Когда я закрываю глаза

      Сквозь затуманенное небо появляются яркие звезды, то и дело скрываясь за пролетающими облаками. Мелькая, они создают некое странное впечатление, будто бы сейчас люди находятся в какой-то миниатюрной и волшебной шкатулке, ослепленные блеском драгоценных камней. Низкие, но совсем неплотные облака отражают лунный свет, неторопливо застилая небосвод. На главной площади появляется какой-то священнослужитель в дорогом, расшитом костюме. Жители никогда прежде его не видели. Разинув рты и широко распахнув свои чистые, наивные глаза, они внимательным взглядом изучают ученого человека, вероятно ожидая от него чуда. Епископ тяжело поднимает ногу на несколько деревянных ступенек. Деревянная опора неприятно скрипит под тяжестью его тела. Сотни людских голов устремляют свое внимание на него, завороженные происходящим.       Люди собираются со всего города. Редкие сорняки, упорно пробивающиеся сквозь мощеную дорогу, колышатся на ветру в такт людского движения. Плиты, аккуратно выложенные прежде, сбиваются ногами. Толпа все собирается и собирается, поэтому многие решают подобраться поближе, не обращая внимания на возмущенные возгласы других. Поднимается пыль, и грязная улица становится уже полностью захламлена народом абсолютно всех сословий и возрастов. Мужчины обращают внимание на свою испорченную обувь, успевшую затоптаться другими; дамы двумя руками поддерживают свои пышные, наложенные друг на друга каскадом юбки, оберегая свои подолы от чужих ног, по-старомодному оттопырив мизинцы. Многие отмечают про себя, что могут упасть, но им не позволяет толпа: чуть поддаваясь вперед, любой врезается в ближестоящего человека, запуская цепную реакцию по порядку; стоит одному хотя бы слегка навалиться на другого, как по толпе прокатывается «эффект домино» и так далее. Каждый дышит другому в затылок, то и дело подскакивая на носки, чтобы увидеть выходящего к народу епископа.       Епископ начинает свою речь громким голосом, выставляя перед собой специально подготовленный документ: — Теперь мы можем быть счастливы! В эту Вальпургиеву ночь¹ 1589 года согласно постановлению епархиального суда Кведлинбурга² я провожаю этих людей в последний путь, — важно объявляет он, даже не смотря на собравшихся жителей. — Эти 137 человек связали свою жизнь с дьяволом — посмотрите на это сатанинское отродье!       Старик неуклюже выставляет перед собой руку, представляя перед народом тех самых ведьм и колдунов. С некой усмешкой он оглядывает выходящих на помост, старательно не замечая их искореженные тела, пострадавшие в результате многочисленных пыток. Почти у всех видны последствия сдавленных кончиков пальцев. У слишком смелых и напористых, конечно, ногти прогнулись назад и треснули, но во всяком случае особо внимательные наблюдатели могут заметить и другие, уже более изощренные следы пыток. — Суд постановил, что по статье 58-й «Каролины»³ о расследовании дела о колдовстве, из чего следует отрывок: «…проводить ли допрос с пристрастием (то есть под пытками), смотря по подозрению, часто, долго или коротко, сурово или не слишком, решать доверено судье доброму и разумному» и так далее, что выполнено было неукоснительно и непреклонно… Смею заручиться и сообщить, что все уличенные в колдовстве сознались доверенному судье и добровольно принимают смерть во благо покаяния, признания своих ошибок и прочего, и прочего, — говорит он, не углубляясь во все тонкости дела, складывая документ обратно.       Епископ непринужденно прокашливается в свой расшитый золотыми нитями и драгоценными камнями рукав, а после продолжает своим хриплым голосом: — Да здравствует католическая церковь, наставляемая Господом, и да низвергнется колдовство со всеми его проявлениями, — заключает он, сложив свои пальцы, чтобы окрестить себя и виновных. — Аминь.       