Когда я закрываю глаза

      Самуэль испытывает крайне необычное чувство: вся его голова будто горит, пронизанная сотнями датчиков. Ему кажется, что через абсолютно каждый провод проходит ток. Да еще и с каким большим напряжением! Ощущение такое, будто каждый датчик тотчас готов расплавится, не выдерживая нагрузки. Пациент понимает, что все это — одна лишь иллюзия нервной системы, ведь УДР-52 давно сломан, но в тот же момент Самуэль отмечает свой парализующий шок, испуг, нагрянувший совершенно случайно. Его взгляд не сдвигается с места, прикованный к противоположной стене; язык не поворачивается, и даже легкие не в силах вздохнуть — Самуэль задыхается; мышцы беспорядочно напряжены — это видно по их совершенно случайным сокращениям. Тело испытывает встряску уже второй раз за сутки, и Самуэль чрезвычайно напуган этим. Он взволнован и своими повторяющимся «тиками», и обеспокоенностью врачей, нервно копошащихся вокруг него, и внезапным уходом своих знакомых: во-первых, психиатра, а во-вторых Джеймса и Томаса. «Еще и Мишель куда-то убежала, — в нарастающей панике думает Самуэль. — Беда! Вот бы остановить это самому».       Он слышит: — Самуэль! — говорит механический голос.       Пациент дергается, резко поворачивая свою голову назад. Не находя никого, он вертит головой снова, но уже в противоположную сторону и опять никого не замечает. Краем уха он отмечает похрустывание проводов с их обгоревшей изоляцией, уже спаянной с волосами и кожей, но его по прежнему волнуют лишь те странные отголоски УДР-52. Его больше ничего не тревожит, только остаются с ним эти назойливые голоса. — Самуэль! — навязчиво повторяет голос в очередной раз, но уже чуть замедляясь.       В голове Самуэля эхом раздается его то и дело повторяющееся имя. Пациент настороженно оглядывает толпу врачей, начиная подозревать в их работе что-то неладное. Грозным взглядом насуплившегося ребенка он хмурится в сторону подошедших Мишель и Джеймса, сжав с силой свою челюсть и рывками сбрасывая с себя уже измятое покрывало. — Вздор! — кричит один врач. — Опять? — спрашивает второй, искренне удивляясь. — Чертово устройство, — почти шепотом комментирует третий.       Рука Самуэля стремительно движется к его лицу, аккуратно следуя пути шея-подбородок-глаза-лоб-волосы. Перед глазами застыла белая пелена, напоминающая дымку, появились «искры» и «звездочки». Большим пальцем, отставленным прямым углом ко всей ладони, Самуэль с напором проводит по своему выступу на шее, отчетливо ощущая прикосновение. Глотает — также чувствует ненавязчивое движение гортани. Он остается наедине только со своими чувствами и ощушениями. Регулярно сбриваемая бородка царапает, чуть покалывая подушечки пальцев. Рука тянется уже дальше, и указательный палец упирается в угол челюсти. Он немного задерживается на стыке, но тут же соскальзывает вверх и движется дальше, утопая в щеке. Рука чувствует еле заметные скулы, цепляется за нос и ощущает на нем только что проступивший от волнения пот. Холодные капельки блестят на щеках, лбу и носу, попадая маленькими порциями в глаза, отчего те пощипывают и сами по себе жмурятся. — Что происходит? — слышится взволнованный голос Мишель.       Самуэль, нахмурив брови, пытается вглядеться вдаль, но в его неясном сознании все плывет. Ему кажется, что медсестра обращается к нему, поэтому он трепетно пытается найти девушку; ее нигде нет, только теперь же и ее голос вперемешку с механическим лязгом неподалеку шепчет неразборчивые слова. Самуэлю это решительно не нравится. Он насторожен до крайности и чуть что готов сорваться в сию же минуту. Самуэль хочет внимания. — Эй? — робко спрашивает он в пустоту, совершенно дезориентированный в пространстве.       Он чувствует: вокруг него что-то происходит; это, по его мнению, непременно должно оказаться чем-то важным.       Рукой Самуэль забирается в свои густые спутанные черные волосы и неосторожно царапает ладонь об один из оголенных датчиков, сдирая по пути зачерствелую корку крови. На смену загустелой крови из раны головы приходит новая царапина, но уже на ладони, и свежий алый поток опять увлажняет волосы. Теперь они снова отливают бордовым.       Ни с того, ни с сего Самуэлю приходит совершенно необычная мысль: зачем-то взять именно белую подушку, тихо-мирно лежавшую за ним, почти не использованную и гладко выглаженную; зачем-то именно ею промокнуть образовавшуюся рану и зачем-то именно кинуть ее обратно за свою спину, как ни в чем не бывало облокотившись на нее всем своим телом чуть позже. У него буквально руки чешутся исполнить это желание! По началу тело его не слушается — так это и без того понятно в таком-то состоянии. Самуэль делает усилие над собой, почему-то совершенно неожиданно вскакивая с кушетки, и этому даже удивляются. Никто такого внезапного движения не ожидал. Кушетка отлетает от него, катится некоторое время на своих колесиках и останавливается через несколько метров неподалеку. Самуэль оставляет ее незамеченной для себя по началу. Лишь только потом он начинает поворачиваться, чтобы взять подушку, и… — Где? — вскрикивает он удивленно; в его голосе чувствуется обида вперемешку с детским любопытством. …выставляет перед собой обе вытянутые руки, чуть наклонившись, про себя повторяя один и тот же вопрос.       В операционную заходит Томас с довольно угрюмым видом. От замешательства он делает одно очень непроизвольное движение, которое уже начинает напоминать привычку: осторожно прикасается к своему родимому пятну на лице и тут же бросает руку, пытаясь больше не трогать то место. Томас недоволен происходящим.       Длинными, уверенными шагами он подходит к Самуэлю и хватает того за плечо. Больной послушно поддается движению и выпрямляется, заодно увидав кушетку с лежащей на ней подушкой. Он уже собирается идти вперед за ней, как только его с новой силой дергают — Самуэль разворачивается прямо лицом к лицу к Томасу. Тот грозно оглядывает больного нетерпеливым взором, а уже после переводит свое внимание на собравшихся, ясно показывая, что менталитет окружения его никак не устраивает. — Оставьте нас наедине, — строго говорит Томас присутствующим, уже вымотанный напрочь совершенно необдуманными выходками Самуэля.