Быть может, судьба специально распорядилась так, чтобы спрятать его от картины разлагающейся утопии, в которую превращается «прогрессирующее человечество». Вот только мироздание его так и не уберегло. Ян разрушил все миражи. Разрушил чей-то мир. Пускай и не хотел этого, но не смог уберечь. Не смог удержать. Синчэнь заставил его посмотреть на жизнь иначе. Показал сколько красок прячется под затхлым слоем пороков и мрака, в которых он жил столько лет. Вот только… зачем всё это было нужно? Чтобы Ян понял всю тяжесть своих проступков? Чтобы осознал насколько сильно он потерял человеческий облик? Что же… разве ему не достаточно? Хватит. Хватит… черт возьми! Это слишком. Жить без Сяо Синчэня слишком больно. Почти невозможно. Да и не жизнь это. Пустая суета заводной куклы, которая движется лишь по инерции, приближаясь к краю пропасти всё ближе и ближе. Бессмысленно. Неминуемо. Он не хочет падать. Всё, что удерживает его от свободного полёта — это возможность видеть его издалека. Скрытно. Чтобы никто не знал. Жалкие крохи, которых, к счастью, хватает, чтобы прожить ещё один день. Просуществовать ещё одну ночь, забываясь лишь под самое утро, опрокидываясь в липкий обморок сна, наполненного кривыми отражениями мрачных химер и чьим-то ржавым смехом. В нём слышится злорадство и упрёк. Проклятия и радость. Не уберёг. Не достоин. Жалок. Пуст. Так тебе и надо. Выпадать из этого бреда обрывками, ощущая под кожей жгучее желание бежать. Идти к нему. Просить, нет, молить о прощении, милостыни. О чём угодно, лишь бы рядом с ним. Но нельзя. Зачем? Чтобы снова услышать отчаянные просьбы оставить в покое? Чтобы вновь видеть слёзы на болезненно-тусклых щеках. Нет, нет… нельзя. Нужно лишь подождать. Ещё совсем немного. Он просыпается — словно выныривает обратно в пустоту. Холодное ничто. Спускается на парковку и садится в неприметный автомобиль, марку которого опознать не удастся, даже если присматриваться очень внимательно. Но Яну это безразлично. Важно лишь то, что так его практически незаметно в заученном до последней трещинке пейзаже знакомого района. Он паркуется в грязной подворотне, преодолевая оставшееся расстояние пешком. Поднимается в покосившееся здание напротив заветного дома. И принимается наблюдать, безразлично кидая пустые взгляды на электронный циферблат наручных часов. Как давно появилась эта трещина? А впрочем — плевать. Они выходят гулять не каждый день. Иногда Ян просиживает так до самой темноты, так и не видя знакомого силуэта, появляющегося из обшарпанной двери захламлённого подъезда. В такие дни Ян чувствует себя особенно паршиво. Тогда он принимается перебирать старые воспоминания, снова звонить планировщикам и бесцельно листать многочисленные вкладки сайтов, выбирая совершенно бесполезные мелочи, которые должны ему понравиться. Занимается чем угодно, лишь бы отсрочить стоящее за спиной безумие. Не опоздал ли он? Но иногда Яну везёт. Скрипнет входная дверь. Порхнёт слабой бабочкой тень родного голоса. Син теперь выходит прогуливаться не так часто. И Ян знает, что он перестал принимать учеников. С недавних пор он почему-то начал ходить с тростью, а движения стали слишком осторожными и неуклюжими. Он заметно похудел и осунулся, а от былой улыбки остались, кажется, лишь тусклые осколки. Это неправильно. Так не должно быть. Ян смотрит на него сквозь мутное стекло и скрипит зубами, захлёбываясь в кислом бессилии. И лишь мысль о том, что видеть это осталось недолго, удерживает его от того, чтобы не рвануть в эту же минуту туда, к нему. Нельзя. Нужно подождать. Ещё не всё готово. Глупышка А-Цин теперь всегда сопровождает его, куда бы он ни пошёл, а угрюмого Сун Ланя почти не видно — он уходит на работу спозаранку, а возвращается почти под утро. Яну это не интересно, но он всё равно с жадностью впитывает любую информацию, которая хоть немного, но связана с Сином. Теперь это одна из немногих причин жить. Сегодня ему не повезло. После обеда небо вновь отсырело, и тяжелые капли противной моросью принялись смывать с улиц людей, что расцветали под этим дождём выцветшим ковром нейлоновых зонтов. Ян привычно сидел в рассохшемся кресле напротив окна и смотрел в