Кажется, что вот-вот перед толпой собравшихся людей тотчас начнется шоу. Все в ожидании: некоторые ждут крови; другие, скрывая свои лица под огромными шляпами и капюшонами, пришли только для того, чтобы проститься со своими знакомыми; кто-то же наблюдает это лишь из-за чистого и невинного любопытства с такой же обыденностью, как до этого они ходили к друзьям в гости, — у всех разные мнения на этот счет.       Толпа молчит, робко поглядывая на приготовленный незажженный костер. Люди понимают, что любое неверное движение может трактоваться как ересь, и лишь самые смелые и безрассудные позволяют себе нервное, но все-таки негромкое всхлипывание. Остальные же вынуждены в страхе сжимать свой рот и горло, чтобы оставаться незамеченными, то и дело подавляя плач и скорбь.       Виновных ведут колонной через епископа. Тот показательно делает исключение для созерцающей толпы и окрещивает в последний раз каждого колдуна и каждую ведьму, чтобы повысить свой авторитет в глазах наблюдателей. Но он это делает не только для этого!…       Теперь в его взгляде прочитывается чрезвычайная осторожность. Все его внимание переключено на ладони виновных, прямо на раздавленные пальцы. Превозмогая свою отвратную брезгливость, он начинает мысленный счет: «Первый — нет. Второй — мужчина. Третий — не то, — неторопливо рассуждает он, полностью сосредоточенный. — Четвертый — ребенок. Пятый… Нашлась! Да».       Епископу теперь предстоит начать отыгрывать роль.       Он внимательным взглядом актера с ужасом оглядывает рядом стоящую девушку, затем напускает на себя чрезвычайную важность и громко вскрикивает, как бы обращаясь к толпе: — Боже! — дрожащими губами он важно говорит свои заученные наизусть слова. — Это неприемлемо… — будто бы в смятении говорит старик чуть тише. — Я вижу в Вас чистую душу! Позвольте, ошибка была допущена моими подчиненными… Это ужасно…       Такими же дрожащими руками епископ обхватывает холодную ладонь девушки, впиваясь ей в руку своими тонкими, худыми пальцами. На заплаканном женском лице проступают искренние слезы. Все ее скрюченное, неправильно изогнутое тело дрожит, и наивные глаза смотрят исподлобья на священника. Она не может выговорить ни слова, уже привыкшая молча повиноваться перед доверенным судьей, проводящим над ней пытку днем ранее. Будто верный пес, она ожидает своей участи и робко взывает к Богу в своих мыслях о помиловании. Епископ округляет глаза, показывая весь свой напущенный ужас, и резким движением поворачивается к толпе. Народ удивлен такой неожиданной сменой событий.       Все это сопровождается разгорающимся костром, недавно зажженным, и криками людей, что уже приговорены к смерти без права помилования. Костер разгорается быстро. Мощные, крупные искры отлетают от него в ночное небо, и жар огня обдает теплом абсолютно всех собравшихся.       Рыжеватое пламя играет бликами на лицах присутствующих. На лбу и щеках только что помилованной девушки проступает пот, когда она поворачивается назад, прямо к только что разожженному костру, туда, где она бы могла оказаться несколькими минутами ранее. Огненное пламя освещает ее лицо, аккуратно очерчивая своим красным свечением огромные синяки под глазами фиолетового цвета, впавшие щеки с ярко выраженными скулами, на которых отсутствует здоровый румянец, и тонкие пересохшие губы с отчетливыми белыми трещинками. В крупных слезах можно увидеть отражение костра — они буквально стали огненно-рыжими на фоне ночной темноты.       Девушка не отрывает своего взгляда от костра, завороженная представлением. Она оглядывает тела, привязанные к колу, и с робким сочувствием наблюдает за лицами людей, заживо сгорающих. Лишь спокойствие и счастье можно увидеть в их слабых, уже ничего не чувствующих лицах, и кажется, что они даже рады покинуть этот мир, в котором они всего только за несколько дней перенесли столько страданий, сколько бы не пожелали бы никому.       Епископ резким движением поднимает руку вверх, чтобы собрать на себе побольше внимания. — Я хочу сказать, что…