безнадёжно закрытую дверь, почему-то не уходя, хотя и зная, что никто из неё не выйдет. Никто важный для него. У подъезда паркуется грязно-жёлтый автомобиль с кривой надписью, призванной проинформировать, что это такси. Ян тупо смотрит на заляпанные номера, лениво гадая о том, кому же в этом районе по карману подобная «роскошь». И едва не упускает тот момент, когда из подъезда, бережно придерживаемый Сун Ланем, выходит Синчэнь и осторожно садится в подъехавшее авто. Ян едва ли удерживает себя, чтобы дождаться пока они уедут. А затем со всех ног бежит к собственному безымянному транспорту, про себя повторяя одну единственную фразу: «Лишь бы не упустить». Но он зря беспокоится. Приехавшее такси едва ли может развить приличную скорость, а потому он настигает его уже в следующем квартале, отставая на безопасном расстоянии и не сводя глаз. Здание больницы он узнаёт ещё издали, а потому беспокойно хмурится, когда Син направляется в него, всё так же поддерживаемый под локоть верным Сун Ланем. Яну хочется рычать, кричать на всю улицу о том, чтобы тот не смел даже прикасаться к Синчэню. Что это его, Яна, право, и больше ничье. Но он лишь остаётся угрюмо сидеть на месте, сжимая хлипкую пластмассу руля, чувствуя, как липнет к пальцам неприятный материал. Когда всё то же такси, спустя около часа, вновь увозит своих пассажиров, Ян не отправляется следом за ним. Он выбирается из неудобного салона, громко хлопая проржавелой дверью, и ровным шагом направляется к дверям, из которых меньше минуты назад вышел Синчэнь. Он не обращает внимания на вновь усилившийся дождь, просто идёт вперед, топя новую обувь в грязных разводах луж. Плевать. Девушка на регистрации всё так же безразлична, а врач, осматривающий Синчэня, всё так же дёшево готов продать врачебную тайну. Ничего нового. Просто жизнь. Ян едет домой, мало что замечая за пеленой воды на лобовом стекле. Как он не попал по дороге в аварию — загадка. Или же просто прихоть судьбы, называйте как хотите. Это безразлично. Тот случай, когда Сина сбила машина несколько месяцев назад. Перед тем, как всё полетело в тартарары. Почему Ян тогда не настоял на том, чтобы всё же увести его в нормальную клинику в тот же день? Почему поддался на уговоры, и не послушался голоса здравого рассудка. Если раньше Синчэнь просто плохо видел окружающий мир, смотря на его словно сквозь водную муть, то теперь из-за вновь полученной травмы, плюс «сильного нервного потрясения», как сказал тучный доктор, всё усугубилось. За это время, что Ян, как последний идиот, глупо наблюдал издалека, Синчэнь практически перестал различать окружающее, едва ли отличая свет от тени. «Ещё месяц в таком темпе и процесс станет необратим. Но увы, в нашей клинике нет необходимого оборудования, а…» — старикашка бессильно развёл руками, так и не закончив предложение, но Ян и так всё понял. У него просто нет денег на то, чтобы оплатить необходимую операцию. Не важно, насколько ты хороший человек, жизнь будет распоряжаться тобой так, как ей заблагорассудится. Так что — либо смирись, либо бессмысленно барахтайся, стараясь плыть против течения. Бесполезное занятие — этот поток слишком силён, чтобы бороться. Ян сидел в своей опустевшей квартире — всё вещи давно собраны и переправлены, остался лишь небольшой чемодан с самым необходимым. Он смотрел в широкое панорамное окно во всю стену, слушая жалобный вой сбрендившего ветра, который разбивал о равнодушное стекло крупные капли. Яну и самому хотелось выть, но он молчал, вертя в подрагивающих пальцах холодный металл телефона. Звук входящего вызова прозвучал негромко и яркий свет экрана заставил зажмуриться. Ян быстро взял трубку, не читая имя абонента — был только один человек, чей звонок мог поступить на этот номер. Голос Яна был хриплый, простывший, слишком похожий на холодную бурю, бушевавшую снаружи. Решительный. Исполненный смирения с неизбежным… с необходимым. — Всё готово? — только и спросил он, а услышав утверждающий ответ — отнял трубку от лица и поднялся. Он взял ручку чемодана, не заботясь проверкой того, что мог что-то забыть. Самое важное уже везут в давно подготовленное место. Да и ему самому уже пора ехать.